Роман Литван. Прекрасный миг вечности

Том 1

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава одиннадцатая

Луна еще не всходила, и на черном небе, как на бархатной подкладке, горела фантастическая выставка разновеликих самосветящихся звезд. Внизу, на земле, была тишина, и была темнота, и велосипедисты медленно ехали по улице, едва различая дорогу, а рядом, в нескольких шагах от них, под непроницаемой завесой был спрятан окружающий мир. Они подъехали вплотную к Игорю Юрьевичу, и тот увидел их и узнал сына.

— Добрый вечер, Игорь Юрьевич, — сказал Алик. — Ругайте меня, я виновник того, что Юра так долго не шел домой. Заговорились.

— Хорош вечер!.. Уже ночь, — недоброжелательно отозвался Игорь Юрьевич.

Ровеснику века было сорок шесть лет. Ночная темнота скрывала, что он упитан и лысеват, но подавленного и раздраженного состояния, в котором он находился, не могли скрыть ни темнота, ни он сам. У него был изнуряюще длинный трудовой день, и только что дома он был угощен очередным скандалом, тоже длинным и изнуряющим, и ему было обидно до тошноты за свое слабодушие, за то, что он злился и как котел, нагнетаемый паром, закипал возмущением, но быстро сбавлял тон и лопался, как мыльный пузырь, и наклонясь к полу сам собирал остатки разломанного стула, признавая полную свою капитуляцию, стремился к примирению с негодующей женой и ради примирения вынужден был согласиться на постыдный поступок, который жег его и душил унижением, жалостью, обидой. Поступок его заключался в том, что он отправил непутевого брата на ночлег к сестре Маше, живущей в центре, несмотря на поздний час, отказал ему в пристанище.

Два главных фактора определяли его характер и линию поведения: слабохарактерность и пунктуальность. Если к слабохарактерности добавить хорошую порцию трусливости и малодушия, боязни любых столкновений, перемешать это блюдо с подливкой из похотливого, на жену направленного чувства, которое постоянно было неудовлетворено, ранило его самолюбие и вновь и вновь терзало его взрывными понуканиями, и он изнывал, изнемогал от страсти, властной не менее, чем жена, и постыдной, как ее поведение, а Софье Дмитриевне была отвратительна его страсть, то ли потому, что он, получая удовольствие, не заботился об удовольствиях жены, а может быть, ей просто ничего не нужно было от него, как от мужчины, и ей были противны чрезмерное внимание и несдержанность; если полученное блюдо, как торт глазурью, облепить с наружной стороны пунктуальностью, любовью к порядку, закоснелыми привычками, привязанностью к старым вещам и неизменному расположению предметов в помещении, то данное кулинарное изделие и будет характером Игоря Юрьевича. Его нутро не давало ему никакой надежды выстоять в сражении с женой, отстоять собственную точку зрения, отвоевать свое желание, и оно же не позволяло укорениться в нем мысли о том, чтобы расстаться с женой. Его нутро, основой которого была слабохарактерность, заставляло его уступать и отступать, но при этом он не мог не испытывать страдания, ибо нарушалось правильное течение его жизни, осквернялись, как в случае с непутевым братом, привычные представления о порядке, расшатывалась и убывала вторая его основа — пунктуальность, которая, будучи наружным, поверхностным слоем, корнями тоже уходила вглубь его существа.

Он был незлопамятен. Он не мог и не хотел долго злиться. Он ни разу не поднял руку на сына, и Юра подсознательно понимал доброту отца. Но уважать отца он не мог. Когда человек не умеет поставить на своем и сам не уважает себя, откровенно и навязчиво обнажая слащавую сентиментальность, ребенку трудно проникнуться уважением к такому человеку. Гипноз домашней атмосферы, благодаря которой Игорь Юрьевич воспринимался как явление второстепенное, малозначимое, и презрительный, пренебрежительный взгляд на отца, перенятый у матери, сформировали мнение Юры. Ему никто не рассказал, а сам он не задумался над тем, откуда взялось их домашнее благополучие, его игрушки, книги. Но Юра понимал, что отец добр и беззлобен не на словах, а на деле, и доброта его подлинная, на редкость беззащитная и подлинная, какие бы причины ни лежали в ее основе.

Юра слез с велосипеда.

— Ну, что ж, — сказал Алик, — до свиданья. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, — сказал Юра. — Алик, а как же письмо?.. Отнести...

