Роман Литван. Прекрасный миг вечности

Том 1

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава семнадцатая

Людмила и две девочки из соседнего дома сидели в тени и играли. Женя прошел мимо них, одна из девочек по имени Валя повернула к нему голову и хотела заговорить с ним, но он не обратил на нее внимания и вошел в дом.

Бабушка София заворчала на него, укоряя за долгое отсутствие.

— Вот не накормить бы его разок...

— Пришел, наконец? — сказала Зинаида. — И на том спасибо. Ты бы хоть письма писал, что ли.

— Мой руки быстро!.. — Бабушка открыла кастрюлю и взяла половник. — Что бабушка волнуется, ему это ни к чему. Он это в голове не держит. — Обращение к присутствующему человеку в третьем лице означало у нее наивысшую степень неудовольствия и едкой иронии.

Женя наскоро вытер руки и сел к столу, молча пропуская мимо ушей слова бабушки и мамы. Они говорили. Он не слушал и молчал, понимая под сердитым тоном неглубоко запрятанную ласковую основу. Он думал о своем. Он вспоминал разговоры с Длинным и Валюней, слова Пыри, взрыв дуры. Евгений Ильич, во весь рост лежащий на земле без движения, отчетливо возник у него перед глазами.

— Шо це таке? — сказала бабушка. — Ты заснул?.. Женя, ты заснул? Или ты бастуешь?..

Женя посмотрел перед собой и усмехнулся. Действительно, подумал он. Под носом у себя не видишь. Евгения Ильича за версту отсюда видишь, а под носом не видишь... Перед ним стояла тарелка с супом. Женя, не подумав, набрал полную ложку и быстро проглотил. Он закашлялся, широко открыл рот и начал шумно дышать в попытке охладить обожженное горло.

— Осторожно!.. Что ты так жадничаешь? Подуть надо.

Над тарелкой поднимался пар от горячего супа. Мысли Жени были заняты обожженным языком и горлом, он дул на очередную ложку, и он не слышал, как стукнула калитка.

— Корины здесь живут? — Безногий мужчина стоял в дверях и заглядывал на террасу.

— Здесь, — сказала бабушка.

Зинаида вышла из комнаты. Ее лицо и руки были спокойны, но дыхание ее участилось. Она встала неподвижно посреди террасы, и взгляд ее с ожиданием и с силой был устремлен в лицо незнакомца, она не отрываясь смотрела на него, и он смутился, глаза его сделались виноватыми, он заерзал плечами и шеей.

— Я Илья Васильевич Буренко. Мы воевали... вместе... с Александром. — Голос у него был низкий и хрипловатый. Темно-серая кепка на голове с выступающим козырьком и серая рубаха, затертые брюки могли бы обнаружить в нем простого рабочего или колхозника, но было в выражении его лица и в больших виноватых глазах нечто, заставляющее думать, что он не так прост, как кажется.

Женя тотчас понял, о ком идет речь, несмотря на то, что имя Александр прозвучало непривычно для слуха: домашние всегда называли папу Сашей. Женя бросил есть, встал, как в школе на уроке, когда в класс входит учитель, и тоже стал смотреть в лицо безногого не отрываясь, почти не моргая, словно безногий должен был совершить чудо.

— Вы проходите, — сказала бабушка. — Проходите сюда. В комнате жарко сейчас, а тут, на террасе, прохладно... Женя, доедай быстро и уходи... Нам Лида передала, что вы были у нее. А мы вот... переехали... жить сюда. Проходите. — Бабушка схватила полотенце, вытерла стул. Илья Васильевич помедлил у входа. — Зина... — Зинаида стояла, не двигаясь, и молчала. — Да не стойте вы в дверях. Проходите, сделайте любезность. Садитесь.

— Спасибо. — Илья Васильевич вошел на террасу, раздался скрип деревянных костылей, он держал их под мышками, и его плечи, когда он шел, были вздернуты кверху. Как у птицы, подумал Женя, и он с любопытством поглядел вниз, на дырочки в полу, оставляемые гвоздями, которые торчали внизу из костылей. Это, наверно, чтобы они не скользили, подумал Женя, радуясь своей догадливости.

Илья Васильевич сел на указанный ему стул, сложил вместе оба костыля и, наклонив, положил их себе на колени.

