Роман Литван. Прекрасный миг вечности

Том 1

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава восемнадцатая

Женя засел за забором и в дырку смотрел на дом на противоположной стороне, в котором жил дворник. Смотреть нужно было под острым углом влево, и это было неудобно, но Женя терпеливо сидел и смотрел, обеспокоенный судьбой безногого Ильи, который вошел в калитку, скрылся в глубине сада и пропал, словно погиб навеки. Не было заметно ни малейшего движения ни в доме, ни вокруг него. Дом стоял в саду, был плохо виден Жене, и Женя подумал, как странно, что старик, такой огромный, помещается в таком маленьком домике. Дворник, его жена, кошка, какая-никакая кровать и стул и вот теперь еще дядя Илья. Он не мог себе представить, в каком виде все они запиханы в дом.

Зинаида, распростясь с Ильей, вернулась и рассказала матери, что он предложил ей деньги, но она отказалась взять их у него. Он настаивал, говорил, что это для детей. Потом он сказал, что брал в долг у Александра. Она не поверила ему. Деньги, спросила она. На фронте. Какие там могут быть денежные долги?.. Он смутился, но продолжал настаивать. Она отказалась мягко, но настойчиво. Ее щепетильность и непреклонность были высказаны ею без резких выпадов, с изящной простотою, и неловкий разговор закончился так, словно его и не было. Илья не почувствовал обиды. Разговор не оставил в нем горечи ущемленного мужского самолюбия или унылого впечатления отказа от предложенной помощи. Его предложение было подготовлено и продумано, оно не было экспромтом. Ощущение никчемности и бесцельности жизни, возникшее как следствие внезапного одиночества, ощущение украденной жизни, жизни взаймы при воспоминании об убитом Александре Корине, сожаления по поводу его осиротевших детей и его вдовы, укоры совести — таковы были побудительные причины его предложения еще тогда, когда он не видел Зинаиду, представлял ее смутно и не столько по рассказам о ней, сколько в связи со своими впечатлениями о ее муже. Ее тактичность и обаяние не прошли для него бесследно.

В этот же день Зинаиду и бабушку Софию навестил Матвей Сергеевич Трутнев. Он приехал на легковом автомобиле с шофером и произвел фурор на улице. Женя обошел трофейную легковушку, потолкался несколько минут среди восторженной публики, в глазах которой он сделался героем, так как имел прямое отношение к автомобилю, и это был уже второй случай за непродолжительное время; потом он вернулся на свой наблюдательный пункт. Он оставался на посту до позднего вечера и на разные лады прокручивал в воображении события в доме дворника. Илья мог быть опутан и околдован и лишен свободы. Дворник мог применить к нему зловещие угрозы и пытки, и Илья в ужасных муках мог звать на помощь, но из колдовского дома не было слышно ни звука. Дворник мог превратить Илью в любую вещь, в любое насекомое, в любую зверюшку. Женя напряг память и вспоминал аналогичные случаи, происходящие в сказках. Он задался целью составить план освобождения Ильи, для этого необходимо было наметить поступок, который бы точно совпадал со сказочным бескорыстным подвигом, способным разрушать колдовские чары злых гениев. Ковра-самолета у него не было, также как не было и шапки-невидимки, живой и мертвой воды, и неумирающих, несжигаемых, неубиваемых великанов в услужении. Ему оставалось рассчитывать на свое мужество и свои силы. В вечернем полумраке он заметил движение у калитки. Он вгляделся и увидел, что Илья целый и невредимый, на одной ноге вышел на улицу и поковылял к Черкизовскому кладбищу, на трамвайную остановку. На углу Лермонтовской он остановился, и Жене было плохо видно в сумерках, но ему показалось, что Илья повернул лицо к нему и долгую минуту смотрел на него, словно видел его за забором.

Матвей Сергеевич приехал сообщить о том, что он женится и что свадьба намечена на второе воскресенье сентября. Он вошел в дом, поцеловал мать и сестру и сказал:

— Возрадуйтесь, люди!.. Женюсь. Такую девицу беру!.. убиться можно!.. Немного, правда, балованная. Но ничего, мать, обкатаем с Божьей помощью.

— Слава Богу, — сказала бабушка. — Давно пора. Что за жизнь одному?.. Ты, Мотя, даже помолодел... как мальчишка. Погляди, Зина.