— Тс-с. Молчок. Военная тайна. Ты понял меня?.. Не беспокойся, Юра. Все в порядке.

— Спокойной ночи, — сказал Юра, с трудом уходя от Алика к отцу, не только ногами, но и психологически преодолевая пространство, разделяющее общество Алика и домашнюю обстановку. «Зачем он, когда мы выехали на Халтуринскую, повернул в обратную сторону?.. Ведь мы ехали к Зине, подумал Юра. Мы ехали к Зине отдать письмо».

— Какие дни стоят жаркие. Невыносимая жара, — сказал Игорь Юрьевич, обращаясь к Алику и забывая свое недовольство. — В доме дышать нечем.

— Да. Жара...

— Буквально дышать нечем.

— На заводе еще хуже?

— Не спрашивай... Бывали жаркие годы, но такого лета... я не помню. Не помню. Железное здоровье надо иметь. Экватор к нам переместился, не иначе. — Игорь Юрьевич засмеялся. — Вот был бы номер, если бы на экваторе сейчас стукнули морозы или хотя бы нулевая температура, а у нас здесь тропическая жара. Смех!.. Как ты думаешь, для человеческого организма не вредна такая жара, если она продолжительное время воздействует на него?.. Деревья гибнут. Деревья и трава, а то человек...

— Действительно.

— Что? Разве я не прав?

— Неоспоримый факт... Послушайте, Игорь Юрьевич. Вашему Юре нужно физически развиваться. Он отстает от сверстников.

— Ты знаешь, как он любит читать!..

— Это хорошо, — сказал Алик. — Но нужно и физически развиваться. Устройте его в плавательную секцию.

— Что ты?.. Что ты, это опасно. Не дай Бог...

— Совсем это неопасно.

— Плавательная секция, — сказал Игорь Юрьевич. — Какие-нибудь хулиганы, не дай Бог, его утопят...

— Да что вы... Там тренер. Тренер ни на секунду от них не отходит. В бассейне для детей и курица не утонет. Он по колено... Вы не боитесь, что... не развиваться физически, не заниматься спортом — это вредно для здоровья?.. Это тоже опасно.

— Да что ты выдумал, Алик?

— А вы подумайте...

— Хватит. Хватит... Не хочу говорить об этом. Ты не знаешь Софью Дмитриевну... Скажи лучше, как бабушка.

— Бабушка все так же.

— Не лучше?

— Не лучше и... Все то же.

— Тут еще жара. Жара на нее тоже давит.

— Да. Жара...

— Я не припомню, чтобы когда-нибудь было такое лето. Даже на юге так не бывает.

— Я ни разу не был на юге, — сказал Алик.

— Ты никогда не видел море?

— Нет.

— О, море... Сын, ты есть хочешь? Сын... Вот мой сын. — Игорь Юрьевич засмеялся. Он протянул руку, но Юра сделал шаг в сторону, и рука отца не коснулась его. — Молчит... Алик, он с тобой делается тихий и спокойный... Передай привет твоим.

— Хорошо. Спасибо.

— Алик, я к тебе завтра приду.

— Конечно, приходи, Юра. Не забывай меня... Игорь Юрьевич. Вы все-таки подумайте. Для здоровья было бы очень хорошо.

— Алик, ты опять?..

— Очень хорошо...

— Оставь, пожалуйста! — сказал Игорь Юрьевич.

Он взял Юру за руку, и они направились к калитке. Юра мог бы давно убежать домой, не дожидаясь отца, но он не хотел без него войти в дом, чтобы не встретиться один на один с матерью. Жалкие слова, которые он спокойно и безразлично слушал, вошли в его мозг, и он шел за отцом, стыдясь и испытывая досаду. Они перешли темный двор и сени и когда ступили в кухню, навстречу им показалась Софья Дмитриевна. Юра посторонился, не глядя на мать. Она подошла к керосинке, сняла крышку с чугунка. Столовой ложкой она набрала в тарелку порцию жаркого и поставила на кухонный столик. Мельком взглянув на сына боковым взглядом, она подвинула тарелку на то место, которое считалось местом Юры. Отрезала от буханки хлеба, налила чашку чая, и все это вместе с вилкой подвинула к Юре, отводя в сторону виноватые глаза. Юра присел за стол, успокоенный и расслабленный, и ему захотелось начать говорить, возобновить общение с матерью. Но он смолчал. Все молчали, и он тоже молчал. Отец вернулся во двор, вспомнив о неотложном деле, и не было произнесено ни слова ни об ужине, ни о прошедшем дне. Удивительно, что о мытье рук перед едой также не вспомнили. Юра поднялся с места и подошел к умывальнику. Потом он вспомнил о своей библиотеке, встрепенулся и бегом бросился в комнату.

