Роман Литван. Прекрасный миг вечности

Том 1

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава тринадцатая

Слон убежал от него, и когда он перешел болотце и приблизился к деревьям, росшим при впадении ручейка в Архирейский пруд, он увидел всю компанию на берегу.

Здесь был Клепа с тупыми свинячьими глазками на тупой физиономии, и все три Осла, остриженные наголо: Осел-Васька старший, прозвище которого автоматически распространилось на его братьев, стало для них всех чем-то вроде фамилии; Эсер, Колька, прозванный так отнюдь не потому, что он имел какое-то отношение к социал-революционерам, а из-за произнесенной им в прошлом неосторожной фразы, незабвенной и прилипшей к нему крепче его собственного имени: Серú-берú-ешь, так его окликали гораздо чаще, чем Эсером; самый младший Женька, за хилость переименованный в Иисусика, а также, чтобы не путать его с Евгением Ильичем, нарекли его именем Джамбул, о котором сам Иисусик вряд ли в свои семь лет мог знать что-либо достоверное. Был, конечно, Евгений Ильич, слепой на правый глаз и словно весь в целом гнилой и болезненный, одетый, как всегда, в рванину, не по росту, может, отцовскую, а может, найденную на этой самой свалке; но зато у него брюки были длинные, настоящие, с двумя карманами.

Самовар, Денис, Бобер, лисообразный Валюня и Пыря-силач мастерили дуру.

Бунтарские стояли особняком. Юра с содроганием отметил Кольцова. Хороший парень Дюк, Кольцов, Косой Гришка и Степан Гончаров, все они были из юриного класса. Квадратный и узколобый Степан Гончаров был сильнее Пыри и Клепы, вместе взятых, это был факт проверенный и бесспорный, и никто ни на мгновение не мог упустить из вида этот факт. Тихоня Косой, ничтожный и безликий, живя по соседству со Степаном Гончаровым, Ильей Дюкиным и Кольцовым, принадлежал к их компании. Хорошо устроился, подумал Юра. Может, он как-нибудь не заметит меня, подумал он о Кольцове.

Значит, не только из-за Длинного сборище, отметил Юра, будут дуру взрывать.

Он увидел незнакомого мальчика, плотно сколоченного и, видно, сильного, может, не такого, как Степан Гончаров, но достаточно сильного, а там кто его знает, подумал Юра. Это, стало быть, Титов. Новый Титов, о котором много было разговоров в последние полторы-две недели. Он и будет сейчас стыкаться с Длинным, подумал Юра, испытывая чувство страха. Ему сделалось страшно, словно это ему самому, Щеглову Юре, предстояло принять злой напор, беспощадность Длинного. Длинный, Борис Ермаков, тоже был из юриного класса; но Юра и он никогда не были друзьями.

Валюня, Пыря и другие занимались изготовлением дуры.

Юра пожалел, что не взял из дома несколько коробок спичек. Но кто мог знать, подумал он, жаль, что у меня нет спичек. Если бы он принес спички и отдал ребятам, это было бы как пропуск для него, как билет на постоянное место, не самое лучшее место, не в первых рядах, но все-таки надежное, постоянное место.

— На свалке взял, — услышал Юра голос Слона. Слон хвалился медицинскими перчатками.

— Где? — спросил Славец. — Ты по низу шел?.. — Он примерил перчатку на правую руку.

Черноглазый Дмитрий Беглов рассмеялся. К Дмитрию подошел Клепа и тупо посмотрел ему в лицо. Рядом стояла бунтарская компания. Мальчики вокруг, глядя на ужимки Славца, засмеялись вслед за Дмитрием, и Клепа тоже рассмеялся.

