Роман Литван. Прекрасный миг вечности

Том 1

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава шестнадцатая

— Тем более, — возразил Кольцов.

— Как тем более? — спросил Пыря. — Ты что!.. Ты!.. Три наши, а один ваш!

— Ничья? — сказал Славец.

— Ну, вы даете, — усмехнулся Валюня.

— Три один в нашу пользу, — сказал Денис.

— Я и говорю, тем более, — сказал Кольцов.

— Ну, ладно, — с неуловимой усмешкой произнес Борис, — пускай будет ничья.

— Пускай, — сказал Валюня. — Глотники. — Его лицо было пунцовое и потное. Последние полчаса он почти совсем выключился из игры и больше стоял, чем бегал. Он стоял на левом краю, ближе к своей вратарской площадке, независимо от того, требовалось там его присутствие или нет; но в этом месте была тень от тополя.

— Вот глотники, — заметил Самовар.

— А в нос хочешь получить? — спросил Кольцов.

— Не хочу, — сказал Самовар.

Гончаров, озлобленный и молчаливый, взял рубаху и вытер ею лицо. Потом он вытер подмышки, плечи и грудь.

— А ты ничего, — сказал Борис Жене Корину. — Годится. Возьмем тебя в команду... если хочешь...

— Может, купаться пойдем? — сказал Славец, у которого не было рубахи.

— Ну, что, Геббельс?.. — сказал Борис, глядя на Дмитрия сквозь прищуренные веки серьезно и спокойно. — Давай, что ли, скупнемся? Не люблю, когда обиду держат... Кончили, и все. Кто старое помянет, тому глаз вон.

— А кто забудет, — сказал Валюня, — тому оба глаза вон.

— Ну, Валюня... Всегда ты подколешь!..

— Да это я так, Длинный... Все в ажуре.

— Сказанешь, как в бочку!..

— И поставит точку, — добавил Самовар.

Мальчики вокруг засмеялись. Дмитрий секунду помедлил, потом нахмуренное лицо его разгладилось, и он тоже засмеялся.

— Ну, так как? — сказал Борис. — На пруд?

— Можно, — сказал Дмитрий.

— Я пойду домой, — сказал Валюня. — Завтра пойду купаться.

— У тебя всегда завтра, — сказал Борис.

— И я домой, — сказал Денис.

— Евгений Ильич, — сказал Валюня.

— Ну, ладно, — сказал Борис. — Черт с вами!..

— Мы пойдем домой, — сказал Осел-Васька. — Женька!.. — крикнул он Иисусику.

— А ты чего?.. — спросил Пыря. — Все откалываетесь...

— Дядя Костя рассердится, — сказал Осел. — Поздно.

— Ты его боишься? — спросил Борис. — Своего дядю Костю?..

— А ты думал? — сказал Осел.

— Накажет, — сказал Эсер.

Пыря и Борис рассмеялись. Осел повернулся к ним спиной. Эсер со злостью посмотрел на Бориса, опустил голову и встал боком. Лицо Иисусика плаксиво наморщилось.

— Пыря, — сказал Борис. — Ты слышал?.. Дядя Костя накажет...

— Ха-ха-ха!.. Накажет, — повторил Пыря.

— Эй, вы!.. — сказал Славец. — Пошли тогда на трамвай. От ручейка сядем... И доедем до круга. Кто на буфере поедет, идите на остановку. А я повисну на ходу... Длинный!..

— Ну, как? — спросил Борис.

— Идем, — сказал Пыря.

— Идем, — сказал Валюня.

— Тронулись? — сказал Славец.

— Я тоже повисну, — сказал Пыря.

— И я... Я... Я... — закричали мальчики.

Женя ощутил радость. Трамвай притягивал его и страшил. Когда он в первый раз проехал, стоя на ступеньке, встречный ветер и ощущение скорости породили в нем особое чувство, которое теперь, в предчувствии новой поездки, волной прошло у него по телу. Он вспомнил, как он крепко вцепился обеими руками в поручень, ветер трепал волосы, порывами бил в лицо, колеса и вагон гремели, дребезжали. От счастья у него дрогнуло в груди. Другие мальчики имели длительную практику, они давно тренировались. Женя не мог свободно, как они, показать искусство езды на трамвае. Но трамвай притягивал его.

