Роман Литван. Прекрасный миг вечности

Том 1

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава десятая

Юре казалось, он все понимает, о чем говорит Алик. Слова были просты и понятны. На самом деле он не понял ничего, а в ту малость, которую он понял, он все равно вложил иной смысл, совсем не то, что имел в виду Алик. Он стоял и держал велосипед, ожидая, когда Алик напишет записку.

— Ты, главное, не забудь и не перепутай, — сказал Алик. — Войдешь, отдашь Зине и сразу выходи на улицу, и мы с тобой тут же уедем. Если ее нет дома... Зины нет дома, понимаешь?.. Никому другому письмо не отдавай. Вернешь его мне.

Юра кивнул. Он не стал выяснять, зачем не пойти и просто и спокойно не поговорить с человеком. Да и не надо было никуда идти. Зина жила почти рядом с ними, через один квартал по Просторной улице, на углу с Бунтарской, и, выходя из дома, можно было по нескольку раз в день увидеться с нею. Он понимал, что между Аликом и Зиной происходит что-то важное и особенное, и он догадывался, что в таком деле приемы общения тоже должны быть особенные.

Алик освободил место на верстаке, присел на деревянный чурбан, и Юра с любопытством наблюдал за ним, как он берет лист писчей бумаги, аккуратно складывает его пополам и, чтобы место разрыва получилось ровным, долго и осторожно водит пальцами по сгибу. Алик положил бумагу на доски и еще несколько раз провел по сгибу ногтем. Потом он взял в руку вечное перо, его губы пошевелились, перекосив лицо, нахмурились брови, и лицо его сделалось задумчивым и мрачным. Он без задержки написал несколько строк, отбросил ручку и, сложив листок, поднялся и сунул его в карман брюк.

— Поехали, — сказал Алик. — Вперед!.. Свистать всех наверх! — сказал он бодрым голосом, но глаза его не улыбались.

Они выкатили велосипед за ворота. Юра сел на раму, они поехали, удерживая неустойчивое равновесие, и Юра ощутил неровное дыхание Алика на правой щеке. Алик выехал на Халтуринскую улицу, сделал разворот, низкое солнце заставило их зажмуриться, и они, оставив его за спиной, медленно покатили обратно по Просторной улице, мимо своего дома, мимо дома Славца. Было душно и жарко. Славец, Геббельс и Слон остановили игру и проводили их взглядом. Возле дома Мишки Гофмана Алик так сбавил скорость, что они почти встали на месте, и Юре казалось, они вот-вот свалятся, рухнут на землю, несмотря на балансирование корпусом и манипуляции рулем. Юра инстинктивно вцепился в руль, лишая его подвижности. Он заклинил его намертво, и Алику не оставалось ничего другого, как подставить ногу, в последний момент перед падением принять на себя тяжесть велосипеда и Юры.

— Алик, подходи. Побеседуем. — Старший брат Мишки Наум и еще один из друзей Алика, которого Юра знал в лицо, стояли у забора и, перестав разговаривать, смотрели на велосипедистов. — Давно мы с тобой не виделись. Здравствуй.

— Здравствуй, — сказал Алик. — Целых два дня... Или, может, один?

— Здравствуйте, — сказал Юра.

— До свиданья, — сказал собеседник Наума и посмотрел на часы. — Заболтался. Я ушел. Счастливо.

— Счастливо, — сказал Наум.

— Счастливо, — доброжелательно и небрежно сказал Юра.

Наум рассмеялся и потрепал Юру по волосам.

— Ты в одном классе с моим братом учишься? — сказал он.

— Во втором дэ, — сказал Юра. — Нет, что я?.. Теперь в третьем дэ.

— Ясно, — сказал Наум. — Алик, ты что-нибудь решил?

— Вот. Разъезжаем с приятелем. Путешествуем.

— Ну, а если серьезно?