— Ничего почти не испортилось... Ничего не случилось. — Софья Дмитриевна следом за ним вошла в комнату, и он нетерпеливо пробежал глазами ряды книг, которые снова стояли в шкафу, но не в том порядке, какой был привычен для Юры. — Все книги целы.

— Да, целы!.. — с обидой сказал Юра. — А это?.. Это?..

Мертвое молчание было сломано. Они снова могли говорить друг с другом, ссориться, обижать один другого словами, мучить друг друга. Но все это была естественная жизнь, а с мертвечиной было покончено. Юра взял в руки большую книгу, корешок которой треснул по всей высоте и удерживался за обложку одной стороной. Книга испортилась под действием собственной тяжести в тот момент, когда Софья Дмитриевна швырнула ее на пол.

— Ничего. Это можно починить. — Софья Дмитриевна потянулась к сыну, но не отважилась прикоснуться к нему. — Пойдем есть, пока жаркое не остыло. Потом с книгами... Завтра... все сделаешь. Я поставила, а завтра сделаешь по-своему...

— Сонечка, как ты?.. Зачем ты книги-то стала бросать!.. — Игорь Юрьевич, вытирая руки полотенцем, подходил к ним. Он обнял сына и жену за плечи и притянул к себе. — Ну, мир?.. Мир!.. Поцелуемся и помиримся... — Юра не оказывал сопротивления. Его мысли были заняты книгами. — Сонечка, лапушка, поцелуемся?..

Рука у мужа была сильная и крепкая, и Софья Дмитриевна напряглась, отстраняясь от него. Он не пускал.

— Ну, Сонечка... Что ты?.. Один раз. Один поцелуй... — Он тянулся к ней полураскрытым ртом.

— Пусти!.. — Она с отвращением отстранилась от него, взяла обеими руками его руку на своем плече и разжала ее. — Всегда лезешь!..

Она перешла комнату, лицо ее помрачнело. Но она не взорвалась, как обычно. Она сохранила спокойствие, и на лице у нее вновь появилось выражение вины. Она в смущении посмотрела на сына и сказала:

— Юра, поздно... Идем ужинать. Это ты целый день ничего не ел?.. Ты ничего не ел?

— Нет.

— Где ж ты был весь день? — Юра молчал. Софья Дмитриевна терпеливо ждала. — У кого ты был?.. Ю-юра! жаркое остынет.

— Сейчас.

— Скажи ты, отец... — презрительно произнесла Софья Дмитриевна.

— Оставь меня, пожалуйста! — сказал Игорь Юрьевич.

В большой комнате завозилась на раскладушке тетя Поля. Тетя Наташа, утопая в перине, неслышно лежала в маленькой проходной комнате, зажатой между юриной комнатой и кухней; тетя Поля уступила ей свою кровать.

— Ну, хватит, Юра!.. Идем! — строго и спокойно сказала Софья Дмитриевна.

Юра оглянулся на мать, возвращаясь в реальный мир.

— Завтра починим... — Он еще раз потрогал замок, прикрыл дверцы шкафа и пошел на кухню. — Я есть не хочу. Я только чаю...

— Ешь... Не рассуждай, — сказала Софья Дмитриевна. — Аппетит приходит во время еды. Конечно, столько времени не есть...

Юра вяло и сонно поковырял вилкой, нехотя проглотил кусочек коричневой картошки. Потом он подцепил кусочек волокнистого мяса и следом за ним отправил в рот еще кусок картошки, обмакнув его в подливку. Он почувствовал, какое вкусное жаркое, перемешал во рту мясо и картошку, добавил кусочек хлеба, и в нем проснулось желание есть. Он набил полный рот, второпях прожевал и, не проглотив, добавил половину большой картофелины, откусил мяса, хлеба.

— Не спеши, — сказала Софья Дмитриевна. — За тобой никто не гонится... Не будь жадным.

— Где дядя Витя? — спросил Юра.