Бабушка посмотрела на Зинаиду, сделала движение, чтобы заговорить с нею, но промолчала и принялась быстро убирать на столе. Она вытерла стол, присела на табуретку, поставив ее сбоку от стола, напротив гостя, и тут же встала, подошла к полке. Она переставила на полке две-три кастрюли, поменяла их местами быстро и суетливо, словно это было важное и неотложное дело.

Зинаида подошла к столу и села на табуретку. Она уже не смотрела с настойчивым ожиданием на Илью Васильевича. И вообще не смотрела на него. Лицо ее выражало унылую и тусклую покорность. Первый глупый порыв души при появлении незнакомца — умер. Глупая сумасшедшая надежда умерла. За несколько минут, которые она стояла и размышляла молча наедине с собой, приводя в порядок сумятицу мыслей, она поняла, что чуда здесь не будет, ничего нового не будет. Почти четыре года назад она получила повестку, и за этот срок притупилось горе, острая боль обволоклась заботами повседневной суеты, сделалась не такой острой, поневоле соединились и срослись заново куски расколотой опоры жизни, обрело смысл мироздание, и тьма отодвинулась, уступая пространство неяркому, но живому свету. Она не видела, как убили ее мужа. Она не видела, как он умирал и как умер. Иногда, чаще ночью, она переживала мгновения бездумной веры в его возвращение. Она всматривалась и прислушивалась, и верила всем существом своим, замирая от счастья и страха и думая, что если есть Бог на земле, Саша живой и целый откроет дверь, отдернет занавеску и войдет, и она услышит его голос, увидит его лицо, ощутит его запах и прикосновение, и сама прикоснется к его волосам. Приход незнакомца выволакивал из забвения ее горе. Его приход был очевидной и неустранимой реальностью, убивающей ее безумные грезы. Короткая вспышка надежды в ней сменилась досадой и неудовольствием.

Чувство, которое она испытывала, слагалось из нескольких желаний и устремлений. Она сидела на табуретке с безразличным и усталым видом, смотрела мимо Ильи Васильевича, и ей не хотелось говорить с этим человеком. Она не желала сидеть напротив него, видеть его, задавать ему вопросы и слышать ответы, которые ей уже были известны. В то же время весточка от живого Саши пробуждала тихую радость, как будто это была встреча с ним. И, самое главное, ей хотелось испытывать острую боль, именно острую боль, она не могла удержаться от желания бередить свою полу-исцеленную рану.

Илья Васильевич снял кепку и положил на стол, возле своего локтя.

— Вы не будете возражать, — сказал он, — если я закурю.

— Закурите, — сказала Зинаида.

Он достал матерчатый мешочек, размотал шнурок и щепотью насыпал махорку на газетный лист.

— У меня здесь знакомый рядом живет. Если б я раньше знал, что вы... Впрочем, понятно. Вы недавно здесь поселились.

— Да вот... только две недели, — сказала бабушка. — Вот видите, строимся все еще. Утепляемся к зиме.

— Да. Вы, значит, его не успели узнать. А вообще-то его здесь, наверно, все знают. Каждая собака, как говорится... Он заметный человек. Игнат Хмарун. Через дорогу от вас живет. Я его иногда навещаю.

— Это дворник? — радостно воскликнул Женя. Он сидел на пороге, ведущем в комнату, на теплом и ленивом сквозняке, и запах махорочного дыма, заполнившего террасу, присутствие незнакомого мужчины кружили ему голову.

— Да какой он дворник!.. Он... — Илья Васильевич замолчал и глубоко затянулся цигаркой. Он подержал дым в себе, потом пустил струю сквозь сомкнутые губы, и тут же пустил серовато-сизый дым через нос двумя густыми струями, и Женя во все глаза смотрел на него. — Он из наших был мест. Я родом из Белоруссии. Там мы и жили. Соседями были. Он раньше был... Ну, да, впрочем, это неважно. Они друзьями были с моим отцом.

Илья Васильевич говорил спокойно, с неподдельным достоинством, без жестикуляции, и его тяжелые руки двигались только тогда, когда требовалось поправить волосы, потереть лоб или поднести цигарку к губам; но без дела они не двигались.

— А правду здесь говорят, он колдует?

— Слушай, сын, — сказала Зинаида, — иди гулять. Иди до вечера погуляй. Нечего тебе со взрослыми...

— Мама!.. Я не маленький уже.

— Иди, Женечка, иди, — сказала бабушка. — Ты только помешаешь.