— Серьезно? — В глазах Алика появилось выражение отвлеченности и закрытости, он покачал головой и некоторое время стоял молча, внешне спокойный, будто наедине с собой он хорошо и полностью расслабился или заснул. — О чем вы говорили с Вадиком?

— Он сдал второй экзамен. Вернее, три экзамена, но результат третьего он будет знать завтра.

— Ну, что ж...

— Ты его не любишь? — сказал Наум.

— Не люблю.

— За что?

— Есть причины, — сказал Алик.

— Он тебе ничего не сделал, — сказал Наум.

— Принципиальные причины, — сказал Алик. — Он из породы людей, которые мне ненавистны. Но не подумай, его я не ненавижу. Просто не люблю.

— Он хороший парень.

— Возможно.

— Он хороший и трудолюбивый парень. Чего ты хочешь от него? Он работает, трудится. У него нет дяди министра. Он сам трудится.

— Знаю, — сказал Алик. — Но я все равно его не приемлю. Не приемлю такую психологию, такой взгляд на жизнь. Он пустой. Его ничто в мире не интересует. Кроме собственной выгоды.

— Если бы все стали поэтами и стали бы работать над своим совершенством, и думать о прекрасном, и искать прекрасное... Кто бы тогда работал? Жрать бы нечего было!.. Жизнь бы прекратилась!

— Ну, и хорошо.

— Что хорошо?.. Что хорошо?..

— Не будем больше говорить о Вадике. Мы не в первый раз говорим о нем.

— Но как раз сейчас, — сказал Наум, — мы и не говорили о нем. Ты мне не ответил.

— Я ведь тебе уже объяснял. Он пробивной, энергичный, практичный, деловой, расчетливый, думающий только... Нет, это слово для Вадика неподходящее. Заботящийся только о собственной выгоде, о собственной пользе, о своих удобствах, осторожный, подлый. Выгодолюб... Конечно, такой, как он, может быть героем, открывателем. Потенциально он подлец. Убийца. Предатель.

— Это что, новая формула Александра Быковского?.. Вадик — убийца. Дурак ты.

— Ты не понял мою мысль... Ни черта ты не понял! И никогда не поймешь!.. Никто никогда меня не поймет. Да и не хочу объяснять. Жарко. Он мне чужой. Мы просто разной породы. Мы разные люди. Тебе ясно? Ты понял меня? И хватит, милейший друг мой Наум. Хватит, прошу тебя... Что у тебя с экзаменом?

— Ну, и что из того, что вы разные, — сказал Наум. — Кто-то должен поступать в Бауманское училище. Кто-то должен там учиться. Быть инженером, создавать технику... Оттого, что вы разные, не следует, что он плохой...

— Что у тебя с экзаменом? — спросил Алик.

— С экзаменом. — У Наума был вид человека, который бежал и споткнулся и в первый момент не может понять, правда ли, что он споткнулся и упал или он еще продолжает свой бег. — С экзаменом ничего. Пока все хорошо. За рисунок у меня «хор», а за этюды... Поставили «отлично». Сейчас начались обычные предметы. Школьные. Не знаю... Поживем — увидим.

— У тебя талант, — сказал Алик. — И тебе повезло, что талант твой именно в той области, в которой ты сможешь свободно, без помехи проявить себя. Завидую тебе. И рад за тебя. Тебе можно ни о чем постороннем не думать. Только работать и работать. Развивать свой талант. Работать над собой... Мечта идиота... Не надо лгать. Не надо подличать. Не надо изменять самому себе и отказываться от собственного мнения. Мечта! Как в сказке... Наум, самые лучшие мои пожелания.

— Спасибо. А ты... Алик, ты никуда не поступаешь?

— Нет.

— Что ты будешь делать?

— Не знаю.

— Но все-таки... Что-то ты решил.

— Не знаю.

— Не нравишься ты мне. Был у нас с тобой Валера. Нет его. Было нас трое...

— Он поступил так, как считал нужным.

— Да, — сказал Наум. — Он поступил, как считал нужным... Если ты не поступишь в институт, тебя забреют в армию.