— Ешь. Ешь, не разговаривай. Он завтра приедет... Смотри, — сказала она мужу, — вот что значит не ел весь день. — Лицо ее повеселело. — Какой аппетит!.. Не надо уговаривать...

— Не ел весь день, — качая головой, с ужасом повторил Игорь Юрьевич.

Над тарелкой поднимался ароматный пар. Юра с большой скоростью поедал жаркое. Обоняние Юры уловило неистребимый запах дяди Вити.

— А где вещи? — спросил Юра.

— Какие вещи? — Игорь Юрьевич, приободрясь, подсел к Софье Дмитриевне и обнял ее за талию. — Поздно, Сонечка. Надо укладываться в постель.

— Вещи дяди Вити, — сказал Юра.

— Завтра... Я же сказала, завтра. — Раздражение мужем невольно прозвучало в ее ответе сыну. Но она сдержала себя.

— Почему он вещи свои увез?

— Приедет твой дядя Витя, провалиться бы ему!.. Заявится завтра.

— А если не приедет? — спросил Юра.

— Ну, я плакать не стану. Приедет, можешь быть спокоен...

— Лапушка, ты, пожалуйста, будь добра, не обижай его больше. Он такой несчастный... Не надо его обижать.

Юра ел, запивая еду чаем. Софья Дмитриевна подошла к нему. Он смотрел перед собой, не замечая смущения матери и ее порыва. Она постояла возле стола и вернулась к печке, присела на табуретку. Потом поднялась и встала посреди кухни.

— Юра, — позвала она сына, выводя его из задумчивости. — Юра, я тебя сильно стукнула днем?.. Больно тебе?..

— Стукнула? — сказал Юра.

— Ну, я ударила тебя...

— Когда?

— Ты не помнишь? — Софья Дмитриевна рассмеялась и, отбросив нерешительность, подошла к сыну и провела рукой по его шее, плечам и спине. — Так ударила... по спине... Чтоб у меня руки отсохли!

— А-а... — Юра вспомнил и тоже рассмеялся. — Ну, это разве больно? Чепуха!..

— По спине ударила? — спросил Игорь Юрьевич, подбегая к сыну, пристально всматриваясь в него и тоже начиная ощупывать ему плечи и спину. — Соня! разве можно? Да что ж это ты?

— Чепуха!.. — сказал Юра.

— У меня самой все сердце кровью облилось...

— Ну, спать!.. Спать!.. — сказал Игорь Юрьевич. — Поздно.

— Мама, — позвал Юра. Он лег в постель, но спокойно лежать не мог. Спина и грудь, и руки чесались, и не было определенной точки, чтобы почесать ее и утихомирить зуд, который от неопределенности казался еще более нестерпимым.

— Что? — спросила Софья Дмитриевна.

— Почеши, — сказал Юра.

— Начинается вечер!.. — весело сказала Софья Дмитриевна. — Где? — спросила она, залезая рукой под одеяло.

— Здесь... Нет, к правому плечу... Еще дальше... дальше... Назад... Ну, мама!

— Здесь?

— Да. Сильнее.

— Я и так изо всех сил.

Юра лежал, задремывая, в блаженной истоме.

— Ну, все? — спросила Софья Дмитриевна.

— Вот здесь почеши. — Он взял ее руку и положил на зудящее место.

— А может, хватит?

— Почеши, — сказал Юра, желая еще раз испытать любовь матери и свою власть над матерью. — Да, да... Здесь.

— Хватит? — спросила Софья Дмитриевна. Юра ничего не ответил. Она услышала легкое дыхание сына, еле уловимое в ночной тишине, и она ощутила ни с чем не сравнимый прилив нежности. Тепло и спокойно сделалось у нее на душе.

Она осторожно прикрыла Юру. Он лежал на животе, в странной позе, поворотив голову к стене, и спал крепко и основательно, как спят одни только дети.

Она медленно и бесшумно отодвинулась от него, на цыпочках, почти не касаясь пола, прошла по комнате, не отрывая взгляда от юриного затылка, и выключила лампу на письменном столе. Несколько секунд она неподвижно стояла в темноте.

Она повернулась и вышла в столовую, где на брачном ложе, превозмогая нетерпение, ожидал ее Игорь Юрьевич.

дальше >>

________________________________________________________

©  Роман Литван 1989―2001 и 2004

Разрешена перепечатка текстов для некоммерческих целей

и с обязательной ссылкой на автора.

 

Рейтинг@Mail.ru Rambler's
      Top100