— Здесь взрослые говорят, — сказала Зинаида. — Тебе здесь нечего делать. Поднимайся и иди.

— Стало быть, сын ваш... Как зовут тебя?

— Евгений.

— Вон что. Евгений Александрович. Хорошо. Пусть останется. А? Мужик все-таки.

— Да впечатлительный он у нас, — сказала Зинаида.

— Ничего. Мирное время теперь. Все выправится теперь.

— Ох, только бы опять чего не было.

— Ох, Господи!.. — вздохнула бабушка.

— Я в Москву в прошлом году вернулся... У меня ведь тоже... Два года в Сибири прожил. Сначала в госпитале, а потом возле госпиталя. В военкомате уговорили остаться. Ну, я... надо сказать, уговорить меня было нетрудно. Вон я какой герой возродился. — Он похлопал себя рукой по колену, ниже которого была пустота. — На том свете побывал. И вернулся. И все равно не хотелось приезжать. К черту на рога хотелось. Жена с дочкой где-то затерялись, я тогда не знал... Сестра мне ничего не писала про них, говорила, не знает. Тем более не хотелось приезжать... В прошлом году приехал. Тут узнал... В общем...

Он замолчал. Все сидели тихо и молча. С улицы донеслись детские голоса. На террасу влетела огромная муха и жужжа стала биться о потолок и стены и никак не могла попасть обратно в выходную дверь. Бабушка поднялась с места и полотенцем махнула несколько раз на муху. Муха нырнула в дверь и пропала в оранжевом воздухе.

— Что... узнали?.. — спросила Зинаида.

— Убил их немец. Еще в сорок первом году убил.

— Господи!.. — сказала бабушка. — Вот изверги... Как же это?

— Эшелон их разбомбили. В сорок первом году еще... Четыре года я ползал и ничего не знал. Умирал, молился им. А оказывается... Их уже не было. Так что извините меня, грешного, вот только летом сейчас выбрался к вам.

— Да что вы!.. Что вы!.. — сказала бабушка.

— Да. Такие дела... Вот сейчас выбрался. Пришел. Мне говорят, переехали... Мы с Александром от Москвы вместе шли. Даже раньше еще, на восток вместе отступали. А здесь, под Москвой, сформировали новую часть, и опять мы вместе попали. На фронте это редкость, но вот так получилось. Договорились. Если кто живой останется, найдет другого семью и навестит. Обменялись адресами. Когда делать нечего было, сидим... или лежим и рассказываем друг другу. Про вас вот... про семьи свои. Моих-то, оказывается, уже не было в живых. Вранье все это, что будто бы можно почувствовать, когда близкий умирает!.. Вранье!.. Да. Мы с ним дружили. Вдвоем. Наверно, потому, что оба из Москвы оказались. Одногодки. Это главное... И самое главное... там разные люди: от и до. А мы все-таки, я думаю, довольно близко по духу были. Ближе у меня там, на фронте, не было товарища.

— А потом?..

— А потом, Зина, ничего не было.

Зинаида вздрогнула от неожиданности.

— Ничего... не было?..

— Да. Не было. Одна мина нас накрыла.

— Он сразу умер? — шепотом спросила Зинаида.

Илья Васильевич перевел взгляд с Зинаиды на Женю и помедлил с ответом.

— Да. Сразу, — сказал он, глядя на Женю. — Он не мучился.

— Не мучился...

— Да.

— И ничего не успел сказать?

— Нет... Он сказал: передай привет моим, скажи, что я всегда помнил их и любил их. Пусть они будут счастливы. Пусть вспоминают меня иногда, но живут так, чтобы были счастливы. Моей любимой жене Зине привет... Моему любимому сыну Евгению... Моей любимой и уважаемой... Вам тоже, — сказал Илья Васильевич плачущей бабушке. — Всем, всем моим... Он всех вспомнил и назвал по имени. Да я сейчас не вспомню уже... После этого он закрыл глаза и сразу же умер. Там его похоронили...

Зинаида вытерла слезы, но они снова и снова вытекли из глаз, и щеки ее были мокрые. Она беззвучно плакала. Она хотела и не могла выговорить, боясь расплакаться в голос.

— Где... его... похоронили? — наконец, спросила она. — Какое место? Далеко?..