Ни у кого из них не было часов, и они могли только по ощущениям своим, по усталости и жаркому удушью сделать приблизительное заключение о том, как долго продолжалась их игра.

Все три гола, забитые лермонтовскими, были сделаны Борисом. Ему помогли Валюня и Денис, в особенности Денис, который стоял на воротах, бросался за мячом на твердую землю, ударяясь плечом и боком, и локтями, но иногда оставлял ворота и подключался в нападение, неожиданно проникал сквозь защиту противника и, как искушенный мастер, откидывал мяч партнерам. Он почти всегда адресовал свои передачи Борису, и напористый, ловкий, неутомимый Борис тоже чаще всего играл с ним и с Валюней.

Единственный ответный мяч в ворота лермонтовских протолкнули Славец и Дмитрий. Они это сделали уже тогда, когда при счете три ноль выключился из игры Валюня, и в один из тех моментов, когда Денис оставил ворота. Женя Корин посередине поля встретил Дениса, тому не удалось обмануть его, Женя отнял у него мяч, с мячом убежал от него и от Пыри, Длинный был на другом краю, Гончаров кричал Жене, требуя передачи, но Женя точно ударил в направлении Дмитрия, Славец и Дмитрий приблизились к воротам, и Валюня, Самовар, Эсер и Васька ничего не смогли сделать. Все шесть человек — четыре лермонтовских и Славец и Дмитрий вместе с ними — свалились в ворота, и мяч медленно закатился за ленточку. Борис кричал страшные слова. Кольцов, Дюкин и Косой прыгали и визжали от радости. Степан Гончаров угрюмо молчал, неудачная игра обозлила его, он был зол на партнеров, которые пренебрегли его авторитетом и несправедливо требовали, чтобы он перешел из нападения в защиту. Левая штанга — два кирпича и металлический таз — оказалась сдвинутой падающими телами, и лермонтовские подняли крик, оспаривая забитый гол. Судьи не было. Леха-Солоха и Вася Зернов давно покинули футболистов и удалились по своим делам. Ошибка в пользу виноватого, крикнул Кольцов, так не бывает, штангу вы сами задели. Футболисты устали и вымотались. Степан Гончаров, злой и обиженный, энергично набросился на Пырю и на Бориса. Его злая убежденность подействовала на них гипнотическим образом. Лермонтовские согласились признать этот единственный мяч в свои ворота. Три мяча в активе были хорошей подкормкой для их щедрого настроения...

Они прошли через болото и через свалку и вышли на Открытое шоссе. Это была грязная и узкая дорога, на которой местами лежал неровный булыжник. Домов не было. Улицы, как таковой, тоже не было. В полукилометре от свалки дорога достигала окружной железной дороги, и здесь она кончалась. Название шоссе так же подходило к ней, пролегающей между холмами мусора, как название реки могло быть применено к ручейку, выползающему из болота.

Они направились к трамвайной линии. Трамвая ни с одной, ни с другой стороны не было видно.

— Может, до Метрогородка доедем? — сказал Кольцов.

— Нет, — сказал Славец. — Поедем к себе.

— Какой первый подойдет... Согласны? — сказал Борис.

— В ажуре, — сказал Валюня.

— Годится, Длинный, — сказал Пыря.

Женя подумал, до чего все одинаково на белом свете. Удивительно!.. Он словно продолжал находиться в своей Малаховке, народ был все тот же, кое-кого немного изменили, переменили имена, и кое-какие декорации переставили, как в театре; но в основном все было то же самое. Они полдня ехали на машине и вернулись обратно на то же место. А пока они сидели в машине, для смеха, шутки ради переменили декорации, и они поверили, что они уехали в Москву, а на самом деле никуда они не уехали.

Экая путаница, подумал он. Он подумал, что Славец до жути похож на Иганю. Вылитый Иганя, только зовут его почему-то здесь Славцом. Здесь?.. Где здесь, подумал Женя. А что, если я позову его Иганя?.. Он посмеялся внутри себя.