— Ну, это через год. Год у меня еще есть в запасе.

— Бывает летом призыв.

— А что ты прикажешь мне делать? — сказал Алик. — Я не живописец. У меня нет таланта художника. Ты можешь писать природу, портреты... Ты можешь творить по велению сердца...

— Кто тебе мешает творить?

— Литература — не живопись.

— Конечно, — сказал Наум, — литература не живопись, но в принципе какая разница? Если у тебя есть способности, если тебе при этом есть что сказать...

— Я не понимаю... Ты совсем не понимаешь, где ты живешь? Как ты живешь? На каком ты свете живешь?

— Не надо быть пессимистом, — сказал Наум.

— Да брось ты!.. Пессимистом... Оптимистом... Чушь! Газетные штампы... Надо уметь трезво анализировать природу вещей. Трезво и правдиво, по крайней мере, наедине с собой правдиво... Не зарывая голову в песок, как страус...

— Неужели ты думаешь, что я с тобой говорю иначе, чем наедине с собой?

— Не придирайся к словам, — сказал Алик. — Понимаешь ли, Наум, мы живем с тобой в такое время, когда писатель не может писать то, о чем хочет. Ты же видишь, что происходит в нашей, с позволения сказать, литературе. Отрицательные герои и положительные герои. Просто человека нет. С его переживаниями, душевными порывами и срывами, мечтами, тоской... Нет. Ничего нет, даже внутреннего мира нет в человеке, только положительные герои и отрицательные... Одно из гениальных изобретений нашей системы. Положительный — хорошо, отлично, подражайте ему. Отрицательный — всеобщее осуждение, и никаких полутонов, никаких нюансов! Не все любят читать, но у того, кто читает, пусть мозги организуются так, что если потом ему скажут, что Иванов, Петров, Сидоров отрицательные люди, — значит, их надо осудить и покарать, и не то что пожалеть о них, задуматься о них не стоит... Я реалист. Я могу создавать образы реалистичные, в реальной ситуации, живые образы, думающие и говорящие о реальных вещах. Например... О том, что могут забрить в армию, а это нам с тобой нежелательно. Что человек хочет жить как человек, мечтает о водопроводе и паровом отоплении. Что твой хозяин дядя Захар мечтает работать полегче, а получать побольше. И с вас содрать побольше... Все мы хотим иметь любимого человека... и чтобы нас оставили в покое с этой муштрой, с этой однообразной долбежкой!.. Из всего того современного писательства, которое мы читаем, можешь ли ты найти хоть одну нормальную страницу?.. Один нормальный разговор?.. Военные произведения я не трогаю. Война есть война. Но сейчас наступило мирное время, и военная тематика уходит в прошлое... О войне я тоже мог бы сказать кое-что... По-своему сказать. Грандиозная, космическая трагедия... в ней много сторон, много уровней. Могут быть различные аспекты ее отображения. Нам с тобой в сорок первом было тринадцать. Я все отлично помню. И знаю на десять лет вглубь... туда, в предвоенные годы... Ты понимаешь?.. Но у меня моя тема, мой стиль. Я воспитан на лучшей классике. Пушкин, Лермонтов, Гейне, Блок... Анатоль Франс с его человечным скептицизмом. Стендаль. Даже Горький наш, который сказал золотые слова, что никогда не был патриотом. Ура-патриотизм, тупые оптимистичные настроения — не для меня. Не для меня, ясно тебе? И я имею право на свои идеи и свой творческий путь! С точки зрения законов общечеловеческих я имею такое право! Но сейчас здесь, у нас... Я не могу и никогда не пойду на компромисс с совестью.

— Максималист. Вот ты кто. Ты в отношении самого себя максималист. — Наум с уважением и беспокойством смотрел на Алика. Он отвел глаза в сторону, пряча от него свое настроение, и по-гусиному покрутил загорелой шеей.