— Мать! Я чувствую себя на седьмом небе! Эх, мальчишкой мне уже не быть, голубей не гонять!.. Ладно. Спокойно, Матвей, спокойно. Принимаем солидный вид... Только с вами и могу разбеситься малость, без никакой внешности и расчета. Отца на год перещеголял. Он женился, ему тридцать один было. А, мать? Так было?.. А мне тридцать два. Вот выдержка у человека! Высший сорт. Экстра-люкс. — Он был одет в защитного цвета костюм полувоенного покроя. Так одевались наши отцы и дедушки в сорок шестом году, если хотели не отстать от моды. Роста он был небольшого, почти такой, как Зинаида, и чертами лица он неуловимо был похож на сестру. Но в отличие от Зинаиды, чья фигура радовала глаз округлостью и изяществом линий, угловатый, вширь разбитый Матвей казался приземистым и несимметричным. — Так что готовьте подарки. Ну, это я шучу. Я к вам привезу ее знакомиться. Только... Я все думаю, чего с Любой делать? Не позвать? Нельзя. Позвать — не свадьба будет, а поминки. Она все наоборот перекручивает. Из похорон отца цирк устроила. Из свадьбы... Чего делать, мать? У меня, знаешь, какие люди будут? Вам такие не снились. Будет сам!.. Ну, ладно, это пока секрет. Военная тайна. Такого человека нельзя заранее афишировать. Хоть и победа, но врагов еще много. Тайных врагов. Читали в газете? Они не дремлют. Нужно быть постоянно начеку и не терять бдительность...

— А как ее зовут? — спросила бабушка. — Из какой семьи?..

— Светлана. Отец у нее торгаш. Богатые, черти. Так что... Все нормально. Я все продумал. Все будет нормально. Мать у нее отлично готовит. Кулинарша. Теща моя!.. Чувствуете? Знаете, кто у меня будет? Геловани.

— Да что ты?.. — сказала бабушка.

— А кто он, знаете?

— Нет, — сказала бабушка.

— Геловани не знаете!..

— Тот, что в кино Сталина играет? — сказала Зинаида.

— Ну! — сказал Матвей Сергеевич. — Вот. Ты знаешь. Фигура!.. А похож как!.. Прямо не отличишь. Прямо!..

Во дворе залаяла Жучка. Женский голос затараторил грубовато и с визгливыми всплесками. Матвей умолк, оборвал на полуслове, прислушиваясь.

— Смотрите, Наталья пришла. С Володей, — сказала Зинаида. — Пошла!.. Пошла вон! — приказала она собаке. — Идите сюда. Володенька, иди не бойся. Она тебя не тронет.

Гостья поднялась на крыльцо, сотрясая ступеньки. Матвей, нахмурясь, поглядел на нее и повернулся на стуле, отворачиваясь. Родственница, подумал он, пятая вода на киселе. Его мировоззрение формулировалось такими мыслями. Мать это мать. Сестра это сестра. Всех чужих к черту!.. Он подавил недовольство и ни единым движением не выдал себя, но его лицо было хмурое и недовольное. Крупная, с толстой махиной ожирелых плеч, с большими грудями и с предплечьями, каждое из которых было такой же толщины, как туловище ее шестилетнего сына, Наталья вошла на террасу. В ней и в людях, подобных ей, Матвей справедливо подозревал угрозу неприятных просьб, которые означали необходимость помнить, держать в голове и осуществлять ненужные для него мероприятия по опеке. Ее бедность и неустроенность взывали к состраданию. Он замкнулся в себе, спасаясь от их молчаливого призыва.

Муж Зинаиды Александр в прошлом оказал ему поддержку, и он это помнил. Карьеру он сделал благодаря Роману, самому младшему и блестящему из трех братьев Кориных; кем он стал и кем он мог стать в будущем — все это не могло осуществиться без начального толчка и руководства Романа, который, сделав ему доброе дело, был вычеркнут из числа живых еще до войны, в тридцать восьмом году. Матвей не вспоминал его имя даже в мыслях своих и никому не позволял в своем присутствии заводить разговор об этом человеке. Он не упоминал никого из тех бывших руководителей, которые пригрели и поддержали его из уважения к Роману и которые тесной толпой один за другим сгинули вскоре. Чтобы жить, надо молчать, сказал он себе. Он выжил в тридцать восьмом. Руководство тогда сменялось и обновлялось со скоростью сжигаемой спички, ему было двадцать четыре года, он был молод, смерч пронесся над головой, не затронув его, и его карьера получилась как нельзя лучше. Он перестал удивляться своему успеху. Трезвая оценка себя и своих возможностей уступила место уверенности в том, что успех его неслучаен и оправдан. Он умел держать себя с начальством, его хулиганское прошлое позволяло ему взять правильный тон с шоферней и работягами, и у него были все блага, какие он мог пожелать при его интересах и самосознании, всё, кроме птичьего молока.