Им завладело странное чувство обмана и несерьезности. В самом деле, ребята были те же самые. Одинаковые люди. И, главное, вся компания в целом была такая же, одинаково и здесь, и там. Братья Захаровы — Витька и Толик — и эти двое... Ослы... копия. Немножко как-то по-другому, иначе... Но — копия. Женя вспомнил Юру Щеглова, которого избил Кончик. Севка!.. Малаховский Севка, которого я не давал никому трогать, подумал Женя. А Слон? Жирный — поезд пассажирный... Вылитый Володя. Там он Володя... здесь Виталий... Евгений Ильич тоже был в Малаховке. Ваня. Ванек. А здесь он Евгений Ильич... А Илью и здесь зовут Ильей. Вот тот небольшой, коряво обтесанный, с оттопыренными ушами... Он говорил про «Приключения в Америке»... интересно почитать... У меня в классе он тоже рассказывал прочитанную книгу. Его тоже зовут Илья... Валюни не было. Пожалуй, не было Дениса. Такого, как Денис, худенького и тихого, и вместе с тем ловкого и классного футболиста — не было. Рыжий, как Самовар, был, только он не был слабаком, а слабаком был... Но это, подумал Женя о лисообразном Валюне и Денисе, значит, что они просто приехали к нам жить, а я, может быть, никуда не уезжал.

Они новенькие, а не я, подумал Женя. Я тут всех знаю. Да, но тогда почему они друг друга знают, а меня не знают, мелькнуло в его мозгу. Интересно, сказал он себе. Такая путаница.

— Садимся! — крикнул Славец. Трамвай отошел от остановки, набирая скорость. — Место!.. Место!.. — крикнул Славец тем, кто повис на поручнях последней площадки.

Женя подбежал к трамваю и прыгнул на переднюю ступеньку среднего вагона.

Трамвай набирал скорость. Он был составлен из трех вагонов, и Женя знал, что в каждом вагоне имеется кондуктор и место кондуктора располагается в конце вагона. Земля мелькала под ступенькой, стремительно убегая назад. Канавы и столбы вдоль трамвайной линии мелькали достаточно быстро, но не так стремительно, как земля.

Женя заглянул в тамбур и увидел красное мясистое лицо в морщинах, расстегнутый воротник белой рубахи и морщинистую, огромную как бревно шею. Великан-дворник стоял, покачиваясь в общем ритме горизонтальных и вертикальных толчков громыхающего вагона. Левой рукой он держался за решетку вагонного окна, в правой у него была деревянная трость с изогнутой ручкой. Женя увидел прищуренный взгляд из-под лохматых бровей. Он посмотрел вниз, под ноги, там земля сливалась в однообразную серую пелену.

— Эй, герой... Я тебя помню... Послушай, мой дорогой, не вздумай спрыгнуть на скорости. Тебе нечего бояться, тебя никто не трогает... Если подойдет кондуктор, я так и быть возьму на тебя билет. Лихой ты, брат, атаман... Не трусь. — Басовитый тяжелый голос старика легко преодолел трамвайный грохот. — Не боишься меня?

— Нет. — Женя повернулся лицом к старику и прямо и открыто посмотрел ему в глаза.

— Я хорошо тебя помню, — сказал старик. — Как звать?

— Женя.

— Евгений, стало быть... Вот что, Евгений, на трамвае ездить можно. Не нужно было бы, но, как назло, почти всегда хочется делать именно то, что не нужно делать... Послушай, я тебе хороший совет скажу. Никогда не садись на трамвай в середине или впереди. Никогда... Если сорвешься или соскочишь и упадешь, тут тебя колесом перережет. Садись всегда на последнюю площадку. Живой останешься. С ногами и руками...

Он колдун, подумал Женя. Заколдует меня? В дерево или в лягушку? Или разрежет напополам?..

— Правда, вы колдуете?

— Правда, — сказал старик. — Только тебе нечего бояться меня. Я добрый колдун... для хороших людей.

— А для плохих?