Юра вдруг сообразил, что Леха-Солоха, который разговаривал с новым Титовым, Леонид Трошкин, — сосед Титова по дому. Леха-Солоха вместе с Васей Зерновым стояли с Титовым, образуя одну группу. Ясно, подумал Юра. Ну, конечно, ясно. Сегодня все будет по-честному, один на один. Придется тебе, Длинный, попотеть, не без ехидства подумал он, кодлой сегодня не возьмешь. У Лехи-Солохи и у Васи Зернова на лбу болталась косая челочка, у обоих одинаково на левую сторону. Соседа пришел поддержать, подумал Юра о Лехе-Солохе, сдружились. И Зернова Васю привел... Зернов с Гоголевской, из гоголевской банды, его не тронь!.. Попробуй кто тронуть Васю Зернова, жить не будешь! Дома спрячешься — дом разнесут. Для них взрослые и даже милиция... им на все и на всех плевать! Плотная и многолюдная компания на Гоголевской улице состояла из мальчиков от шести до шестнадцати лет. Взрослые мучнисто-бледные без дневного света рецидивисты общались с ними. Гоголевская банда жила странной и обособленной жизнью, в их дома по ночам врывалась милиция, забирая воров и бандитов, и все они были блатняги и урки. Круговая порука и странные законы поведения, и жаргон, который нормальному человеку было понять труднее, чем иностранный язык, вся их бесчеловечная логика, все это ставило их в исключительное положение. Они были единственный, ни на кого не похожий союз безжалостных беззаконников на огромной территории от Преображенской заставы до Архирейского пруда и до Метрогородка в конце Открытого шоссе. В этой стороне только Калошинское поселение, находящееся за Архирейским прудом, и еще дальше по Большой Черкизовской, за стадионом Сталинец, могло составить гоголевской банде слабую конкуренцию. Но блатные из Калошина были слабаки в сравнении с гоголевскими урками. Куда им, подумал Юра, вспомнив несколько человек из своего и из старших классов. То есть, конечно, каждый в отдельности мог представлять из себя силу, и были люди, для которых даже такой человек, как Степан Гончаров, отдельно взятый, мог быть равноценным противником... Конечно, такие люди предпочитают действовать в едином союзе, а не враждовать друг с другом... Да вот, Андреев и Ромка Рыжов, друзья Степана Гончарова... Но нет. Нет, гоголевская банда — сила. Сила, подумал Юра. Против нее нет силы.

— Эй, ты, — сказал Длинный Титову. — Как будем драться?

— Не знаю... Как хочешь.

Титов спокойно стоял перед Длинным и хладнокровно смотрел ему в глаза, и Юра позавидовал его спокойствию и выдержке. Он спокойно, небрежно произнес слова, будто его спросили не о драке — драка с Длинным!.. а там Клепа, Пыря... правда, здесь и бунтарские, и Вася Зернов... но что бунтарские? что они решат?.. да зачем им ввязываться?.. — будто его спросили не о драке, а например, какую на выбор конфету он хочет взять. Он прямо смотрел в глаза Длинному, и открытое, чистосердечное выражение его лица словно говорило всем: смотрите, я без обмана, говорю, что думаю, мне можно верить, но и вы не обманите меня. Юра почувствовал доверие к новичку. Новичок был симпатичен ему и приятен.

— Деритесь до первой крови, — сказал Леха-Солоха.

— Хорошо, — сказал Длинный. — Хорошо, Солоха.

— До первой крови, до первого зуба или кто сдастся, — сказал Леха-Солоха.

— Ну, только не я, — сказал Длинный.

— Там поглядим, — вполголоса произнес Титов.

— Что! — Длинный резко повернулся к нему.

— Давай будем драться без рубах, — сказал Титов. — Мне за прошлую рубаху от матери досталось.

Тень сошла с лица Длинного, появилось выражение понимания и даже сочувствия.

— Без рубахи больнее, — сказал Вася Зернов.

— Пусть так, — сказал Длинный.

— Конечно, зачем рубаху-то портить? — сказал Леха-Солоха.

— Хоть рубахи пусть целые останутся, — сказал Титов. — Ведь так?

— Конечно, — сказал Длинный. — Значит, так. До первой крови. Под дых не бить. Лежачего не бить.

— Еще бы, — сказал Титов и, прищурясь, добавил: — Кто же бьет лежачего?

Длинный отошел к своим ребятам, снимая рубаху через голову, он ничего не слышал и ничего не ответил.

— Длинный, а ногами тоже не драться? — спросил Леха-Солоха. — И между ног не бить. Ни к чему это...

— Какая же это драка? — произнес Вася Зернов, и замедленная речь его сочилась разочарованием.

— Не надо, Вася, — сказал Леха-Солоха. — Все железно.