Михаилу Корину, мужу Натальи, он ничем не был обязан. Иногда он встречался с ним в Сандуновских банях, где Михаил, самый старший из братьев, работал банщиком. При встрече они выпивали по кружке пива и съедали бутерброд с белой рыбой. Матвей заказывал, Михаил приносил из буфета, и они говорили ни о чем. Шутили и подтрунивали, насмехались друг над другом, над собой и окружающими. Философских проблем они не решали. Достоинства и мужские возможности оголенного мужчины, вкус пива, футбол — это были разговоры представителей их среды и любой другой среды, всего населения. Стандартные фразы, стереотипное сочетание бодрых и насмешливых слов, единообразие, как во внутреннем убранстве воинской казармы. Иногда бутерброды и пиво оплачивал Михаил, Матвей был молод и несамостоятелен, он еще не встал на ноги, а Михаил имел хороший заработок. Михаил погиб в войну. И вот теперь Наталья, которая вынуждена была работать и которая могла накормить своих детей белой рыбой только в гостях, вошла на террасу, отослала сына во двор к детям и, заняв табуретку, приветливо заглянула Матвею в глаза. Она работала гардеробщицей в тех же самых Сандуновских банях, но в другом отделении. Ей ненадолго хватило довоенных заработков покойного мужа, и ее жизнь в бараке, откуда не успел их вытащить Роман, он сгинул буквально накануне их переезда на новую квартиру, обманутая надежда незабываемой и острой болью легла на сердце у Натальи, ее жизнь в бараке была скучна и беспросветна, и полна лишений. И ее правда была правдой человека, который рвется из последних сил, стремится поставить детей на ноги, для чего отказывает себе в самом необходимом и во многом отказывает им, и который готов терпеть унижение и быть откровенным, дружелюбным и хитрым, и расчетливым ради сегодняшнего и завтрашнего дня.

Известие о свадьбе явилось для нее радостью. Она поздравила Матвея и постаралась сдобрить грубоватый голос приветливыми переливами. Матвей сидел с удрученным видом, морщины на его лице образовали кислую и унылую мину, и он думал о том, что не стоит расстраиваться, все равно от нее не отвяжешься.

— Проблема у нас получается, — сказала бабушка. — Не позвать... нельзя, Мотя. Неудобно как-то. Сестра. Может, как-нибудь обойдется?..

— А если не обойдется? — сказал Матвей и стукнул ладонью по столу. — У меня какие люди будут.

— А в чем дело? — спросила Наталья.

— Возьмем и свяжем ее, — сказала бабушка и рассмеялась. — Заткнем ей рот кляпом.

— Боимся, что Люба свадьбу нам испортит, — сказала Зинаида. — Но как бы мы ни боялись, Мотя, а делать нечего...

— Да уж ясно, — сказал Матвей.

— Может, как-нибудь обойдется? — сказала бабушка. — Если она увидит много людей, и шум, и торжество, это ее прибьет книзу. Нельзя ее не позвать. Как хочешь.

— Ладно... Решили. Все нормально, — сказал Матвей.

— Ну, так и быть, — сказала Наталья. — Положитесь на меня. Я!.. Беру Любу на свою ответственность. Как миленькая она у меня будет. Как миленькая!..

Зинаида засмеялась и обняла Наталью.

— Вот радость у нас какая, — сказала она, и недавний гость на костылях, пришелец из прошлого с виноватым взглядом, возник у нее перед глазами. — Мотя, а насчет Риты как ты решил?

— Не знаю!..

— Ты не сердись... Хоть она и чужая нам, но как бы правильно сказать...

— Не чужая, — подсказала бабушка.

— Да... Не надо сердиться.

— Я не сержусь, — сказал Матвей. — Сегодня... От вас... поеду к ней и приглашу.

— Хорошо, — сказала Зинаида. — Это правильно. Она неплохой человек.

— Ну вот, не знаю! — сказала Наталья. — Настоящая финтифлюшка. Не люблю таких. И чего все наши мужики с ума сходили? Мой Михайла глаз с нее не спускал. Сколько я через нее скандалов имела... А посмотреть на что? Ни спереду, ни сзаду. Доска!.. Вот есть доска... Она ведь у меня полтора года день в день прожила.

— Ей, как и всем, досталось. Одинаково.

— Зина, одинаково... да не всем одинаково. Ты про одинаково не говори. Она у тебя не жила. А у меня жила.

— Бросьте, — сказал Матвей. — Про то время бросьте.

— Нет. Я про что хочу сказать. Она ведь приезжала ко мне.

— Это уже сейчас? — спросила Зинаида.

— Да. Сейчас. Ну вот, месяц назад, может быть. Месяц или полтора... Это она в таком платье. Надо было видеть!.. Не зашла в дом. Пришла и ушла. Финтифлюшка!..

— А чего она к вам приезжала?..

— Иди спроси!.. Это ж человек... слова одного по-простому сказать не может. Воображение... воображение!.. Когда она жила у меня... Когда родители ее выгнали, а с Романом это самое случилось...

— Я сказал, бросьте!..

— Не выгнали ее родители. Она тогда сама от них ушла. — Зинаида подошла к Матвею и положила ему руку на плечо.