— О, для плохих... Пусть лучше мне не встречаются! ― сказал старик.

Трамвай поехал медленнее.

— А если плохой, что вы ему сделаете? — спросил Женя.

— Я подумаю, — сказал старик.

Трамвай остановился. Женя сошел со ступеньки на землю. Странный короткий ответ старика был удивителен с точки зрения привычной человеческой логики. Но он был логическим отражением сверхъестественной природы старика, которую нельзя было не ощутить. Старик распространял вокруг себя силовое поле таинственной необыкновенности. Несмотря ни на что, Женя не почувствовал испуга. Его отношение к дворнику было похоже на сдержанное и острое любопытство, какое он испытывал при контакте с притягательным и загадочным явлением, подобным стихии огня или темноты, или воды.

— Хорош... Остаемся, — сказал Славец.

— Садимся... трогает, — крикнул Борис.

— Остаемся, — сказал Славец. — На другом поедем.

— Ты что? — сказал Пыря.

— Ты сам хотел до круга ехать, — сказал Валюня Славцу.

— Дундуки!.. Дворник во втором вагоне, — сказал Славец.

— Дворник?.. — сказал Валюня.

Трамвай покатил, увозя с собой грохот и дребезжанье.

— Дворник-дворник, старый хрен!..

— Заткнись!.. — Борис толкнул брата в плечо, и тот от неожиданности не устоял на ногах и полетел на землю.

— Ты чего?! — крикнул Клоп, вскакивая на ноги.

— Отвали! — Борис оттолкнул его от себя. — Мал еще выступать.

— Струхнул!.. Дворника струхнул?! — крикнул Клоп, наклонился и поднял камень.

— Ты вот что, Пашка, — сказал Борис, — запомни у меня!.. Я много повторять не люблю. Знаешь?.. Ты запомни у меня!.. Не вылезай вперед, — спокойно и негромко сказал Борис.

Самовар рассмеялся.

— Ладно, поедем на первом номере, — сказал Кольцов.

— Пешком? — сказал Пыря.

— Расходимся? — сказал Борис. — Ну, ладно.

— Пока, — сказал Кольцов.

— Пока...

— Пока...

— Хитрый ты парень, Славец, — сказал Валюня. — И ты, Геббельс... Прямо до дома доехали.

— Можно подумать, тебе, — сказал Славец, — километр переть... Пока.

— Приходи завтра, — сказал Дмитрий Беглов Жене Корину. Они попрощались.

Женя вместе с лермонтовскими пошел вдоль трамвайной линии. Слева, за линией, тянулись длинные земляные овощехранилища. Справа стояли дома и сады за заборами. Лаяли собаки. Воздух был насыщен крепким запахом яблок, от которого пробудился аппетит и набежала слюна во рту.

— Вон видишь, — сказал Валюня Жене, — круглый дом. Двухэтажный... В нем урки живут. Адам у них главный. Знаешь Адама?

— Нет.

— Адама не знаешь?! — сказал, оборачиваясь к ним, Борис.

— Ну, ты даешь! — сказал Пыря.

— Адама все Сокольники знают, — сказал Борис.

Самовар протолкался к ним, в середину разговора. Женя с уважением посмотрел на дом, неровно, как попало, обшитый досками; он стоял в глубине квартала, один на голой и пустой площадке, черный и зловещий, словно дикарь. Обывательские заборы и сады тесной толпой отступили от него на порядочное расстояние.

— Они здесь своих не трогают, — сказал Валюня.

— Он весной вышел, — сказал Самовар. — Нас как раз на каникулы распускали. За убийство сидел, знаешь?..

— Всю войну просидел, — с усмешкой сказал Валюня.

— Адам, — сказал Пыря.

— Уже успел прогреметь, — сказал Борис. — На все Сокольники прогремел.