— Ты помнишь, — сказал Алик, — я тебе рассказывал про человека, который недавно демобилизовался? Помнишь? Он мне рассказал, что было в Крыму в сорок четвертом... После освобождения. Так что же ты, сукин сын!.. Кто-то должен помнить все это. Не забывать. Думать об этом. Иначе человек прекратится, а это пострашней прекращения жизни, которое так тревожит тебя, дорогой мой, любимый и премудрый карась Наум.

Наум по-гусиному покрутил шеей. Юра присел на корточки, испытывая острое чувство голода и отупение от голода и усталости.

— Это так, — сказал Наум. — Разве я?.. Это так. Но меняются времена.

— Меняются, — сказал Алик.

— Времена меняются, — сказал Наум. — К лучшему меняются.

— Может быть, — сказал Алик.

— Ну, ясно, — сказал Наум. — Ты, конечно, не веришь в перемены. Ты думаешь, что все перемены могут быть только к худшему. — Он говорил и страстно верил в свои слова. Чтобы жить, и жить радостно, он должен был верить в лучшее будущее. Его еврейская принадлежность, вековые притеснения его народа, невзгоды и обреченность народа, ожидание новых несчастий и в будущем еще худших несчастий, беспросветность существования и постоянный страх перед лицом жизни — странным образом проросли в нем неистребимой любовью к жизни и верой в светлое счастье человека. Он верил в будущее, он верил в счастье, и это было то самое, что он, наряду с фанатизмом правдоискательства и логичности бытия, унаследовал от многих поколений предков, предназначенных к полному уничтожению и выживших и сохранивших свою веру вопреки всему. — Алик, ты, конечно, умный человек. Но прости меня... Зачем же так мрачно?.. Ты знаешь гораздо больше меня, и твоя способность к осмыслению всевозможных фактов... Мне далеко до тебя. Но...

— Какой панегирик!.. И какое непостоянство. Экий ты, право, сукин сын, Наум. Ты мне давеча сказал, что я дурак. Теперь говоришь, что я умный. Когда же ты лгал?..

— Шутишь? — сказал Наум. — А мне страшно за твой пессимизм.

— Не надо ни-че-го страшиться. Бери пример со слабого и чувствительного поэта, — сказал Алик.

— Ты не слабый, — сказал Наум. — Ты витаешь в облаках. В этом твоя слабость.

— Человек может все пережить, — сказал Алик. — Кроме собственной смерти.

— Витаешь в облаках, — сказал Наум.

— Пусть я дурак... С точки зрения практичных и расчетливых выгодолюбов я дурак. Непрактичный, глупый растяпа. Прекрасно!.. Таковым я и пребуду до скончания века. Если хочешь, Наум, в этом счастье моей жизни. Быть свободным от всех забот о своей выгоде. Счастье...

— Будто бы... Это тоже своего рода эгоизм... Если ты не поступишь в институт, тебя забреют в армию.

— Ну, опять, — сказал Алик. — Опять ты сел на своего конька.

— Но объясни, наконец, почему ты не хочешь пойти в Литинститут, или на филологический факультет, или на журналистику... Образование тебе надо получить, или не надо?.. Или в технический вуз. Какая разница? Так или иначе, тебе нужен материал для твоей работы. Не можешь ты высосать его из пальца!..