— Врежь ему, — негромко сказал Вася Зернов. — Не бойсь. В случае чего... Понял?

Женя Корин молча кивнул и продолжал стоять внешне спокойный в ожидании начала драки, не обнаруживая признаков волнения или нетерпения.— Дай погляжу, — сказал Клепа Валюне. — Куда будем целить?

— Осторожно, — сказал Валюня, — не просыпь.

— Ну, ты!.. — сказал Пыря. — Ты где был?.. Мы забивали. А ты где был?

— А чего я?! — сказал Клепа.

— Иди! — сказал Пыря. — Ты!..

— Поглядеть дай, — сказал Клепа.

― Ну, вы!.. Дундуки! просыпете!.. — закричал Валюня.

Они закончили дуру. Это был деревянный чурбачок, выточенный в форме пистолета, к которому проволокой была прикручена металлическая трубка, набитая спичечной серой. Дуло трубки было крепко забито тряпичным пыжом. Куски крупно нарубленной проволоки должны были выполнять роль картечи. В трубке в том месте, где у настоящего пистолета располагается курок, была сделана маленькая прорезь, и в эту прорезь был вставлен лоскуток смоченной в керосине пакли — местная интерпретация бикфордова шнура.

— А ты чего? — сказал Пыря Косому, который молча и незаметно приблизился к ним и, казалось, смотрел в сторону, но именно это означало, что он смотрит на них и на дуру. — Иди!.. Ты!..

Пыря стукнул его кулаком по шее и тут же стукнул еще раз прямым ударом в грудь.

― Отвали!.. Ты!.. — сказал он Косому со злостью и отвращением.

Косой отшатнулся от него. Он посмотрел на Пырю исподлобья, оглянулся на своих, но те ничего не видели, или не хотели видеть, чтобы по пустякам не ввязаться в конфликт. Косой отступил от Пыри на несколько шагов, еще раз оглянулся на своих, хотел заплакать или позвать на помощь, но ничего не сделал и ничего не сказал, глядя на Пырю молча и с обидой, не имеющей выхода.

Пыря увидел взгляд, обращенный к нему, взгляд побитой собаки, желающей укусить, если бы не страх перед новыми побоями. Но, казалось, Косой смотрел мимо него, и Пыря, готовый разъяриться и заставить Косого не смотреть на него, решил, что Косой и не смотрит, что он смотрит мимо.

— Надо фанеру найти, — сказал Клепа, держа дуру в вытянутой руке.

— Зачем? — спросил Валюня.

— Пробьем, — сказал Клепа. — Пробьет или не пробьет?

— Ты!.. — сказал Пыря, переключаясь на него. — Командир!..

— Не разорвет дуру? — спросил Самовар.

— Струхнул?..

— Бочку пробьем. — Пыря указал на железную ржавую бочку, лежащую под деревом. Ее дно было обращено к ним.

Слон засмеялся, показывая пальцем на Самовара и складываясь пополам от смеха. Засмеялись Денис, Бобер, Валюня. Они наперебой кричали Самовару веселые и насмешливые слова, готовые перерасти в новое прозвище. Звонкий и яркий, как солнечные лучи, смех и крики множества мальчишеских голосов зазвучали в воздухе, поднялись над землей, над деревьями, отразились от темнозеленой воды. Звуки звенели и сотрясали барабанные перепонки тех, кто кричал. Они кричали, и слух, и мозг их были сдавлены невыносимым напряжением. Смеялись Славец и Дмитрий. Смеялись Ослы, остриженные наголо. Смеялись бунтарские. Но глаза мальчиков наполнились затаенным страхом. Опасливое замечание посеяло в их умах семена здравомыслия и осторожности.

Клепа приготовился произвести выстрел, и Пыря не препятствовал ему.

— Может, Длинного обождем?.. Клепа, после выстрелим... Давай пусть стыкнутся...

— Иди ты, Валюня!.. Евгений Ильич, иди сюда, подожжешь.

— Ага! — сказал Кольцов, обхватывая Юру сзади за шею. — Доктор!.. Перчатки давай!

— Пусти, — сказал Юра. Кольцов надавил ему на горло, и он задохнулся от боли. — Пусти, Кончик!.. Дурак! — Он задыхался, и слезы потекли у него из глаз. — Кончай, дурак!