— Он, знаешь? — ночью шел на Большой Черкизовской. Напротив отделения милиции. Один. Там на сквере самая толкучка. Его окружили калошинские. Зуб на него какой-то имели, а может, он им дорогу не уступил... Тут ему бы и крышка. Калошинские долго не толкуют. Тогда он... — Самовар остановился и рванул на себе воображаемую рубаху. Он зажмурился и помотал головой, его лицо вблизи было, как медная бляха с еще более медными щербинками. — Тогда он ка-ак рванет рубаху!.. До пупа. «Резать меня? — говорит. — Нате!..» Достает финягу и вот так вот, накрест!.. как полоснет!.. Из груди кровь. Они увидели, отшатнулись... Он рванул от них... Пока они опомнились, его уже нет. Он ведь, Адам, в колечко залезть может.

— Он долго не погуляет, — сказал Валюня. — Кто его знает, точно, говорят. Месяц-другой — приберут. Мусорá, они тоже не дураки.

— Ты!.. Много знаешь!.. — сказал Пыря и обхватил Валюню за шею.

— Да кончай ты! — сказал Валюня. — Длинный! скажи ему...

— А почему он круглый? — спросил Женя.

— Круглый, — сказал Валюня, — потому что его пьяный брат Адама строил. Адам его нарочно напоил. Чтобы, значит, когда они по веревке выравнивали, круг закрутить.

— Зачем? — спросил Осел-Васька.

— Вот дурак, тоже не знает, — сказал Валюня. — Длинный!..

— Ну, ясное дело, — сказал Борис.

— И я не знаю... А чего?

— Пыря, как же ты-то не знаешь? — сказал Валюня. — Ты-то вроде должен знать... На тебя это, Пыря, не похоже. Та-акой знаток!..

— Нет, Пыря, ты просто забыл, — сказал Борис. — Не можешь ты не знать про то, как круглый дом построили. Стой-стой, ты же сам мне... Помнишь, в прошлом году, мы еще в трубе сидели, нас заперли?.. Ты тогда, чтоб время зря не проводить, ты сам мне про Адама рассказал.

— Конечно, — сказал Валюня. — И я с вами тогда сидел.

— Да, и Валюня с нами сидел, — сказал Борис.

— Я тоже хорошо помню, — сказал Самовар. — Я тоже был в трубе.

— Да. Да, — в один голос сказали Валюня и Борис. — Самовар тоже с нами сидел.

— В какой трубе?.. Вы!.. — Пыря переводил глаза с одного на другого. Он подозревал подвох. Он разозлился и, чтобы не осрамиться, боялся сказать лишнее слово, боялся сказать «да» и сказать «нет».

— Ну, здорóво!.. В трубе, в дренаже — забыл?.. Возле Архирейки. — Борис показал рукой в сторону пруда. — Ты что, Пыря?.. Что с тобой?..

— У него после свинки вся память пропала, — сказал Валюня.

— Врешь? — сказал Пыря Борису.

— Чтоб мне гадом быть!..

Самовар, Денис и остальные, даже Иисусик и Клоп, посмеивались беззвучно, развлекаясь за спиной у Пыри.

— Ладно, — сказал Валюня, сохраняя естественный вид. — Бывает...

— С кем не бывает? — сказал Борис. — Так ты, Валюня, расскажи тогда... Всем нам расскажи. Пыря вот тоже забыл... Сам рассказал и забыл...

— Адам хотел, чтобы углов не было. Он думал, если углов не будет, никто не спрячется, и никогда его не смогут поймать. Поняли?.. Брат хотел, чтобы дом был нормальный, с углами. Адам не хотел углов. Они подрались. На ножах. Адам брату полруки отхватил, а брат ему топором плечо перерубил. У брата топор был, он плотник. У Адама кинжал белогвардейский. Длиннее штыка... Ну, потом Адам видит, ему не переубедить брата, он взял, полный таз самогона уволок у одного мужика. Брюхо мужику вспорол, а таз с самогоном забрал...

— Таз?.. — спросил Осел.

— Они с братом как садятся, самогон тазами считают...

— Я на пасху полстакана водки у матухи стащил... Меня потом тошнило, — сказал Денис.

— Слабак, — сказал Валюня.

— А дворник, знаете, по скольку может за один раз выпить? — спросил Самовар. — Ему дождевая бочка — мало. Никаких бы денег не хватило. Он из воды самогон делает. Рукой проведет. Слово скажет. И готово.