— Мне надоело, — сказал Алик, — нищенствовать. Технику я терпеть не могу. Черчение... ты же знаешь... Я не хочу, чтобы меня засосала текучка. Не успеешь оглянуться, как засосет, стоит лишь притронуться... Самое страшное — засорение мозгов. Чтобы чего-то добиться, нужно работать и не отвлекаться, понимаешь ли, на посторонние дела. Только от планомерной, каждодневной работы может быть толк. Ты прав, Наум, образование нужно. Мне нужно учиться и учиться. Для этого нужно свободное время. Самое для меня правильное найти какую-нибудь непыльную работу... Заработок... Тогда я мог бы вечером, не говоря о выходных, сидеть в Ленинке, заниматься... В Литинститут я бы хотел пойти. Не могу. Дело не в том, что не хочу, а не могу. Не могу идти против совести. То, как я пишу, не подходит для наших журналов. Не подойдет и для них. И не в стиле дело, не в уровне... Идейная сторона... Я пробовал зажаться на время и сделать что-нибудь ходовое, идейное... то есть безыдейное. Получается дрянь... заурядная дрянь!.. Чтó я пишу и точка зрения — вот что не подходит. Они никогда не станут меня печатать. А я никогда не стану подстраиваться под их требования. Замкнутый круг. Времена, конечно, меняются... И не такой уж я пессимист, как ты не такой практичный и трезво, по-деловому мыслящий субъект, каким ты пытался предстать сегодня перед нами. Меняются времена. Но может так получиться, Наум... Не дай Бог, чтобы я оказался прав... Может получиться, что для нас с тобой сегодняшнее положение вещей практически будет вечным. Век-то у нас не сто лет. К сожалению. Может быть, Юре повезет больше. Или его детям.

— Да... Упрямый ты человек, — сказал Наум. — Настырный и упрямый.

— У меня есть цель в жизни. Одна-единственная цель, другой нет.

— Ты думаешь, — сказал Наум, — что если ты начнешь работать, тебя не засосет текучка... Она тебя еще сильнее засосет, чем если бы ты учился в институте. Такой немаловажный фактор, как среда, окружение, будет постоянно давить тебя... Идеалист. Что ж, ты хочешь противоестественно уйти в свою ограниченную скорлупу? Для кого ты будешь писать свои рассказы?.. Складывать в стол? Я не слышал, чтобы за последние две тысячи лет кто-либо смог подобным образом...

— Мы с тобой еще многого не слышали, — сказал Алик.

— Это противоестественный образ жизни. Но даже не в этом дело. Трудиться, творить, и не иметь живого контакта с тем широким кругом читателей, для которых создается результат труда... Искусство для искусства? Такая жизнь — тяжелая жизнь. Просто-напросто человек с его возможностями не способен на такую жизнь.

— Это верно, — сказал Алик. — Против природы не попрешь. Ее не поломаешь, она тебя самого сломает... Но нам только кажется, что нам много лет. Восемнадцать — нам еще жить и жить. Меня держит надежда, что когда-нибудь и я смогу жить открыто и нормально... В моем одиночестве... в моем отторжении — моя трагедия... Что поделаешь, каждому свое. Цели у разных людей разные. Желание славы, богатства, власти. И желание творить, познавать. Желание понять... Каждому свое... Есть два человека. Один огромный и дикий великан, хищный великан... Он хочет схватить, присвоить... Присвоить как можно больше денег, вещей, всякой муры... Одежда, мебель... Что там еще может быть?.. Другой человек хочет как можно больше увидеть, познать, понять... Понять ход и законы мира... Жизнь чертовски красивая штука. Жизнь прекрасная и красивая штука. — Он обвел рукой деревья на Просторной улице, темно-синее закатное небо и багровый отблеск солнечного луча, отраженного в окне дома на противоположной стороне. Он посмотрел на Юру, на Наума, черные глаза сияли, и лицо его было бледное и красивое. — Посмотри на тот дом. На крышу.

— Ярко-красные полосы света на заржавелом фоне? — спросил Наум.

— Да... Как ты думаешь, есть во всем этом какой-нибудь смысл? Хоть какой-нибудь смысл, чтобы хоть какие-то, самые важные цели получили оправдание?..

— Не знаю... В эти материи не стоит особенно вдаваться.

— Ты никогда не думаешь о жизни и смерти? О смысле жизни?

— Думаю до умопомрачения. Лучше не думать. Может быть, есть какие-то законы... какие-то вечные цели. Нам не дано знать. Но это не значит, что их нет — смысла и целей. Просто нам не дано знать.