Ему удалось продеть свою руку под руку Кольцова и ослабить нажим на нежные горловые хрящи.

— Кто дурак! — Кольцов выпустил Юру и вплотную придвинул лицо к его лицу, дыша ему прямо в рот близко и противно. — Я дурак?!.. Куда?

— Что куда? — спросил Юра, не понимая.

— Куда ты сейчас прятаться будешь? — сказал Кольцов.

Если минуту назад Юре было больно, но это была просто возня, почти игра, бессмысленная и злая, и нежелательная, но все же игра, то сейчас ему сделалось страшно, потому что это была уже не игра, а драка всерьез, без шуток. Страшный, неравный противник стоял перед ним.

— Я тебя не трогал, — сказал Юра, плохо соображая, какие слова он говорит. — Я не трогал... Ты сам полез. — Он словно сквозь толстую стену слышал, как кто-то чужой произносит слова, но это был не он. Он хотел сосредоточиться и понять, что он делает и говорит и что ему нужно делать. Но в голове стремительно сменялись обрывки несвязанных слов. Мыслей не было, он не мог успокоиться и поймать хотя бы одну мысль. Тело его сотрясалось внутренней дрожью, и сердце, крепко стуча и мешая дыханию, переместилось к горлу. Он не мог соображать, казалось, он теряет инстинктивную способность дышать и держаться на ногах. — Ты сам... Сам полез!.. Я не трогал тебя! Чего тебе от меня надо?.. — Кто-то чужой произносил слова, которые он слабо слышал, и он с трудом понимал, что это он сам их говорит, от волнения плохо видя Кольцова перед собой и впадая в иллюзорное состояние нереальности происходящего. Но кулаки Кольцова были реальностью, и это было единственное, что отчетливо сознавал Юра среди кашеобразного хаоса и мрака, в котором растворились его самосознание и его инстинкты.

— Ты мне друг или портянка? — сказал Кольцов любезно и радостно. — Я думал, ты друг. — Он сокрушенно покачал головой, потрогал Юру за грудь, лицо его было ласковое и приятное, губы и глаза улыбались.

— Я тебя не трогал, — сказал Юра, впадая в панику. Доброжелательный тон Кольцова — Юра знал, что это означает. Он ждал немедленного удара, и на слабое движение Кольцова быстро вскинул руки, защищая лицо.

Кольцов рассмеялся.

— Боишься меня? — спросил он Юру.

— Я тебя не боюсь... Не лезь ко мне!.. Я к тебе не лезу!..

— Не боишься? ― спросил Кольцов.

Юра больше не мог выносить противное дыхание Кольцова. Он отступил назад. Кольцов напирал на него, лицом к лицу, и Юра поднял руки и, упираясь в грудь Кольцову, оттолкнул его от себя.

— Я тебя не боюсь! — крикнул Юра. — Слышишь?.. Не лезь!.. Тебе еще достанется!.. Пожалеешь!.. — Кольцов без замаха, без подготовительного движения, ударил Юру правым кулаком в нос. Юра попятился, споткнулся и упал навзничь. — Пожалеешь, собака!.. — Он почувствовал кровь на лице и вкус крови во рту. Он ободрал правое предплечье о камни и не заметил этого.

— Ах, гад!.. Еще грозить мне!.. — Кольцов остановился над ним. — Я тебе так врежу!.. Пасть порву!

Юра, находясь в полу-лежачем положении, пополз от него, сгибая колени и помогая себе локтями.

Кольцов зашел сбоку и дважды ударил его кулаком в лицо, безжалостно и резко. И вслед за двойным клацающим ударом раздался громкий плач Юры. Юра завалился на спину, но тут же перевернулся на живот и закрыл голову руками. Его плач стал приглушенным.

— За что ты его? — спросил Дмитрий Беглов, становясь между Юрой и Кольцовым.

К месту происшествия прибежали Клоп, Джамбул-Иисусик и их ровесники. Подошел Евгений Ильич и с любопытством потрогал ногой плачущего Юру Щеглова.

Вася Зернов отделился от толпы ребят. Он и Борис-Длинный одновременно приблизились к Щеглову.