— Вязьма есть такой город. — Илья Васильевич вздохнул, как человек, закончивший трудную и напряженную работу. Он раскрыл свой мешочек с махоркой и скрутил цигарку. По-книжному гладкий рассказ о боевой смерти и последних минутах героя дался ему нелегко. Слава Богу, пронесло, подумал он. Вот, Корин, заставил ты меня попотеть. Но, думаю, ежели ты бы услышал сейчас и увидел, ты должен быть доволен. — Недалеко от Вязьмы, можно сказать, прямо в пригороде... Там нас и накрыла мина... Я, может быть, то место и найду. Но...

— Туда можно поехать?

— Сами понимаете, сколько наших полегло в тот день... Похоронили его в братской могиле... Я потерял сознание, и меня унесли.

Женя подошел к Зинаиде, и она притянула его, обняла и посадила к себе на колени.

— Как велите называть вас? — спросила она. Незнакомый гость из прошлого, после того как она узнала его поближе, сделался ей знакомым и привычным, она забыла свою досаду и свое безразличие, усталость, давящая душу, прошла, и сладкие слезы, схлынув потоком, принесли облегчение.

— Зовите меня Ильей... А ты зови меня дядя Илья. Понял?

— Да, — сказал Женя.

— Тяжело на войне, Илья?

— Как вам сказать? Всякое бывало. Грохот в воздухе нечеловеческий, голова лопается... А насчет еды... я поглядел, в тылу гораздо хуже. С этой стороны там курорт, можно сказать, был.

— Не голодали, стало быть.

— Нет... Единственно, когда отступали. Но это не в счет. Разбил он нас поначалу крепко, ничего не скажешь.

— Где вы были в госпитале в Сибири?

— В Омске.

— Ну, надо же!.. Я с детьми была в Омске. В эвакуации. Мы до сорок четвертого года там были. Потом вернулись. Осенью сорок четвертого вернулись.

— Вот видите, как... Если б можно было знать!..

— Совпадение, — сказала Зинаида.

— Тяжко было?.. Паек скудный был...

— У нас были родственники, мы вместе жили. Сестра с мужем. Не Лида... у меня еще есть одна сестра, Надя... Они сейчас в Кисловодске, Юра, муж ее, из тех мест.

— Понятно...

Все замолчали и сидели молча. Женя смотрел на дядю Илью. Тот смотрел в открытую дверь, во двор, и в глазах у него снова появилось виноватое выражение. Зинаида задумалась и машинально то ли целовала, то ли пощипывала губами волосы на голове у Жени.

— Давайте, накормлю я вас моим борщом, — сказала бабушка.

— Нет, нет. Спасибо. Не надо, спасибо. Я сейчас пойду. Я сегодня зашел просто наспех, первый раз... Познакомиться.

— Ну, хоть стакан чаю.

— Нет, спасибо. Не беспокойтесь.

— Да вы не стесняйтесь, — сказала бабушка. — Чего там? Будьте запросто...

— Я не стесняюсь. Поверьте... Я сейчас пойду. Игнат... Хмарун ждет меня... Если вы не возражаете, — сказал он Зинаиде, — я вам запишу мой домашний телефон. Живу я на Спартаковской. От меня к вам четырнадцатый трамвай ходит. Прямое сообщение... Если чего, звоните. И просто так звоните.

— Но вы нас будете навещать?.. Приходите.

— Обязательно. Мне в ближайшее время ногу приделают... Протез. Вот тогда походим... Вы еще не работаете?

— Нет, — сказала Зинаида.

— Нашли чего-нибудь?

— Да вот, устраиваюсь...

— Можно вас попросить... — Илья неловко поднялся со стула. — Проводите меня по двору. Мне вам надо два слова сказать. С глазу на глаз два слова... Можно?

— Пожалуйста... Пойдемте.

— До свиданья, — сказал Илья, протянул руку бабушке и затем Жене. — Учишься хорошо?

— Учусь.

— В следующий раз, когда приду, вырежу тебе из дерева чего сам захочешь. Придумывай пока.

Илья сошел со ступенек. Зинаида ждала его внизу. Женя посмотрел на дырочки в полу.

— Женя, ты не ходи, побудь здесь, — сказала бабушка. — Мама потом нам расскажет, если можно будет.

дальше >>

________________________________________________________

©  Роман Литван 1989―2001 и 2004

Разрешена перепечатка текстов для некоммерческих целей

и с обязательной ссылкой на автора.

Рейтинг@Mail.ru Rambler's
      Top100