— Кто-нибудь будет знать? — спросил Алик.

— Не знаю, — сказал Наум.

— Когда посмотришь со стороны на наш шарик, на эту громаду, которая колыхается и летит в пустом пространстве, неизвестно куда, неизвестно зачем...

— Раз уж нам дана эта жизнь, — сказал Наум, — от нее все равно никуда не денешься.

— Мы не пауки, — сказал Алик. — Пауков посади в банку, и они станут драться, не щадя живота своего. Кто их посадил? Зачем посадил? Надолго ли посадил? Они не думают... Ты подумай, агония человека — это же...

— Конечно, агония, — сказал Наум, вспоминая недавнюю смерть отца. Потом он вспомнил, что год или полтора назад у Алика умерла сестра, проболевшая всю жизнь, у нее был врожденный порок сердца, и Алик жалел ее тем сильнее, чем меньше уделял ей внимания в те времена, когда оно ей было необходимо.

— Мне нужны смысл, цель и оправдание, — сказал Алик.

— Вот как. Цель и оправдание... Смысл?

— Да. Цель и оправдание, и смысл. Весь мир со всеми его проявлениями и зигзагами — одно только случайное стечение обстоятельств... Веками и тысячелетиями человек, которому нужно, чтобы была какая-то основа... что-то постоянное и неизменное... пытался заморочить себе голову сомнительными доказательствами и рассуждениями. И ни у кого не хватило смелости открытыми глазами заглянуть в бездну. Всё, что мне удалось познать, все изыскания на эту тему кончаются пшиком, лживыми выдумками. Даже величайший Лев Николаевич, великий из великих умов... Он тоже в страхе перед бездной закрыл глаза. А ведь он единственный, кто честнее всех и откровенней всех приблизился к истине. В одном месте у него... кажется, в дневниках... мне показалось, что вот она истина, еще чуть-чуть, одно усилие и... Кажется, еще одно слово, один шаг, и вот она, хватай ее за хвост. Но не ухватил... Испугался. Даже он не ухватил. Ударился в мистику, в самообманы... Религиозная палочка-выручалочка... Если бы человек обнаружил в своем мире что-то постоянное и неизменное, тогда он, пожалуй, смог бы примириться с собственной своей хрупкостью и недолговечностью.

— Ты сам затронул эту тему, — сказал Наум, — ответь мне... По-твоему, наш мир и наша жизнь со всеми ее проявлениями — абсолютная случайность?.. Случайное стечение обстоятельств и ничего больше?

— Случайность.

— Ты так думаешь?

— Страшно, но это так, — сказал Алик.

— Я в это не верю, — сказал Наум.

— Можешь поверить в Бога, — сказал Алик. — В Бога или в черта. Или в нравственный закон, стоящий над миром, вечный и абсолютный, предопределяющий развитие мира. Но тогда тебе придется поверить в судьбу, в рок. Наум, ты фаталист?

— Погоди. Сам человек смертен. Но какие-то законы... какие-то вечные, неумирающие истины есть. Иначе почему люди... вот хоть бы ты отказываешься от удовольствий жизни ради своего идеала. Многие шли на смерть!.. Не шути с этим, Алик. Это сложный вопрос. Человек создал прекрасные, неумирающие творения... Если посмотреть сегодня, сколько имеется шедевров скульптурных, живописных, архитектурных. Я не беру другие области... Я хочу только сказать, что помимо осязаемых творений, которые тоже недолговечны и смертны, есть мысль, истина, мораль... Понятия о прекрасном, о чести, о долге, о дружбе... Это тоже создано людьми, и это не умрет никогда. Возьми один-единственный акт самопожертвования... один из тысяч. Человек спасает ребенка и гибнет сам. Что его толкнуло на смерть? Какое чувство? Зачем он это сделал? По-твоему, случайность и ничего больше?.. Люди сумели вырваться из пределов смертной оболочки. Частица людей, бессмертная, вечная... назови это как хочешь — дух, Бог... неосязаемая, духовная частица каждого человека не умрет никогда.