Большинство мальчиков тесной толпой стояло вокруг Клепы и Пыри, желая не упустить момент выстрела. Славец и Слон были в их числе.

Кольцов, нахмурясь, ни с кем не говоря и не глядя ни на кого, направился к своей бунтарской компании. Он шел не спеша, ленивой походкой и имел вид человека серьезного, солидного и довольного собой.

— Ну, чего он? — спросил Вася Зернов. — Щегол что ли?

Дмитрий склонился над Юрой.

— Вставай, — сказал он. — Ну-ка, покажи... Кровь, ни черта не видно!..

— Эй, Кончик! — крикнул Вася Зернов Кольцову. — Добьем что ли?.. Темную?..

— Можно, — ответил Кольцов, останавливаясь. — Если хочешь... У меня он свой долг получил.

— Ясно, — сказал Борис, повернулся и пошел вслед за Кольцовым. — Здорово ты его.

— Евгений Ильич!.. — закричал Клепа, добавляя непечатное сопровождение. — Идешь, что ли?.. Без тебя подожжем.

— Момент!.. — крикнул Евгений Ильич, не трогаясь с места и глядя в лицо Васе Зернову, ожидая, какое решение он примет.

Юра поднялся на ноги при помощи Дмитрия.

— Смывайся, Щегол... Уматывай, — сказал Дмитрий Беглов. — Ничего, умоешься... Вали через болото...

Юра всхлипывал, сотрясаемый нервной дрожью. Острый страх прошел, так же, как и внутреннее напряжение, но противная дрожь не давала расслабиться. Он не понимал, что он весь в крови, он не знал этого.

Вместо страха была обида, беспокойство и уныние. Через кашеобразный хаос и мрак, когда он плача лежал на земле, до него дошел смысл желания Васи Зернова. Ужас перед лицом неосмысленного зверства сковал его физические и умственные силы. Он стоял на нетвердых ногах, и в желудке было противное ощущение, похожее на тошноту, но это не было тошнотой, а скорее всего, если уж надо обязательно назвать словами, это было нежелание жить и нежелание думать, дышать, видеть тупые, как в уродливом кошмаре, лица перед собой. Он стоял, испытывая отвращение и уныние, смутно различая в нескольких шагах Васю Зернова, Евгения Ильича и чуть подальше Длинного, а рядом, он чувствовал, стоит Дмитрий Беглов, и он не может получить защиту и помощь от него. Он был в полном одиночестве, в окружении безжалостных врагов, и не было никого, кто бы мог защитить его и помочь ему в его положении.

Длинный остановился возле бунтарских, там же был Кольцов, они говорили между собой, усмехаясь злобно, Юра не слышал, о чем они говорят, но они говорили достаточно громко, потому что Вася Зернов сделал пол-оборота в их сторону и ответил в их направлении, и Юра не понял, что и кому ответил Вася Зернов, все было как в дурмане, чувство животной тоски острым жалом бороздило его внутренности, и одноглазое лицо Евгения Ильича источало аромат дурного возбуждения, этот гнилой тип в настоящих брюках с карманами, казалось, сгорал от нетерпеливого любопытства и жажды жестокого зрелища, и Иисусик и Клоп, вся эта мелкота, как шакалы, уставились на Юру, готовые рвать его на части, и они уже подбирали камни, а Иисусик приблизился сзади и толкнул его в спину, мгновенно отпрыгнув назад, но расправа надвигалась, они были все вместе против него, и он стоял один, совсем один, незащищенный, беспомощный, и его сердце протяжно билось, и не было надежды, не было воли, он был один.

— Отпусти его, — сказал Дмитрий. — Отпусти его, Зернов... Смотри. С него хватит.

— Геббельс, ты... Ты того... отвали. А то ты... Понял?.. Слишком много не бери на себя.

— Да я...

— Не бери. Понял? — Бесстрастное лицо Васи Зернова выражало спокойный и хладнокровный интерес, и не более. Он не суетился, подобно Евгению Ильичу. Он был спокоен. — Я против тебя ничего не имею. Но ты не тяни... Понял?

— Я не тяну.

— Вот и не тяни. И отваливай. — Дмитрий помедлил, топчась на месте. — Отваливай... Геббельс... тебе говорю!..