— Колдунам, чтобы пьяным стать, не то, что обыкновенному человеку... Ему надо пить, пить... Особый самогон. Огненный, — сказал Осел.

— Он любой сделает, — сказал Самовар. — Он слово такое знает... Такое... Ему наказание будет страшное, если он кому это слово передаст.

— Слышь, Титов. — Валюня придвинулся к Жене. — У дворника прошлым летом кот убежал и неделю не был. Он, наверно, тоже колдун... или, наоборот, заколдованный...

— Это у него сын был. А чтобы его на войну не взяли, — сказал Денис, — он его в кота заколдовал.

— Ну, да, — сказал Самовар. — Ври больше. Он сам, когда немцы...

— Он взял самоварную трубу, — перебил Самовара Валюня, — в окно высунул... Ночью... — Валюня рассмеялся и не мог продолжать рассказ. — В самоварную трубу... На всю улицу!..

— Ночью в самоварную трубу... — Борис захохотал и не мог произнести ни слова.

Засмеялись все мальчики. Женя, глядя на них, тоже засмеялся.

— На всю улицу... в самоварную трубу он — «кис...кис...кис...» звал. Даже у меня в доме было слышно, — сказал Валюня. — Ох!.. Кот потом через пару дней пришел. Дворник ко всем нам заходил, во все дома, по чердакам смотрел. Даже колодец проверял.

— Это не кот вовсе, а кошка, — сказал Клоп.

— Ты-то откуда знаешь? — сказал Валюня.

— Вот знаю. У него котята были. Сам видел.

— Когда немцы к Москве подошли, — сказал Самовар, — дворник...

— Он только недавно не работает, — перебил его Борис. — Он все время на «Богатыре» работал. Он столяр, говорят, классный.

— Да, — сказал Валюня. — Вроде он еще в войну работал. А сейчас он по старости дворником стал.

— В войну-то?.. Еще бы, — сказал Денис. — В войну кто ж на старость смотрел?

Жене показалось, что имеется в виду реальный человек-богатырь.

— Как это на богатыре работал?

— Это завод, — сказал Валюня. — В Богородском... Здоровенный заводище.

— За кладбищем, — сказал Борис. Они в это время повернули направо, на Лермонтовскую улицу, и Женя посмотрел туда, где, невидимое за домами, располагалось Черкизовское кладбище. — Нет. Это еще одно кладбище. Там. Как к Оленьим прудам идти... в Сокольники. Сходим еще.

Самовар воспользовался паузой и громким голосом, боясь, чтоб его не перебили, сказал:

— Когда немцы подходили, дворник ходил и точил огро-омный тесак такой... Говорил, если немцы возьмут Москву, обороняться будет от них.

— Точно, тесак он точил, — сказал Валюня.

Они достигли Халтуринской улицы, и здесь они распрощались. Валюня, Денис и Самовар пошли прямо, их дом был на Лермонтовской, недалеко от угла. Ослы пошли за ними, они жили по тому же адресу, что и Женя, только вход к ним был со стороны Лермонтовской; небольшой их домишко стоял во дворе хозяина Чистякова, но плоды на деревьях хозяйского сада были для них в прямом смысле слова запретными плодами. Пыря и Борис с Клопом повернули направо, на Халтуринскую улицу.

— Клепу не видать, — сказал Борис, оборачиваясь назад перед тем, как свернуть за угол.

Женя перешел улицу, направляясь к калитке. Правее себя, приблизительно под тем же углом к калитке, он увидел на мостовой мужчину на костылях, который шел через улицу, размахивая правой короткой штаниной, ее пустая нижняя часть была закатана до колена и приколота. Женя в два прыжка преодолел расстояние до калитки, открыл ее, и, прежде чем она захлопнулась, он увидел, что безногий мужчина только лишь достиг тротуара.

дальше >>

________________________________________________________

©  Роман Литван 1989―2001 и 2004

Разрешена перепечатка текстов для некоммерческих целей

и с обязательной ссылкой на автора.

Рейтинг@Mail.ru Rambler's
      Top100