— Я не спорю, Наум. Неугасимый факел, я так это назвал. Факел, зажженный человеком и передаваемый от поколения к поколению. Я не спорю, человеком созданы прекрасные, гармоничные предметы. Созданы мысли. Открыты истины. Мой факел — это не предметы. Ты прав, предметы, вещи смертны, а мысль бессмертна. Но для того, чтобы факел не погас, необходимо, во-первых, чтобы человечество жило вечно. Чтобы оно развивалось постоянно вперед... Чтобы не было регресса. Знания человека и достижения в области морали, в культуре, его выдумки о прекрасном... все достижения из области абстрактной мысли, которая не подвержена тлению и уничтожению... Неугасимый факел... Мы можем в это верить, коль скоро больше верить не во что. Но не кажется ли тебе, Наум, что это еще одно словесное упражнение на заданную тему? Еще одно сомнительное словоблудие? Которое навряд ли мы с тобой изобрели первыми. Я уверен, кто-нибудь когда-нибудь уже морочил себе и людям голову точно таким же рассуждением. Оказывается, всё новое — хорошо забытое старое. Всего лишь.

— Ничего нет? — спросил Наум. — Ничего вечного нет? Случайность?

— Случайность.

— Тогда, выходит, по Достоевскому... Всё позволено?

— Выходит так, — сказал Алик.

— Можно убить свою мать? И предать друга?.. Вообще все равно, как жить? Провести всю жизнь в постоянном опьянении, в пьяном угаре и в пьяных грезах... Или трудиться, создавать шедевры, делать открытия... Все равно? Одинаково бессмысленно?

— Я думаю, одинаково. Для самого человека неодинаково. Но в плане глобальном, космическом один черт. Человек живет так, как ему нравится. Кому нравится пить водку, пьет водку. Кому нравится заниматься творчеством, занимается творчеством...

— Но это не так.

— Это сложный вопрос, — сказал Алик. — Сложный... Юра, тебя родители не ищут, как ты думаешь? Посмотри, совсем уж темнеет... Чего молчишь? Пожалуй, тебе здорово влетит.

— Не влетит, — сказал Юра. — Я не хочу домой. — Нет, Алик не прав в этот раз, подумал он. Совсем не живет человек так, как ему нравится. Разве папе нравится, что он всегда виноватый и всегда на него все кричат и делают ему неприятности... Даже эта тетя Поля... Бегает смотреть, чего он ест, и бежит рассказать матери. А я... Разве мне нравится, что я маленький, и хожу в школу, а там Кольцов и Бондарев, от одних от них надо бросить учиться, но и дома не слаще... А мама... Как ей надоели все мы... раздражения... Ей надо поехать на курорт, как в прошлом году. Она привезла гранаты и хурму. Есть хочется до смерти, до потери сознания, подумал он и ощутил при этом какую-то особую пришибленную успокоенность. В голове, затуманенной от голода, быстро и легко сменялись странные мысли.

— Ладно, Наум. Давай прощаться. Это такая тема, сто лет можно говорить, и все бестолку. Ты прав, лучше не вдаваться глубоко. Жить, как живется...

— Проклятый вопрос, — сказал Наум, — свихнуться можно...