Дмитрий Беглов сделал шаг, и еще один шаг. Он медленно сдвинулся с места и, сутулясь, глядя себе под ноги, пошел, загребая землю ногами, мимо Юры и Васи Зернова. Его занесло вбок, но он спрямил свой путь, и с трудом, словно привязанный, он уходил от них к толпе ребят, занятых дурой и бочкой под деревом. Он шел на Евгения Ильича, тот стоял на его пути и, ухмыляясь, смотрел на него.

— Вали... вали, — сказал Евгений Ильич. — Геббельс драный!.. Всегда на наших прешь.

Дмитрию оставалось сделать один шаг и наступить на Евгения Ильича. Тот немного посторонился. Дмитрий поравнялся с ним и прошел мимо.

Он прошел мимо Евгения Ильича и оставил его позади. Но в последний момент он неожиданно, словно подчиняясь своим рукам, неподвластным его воле, схватил Евгения Ильича за предплечья, с силою тряхнул его и без труда опрокинул на спину. Он успел на лету мазнуть Евгения Ильича по лицу ладонью.

— Гад ползучий!.. — сказал Дмитрий Беглов. — Слепая тварь!

— Получишь, Геббельс!.. Дерьмо на палочке!.. — Евгений Ильич приподнялся, желая встать на ноги. Дмитрий ударил его кулаком по голове, и он, крича от боли, снова упал на землю. — Ну, ты!.. Пы-ыря!.. Клепа-а!.. Наших бьют!

— Безглазый!.. Гад слепой! ― произнес Дмитрий.

Вася Зернов ударил его в ухо, и Дмитрий отпрыгнул в сторону. Вася бросился на него. Дмитрий отступил, защищаясь руками. Вася бил его в плечо и в грудь, стараясь достать кулаком в лицо. Дмитрий увертывался, приходя в себя от полученного в ухо удара и звенящего онемения в голове. Он увертывался и отбивался от рук Зернова. Ответных ударов он не наносил.

Клоп вцепился Дмитрию в ногу, мешая ему передвигаться. Дмитрий пошатнулся, но устоял на ногах. Он ударил Клопа ногой, наступил на него. Клоп валялся на земле и не отпускал ногу. Руки у Дмитрия были заняты.

— Отмахиваться?.. — Вася Зернов, сатанея от злобы, ринулся в новую атаку. Он злился и приходил в бешенство, оттого что хотел и не мог дотянуться до лица; Дмитрий был сильнее и ловчее его. — Ты!.. Отмахиваться!..

— Вася, — попросил Дмитрий. — Вася, кончай...

Длинный бежал к ним, стремительно приближаясь.

От толпы ребят отделились несколько фигур и бегом направились к месту драки.

Юра Щеглов медленно оторвал одну, затем другую ногу от земли и, неумело переставляя их одна за другой, начал пятиться. Он хотел побежать и не мог, с трудом шагая по земле. Он повернулся, наконец, спиной к дерущимся и побежал на нетвердых ногах медленно, неумело, боясь поверить в счастье освобождения. Он бежал к болоту, и изнуряющая болезненная слабость постепенно уступила место бодрой надежде, и острота впечатлений возвратилась к нему. Несколько камней пролетело рядом с ним, и один камень больно ударил его по ноге. Но боль была терпимая, и он, не останавливаясь, продолжал свой бег, обретая веру в избавление. Он услышал, что кто-то бежит следом, сердце оборвалось у него, он оглянулся и увидел Иисусика.

— Я тебе! — Юра остановился и топнул на Иисусика ногой.

Иисусик испуганно отпрянул, швырнул камень, не глядя, далеко в сторону от Юры, и побежал обратно. Там, давно прекратив погоню, на полпути от места новой драки, стояли четыре приятеля Иисусика, такие же маленькие и хилые. Они жестами и телодвижениями исполнили для Юры угрожающий ритуал, подкрепив себя криком угроз, проклятий и оскорблений. Но Юра не стал их больше слушать, повернулся и рывками побежал через болото.

дальше >>

________________________________________________________

©  Роман Литван 1989―2001 и 2004

Разрешена перепечатка текстов для некоммерческих целей

и с обязательной ссылкой на автора.

 

Рейтинг@Mail.ru Rambler's
      Top100