— Наверно, смысл жизни в самой жизни. Наши крупные и мелкие радости, — сказал Алик, — это и есть самое главное и основное. Наши удовольствия и огорчения, наше счастье... Закаты. Восходы. Красота леса. Дуновение ветра по воде. Прекрасные создания человека и природы. Все верно... Чувство дружбы. Самопожертвование. И наш с тобой разговор, который сам по себе чушь, — это тоже одна из прекрасных граней жизни... Дивный подарок всем нам, людям... Способность говорить и понимать речь — чудесная способность. Ты произносишь слова, а я с большей или меньшей точностью понимаю тебя... Не полностью, но я понимаю, о чем ты думаешь и что чувствуешь. Я произношу слова, а ты с большей или меньшей точностью понимаешь меня. Прекрасно!.. Наум, ты будешь рисовать... писать, прости, писать великие полотна. Такова твоя цель, и в достижении этой цели твое счастье. И ты будешь счастлив, и это и будет смысл твоей жизни... Я буду сочинять стихи и поэмы. Я напишу кучу стихов и кучу рассказов и, может быть, роман... Может быть, составится целая книга или две-три книги. И если в моей книге будет хотя бы одна настоящая страница... страница из разряда вечных, я буду счастлив... Мое счастье и мой крест в том, что я нравственный человек и у меня есть принципы и идеалы... Тупая, серая масса чужда прекрасному, она не понимает, что значит творить, пьет горькую беспробудно... В этом ее счастье и ее крест... Счастье — это и есть смысл. Жить так, как хочешь жить, — это и есть смысл... Но смысл только мой... или только твой. В пределах нашей жизни. Как бы ни жили мы с тобой, кто-то другой, третий... в конечном итоге — это безразлично, бесперспективно, бессмысленно.

— Может быть, ты прав, — сказал Наум. — Может быть, ты неправ. В любом случае... Заметь, в любом... Раз уж нам дана жизнь, прекрасная и красивая жизнь... ты сам изволил так выразиться... Видеть эту красоту и радоваться этой красоте, живя среди нее, мы можем только если у нас есть основа... Если даже на самом деле основы нет, надо ее выдумать и поверить в нее...

— Ты — гений, Наум. Ты — гений-наркоман-софистик-казуистик...

— В крайнем случае, если уж нет другого выхода, надо плюнуть на все дурацкие рассуждения...

— Сверхдурацкие, — сказал Алик.

— ...и просто жить и радоваться жизни. Она стоит того. Стоит того. И ты, Алик, сам то утверждаешь, что смысл жизни в счастье и удовольствии, то опять сам себе противоречишь.

— Зная тебя, — сказал Алик, — я не стану обвинять тебя в чревоугодии, в себялюбии, антипатриотизме, антисоветизме, в раблезианстве, в распущенной тяге к удовольствиям и обжорству... Для некоторых психов удовольствие заключается в отказе от удовольствий. Но это не значит, что если дать им возможность выполнить свое предназначение, они не хотели бы жить в комфорте и изобилии... Юра, — сказал Алик, — если ты еще живой, бери ноги в руки и топай домой.

— Я с тобой поеду, — сказал Юра.

— Стыдитесь, сэр... Вам лень пройти пешком два шага. Вам обязательно и непременно требуется карета... Иди, Юра, иди домой. Серьезно, пора домой. Надеюсь, ты не заблудишься в темноте.

И словно все происходящее в мире подчинено закону совпадений, от угла Халтуринской улицы раздался голос Игоря Юрьевича Щеглова.

— Юра-а... Юра-а... Сы-ын, где ты?.. Ю-юра, иди домо-ой...

— Садись, поедем, — сказал Алик. — Будем оправдываться... Наум, пока. Кстати, старайся поменьше откровенничать с Вадиком. Будь осторожней с ним. Такой продаст и глазом не моргнет.

— Какая разница?..

— Что какая разница?

— Какая разница, продаст он меня или не продаст? Если в жизни нет смысла и... перспективы... И...

— Слава Богу, Наум, у тебя появилось чувство юмора. Только учти, что в плане твоей конкретной жизни это может иметь огромный смысл. Философия... верней, философствование — само по себе, а жизнь — сама по себе...

— Ладно... До свиданья.

— До свиданья, — сказал Алик.

— До свиданья, — сказал Юра, сидя на раме и стараясь найти удобное положение.

дальше >>

________________________________________________________

©  Роман Литван 1989―2001 и 2004

Разрешена перепечатка текстов для некоммерческих целей

и с обязательной ссылкой на автора.

 

Рейтинг@Mail.ru Rambler's
      Top100