— Хватит вам, разболтались, — сказал Матвей. — Я сказал, приглашу. И хватит. И чтоб болтовни никакой не было.

— Не обращай внимания, Мотя, — сказала бабушка. — Это здесь... свои. А на людях, конечно...

— Свои не свои... Хватит. Не хочу никаких таких разговоров!..

— Рита сама ушла от родителей, — сказала Зинаида, — потому что они против... против жениха недоброе говорили. Они поссорились. И потом она не захотела к ним вернуться. Мы с Сашей хотели ее у нас поселить, но Михаил перетянул к себе. Он был старший... Горюшка и на ее долю хватило. Всем досталось.

— Я про что хочу сказать. Когда она жила у меня, тарелку не вымоет за собой. А чтобы в комнате когда убрать... что вы!.. Разве ей можно, такой цаце? Это так повернется, крутнется, и нет ее. Другие пусть работают, а она ручки свои нежные бережет. Вот так их сделает и ходит... Работай на нее, как на барыню. Она беременная, видите ли... Мы никогда беременные не были. Когда уходила, вы думаете, спасибо я от нее дождалась? Как же, получила я свое спасибо. Ба-альшое спасибо!.. Напоследок мне через нее Михайла такую учинил!.. Такую историю!..

Это точно, подумал Матвей. Точно, цаца. Мимо смотрела. Будто не было меня... проходила, как мимо пустого места, подумал он и вспомнил, как однажды, осмелев, он попытался добиться от нее взаимности. Полузабытое ощущение озноба от резких и острых, презрительных слов ее вспомнилось ему. Роман уже сгинул тогда. Она была одинокая, бесприютная, безутешная Золушка с начиненным брюхом. Матвей не собирался жениться на ней. Но, впрочем, это была именно та редкая женщина, ради которой он мог позабыть даже о благоразумии. Ему было двадцать четыре года, ей тогда был двадцать один, и ему казалось, что она не может не увлечься им, ведь они оба были так молоды. Роман ему представлялся стариком, он был на четыре года младше Романа, а она была моложе Романа на целых семь лет. Но она, как собачонка вслед хозяину, внутренним взором продолжала смотреть вслед несуществующему Роману, а на него она не смотрела. Матвей был для нее безразличным, пустым местом, и после грубой попытки взять ее он стал ей отвратителен. Нужно было быть цацей, неженкой, особым существом, чтобы изобразить такое выражение гадливости на лице и сделать такие ненавидящие глаза. Все было в прошлом. Все было забыто. На одну секунду вспышка света осветила этот дальний закоулок его памяти и погасла. Матвей усмехнулся равнодушно. Чувство спокойной уверенности и превосходства вновь возвратилось к нему.

— А чего же, конечно? — сказала бабушка. — Она другой человек. Ну, и что?.. Она с образованием...

— Образованная!.. — с насмешкой произнесла Наталья. — Куда нам, серым? Мы лаптем хлебаем...

— Конечно, я ее видела всего несколько раз, — сказала бабушка. — Но мне она приятная показалась... Это вы, Наташа, чего-то на нее ополчились.

— Вы с ней не жили... Вы с ней не жили... Она ко мне с дочерью приезжала. Взрослая уже девочка. В школу пойдет. Представляете?.. Когда она вот такая была... у нас родилась... первое время все ночи напролет кричала. Все ночи... Какими-то красными прыщами покрылась. Ну, потом родители уговорили перейти к ним. Вот как они внучку полюбили... как это у них к детям такая привязчивость!.. Потому такие цацы вырастают.

— Все в меру надо. Очень хорошо тоже нехорошо, — сказала бабушка.

— На своем автомобиле разъезжаешь!.. А! и вы тут!.. Крупной шишкой стал!.. Такой персоной! и как это ты еще не брезгуешь родней!.. Где нормальная семья, там люди общаются друг с другом, интересуются, а у нас не семья, а сброд!.. Если бы вы разбирались в медицине так, как я, вы бы знали, что надо есть больше сливочного масла. Сливочное масло... натуральное — это не только жир, это витамины, полезные вещества и многое другое. Это здоровье!.. — Любовь Сергеевна влетела на террасу, как бомба, и эффект, произведенный ею на присутствующих, был равносилен взрыву. Она ехала сюда, имея в голове мысль и желание поделиться с матерью и сестрой медицинскими соображениями, а также, выждав момент, помолчать и дать им возможность рассказать о новых знакомых и соседях. Поиск сердечного друга был основной движущей пружиной большинства ее затей и планов. Другое дело, что в процессе выполнения запланированных мероприятий ей не хватало выдержки и ума, и она не достигала намеченной цели. При виде автомобиля, Матвея и Натальи она забыла о своем первоначальном желании и неуправляемо понеслась вслед за произвольно галопирующими ассоциациями, мощным потоком образующимися в ее возбужденном мозгу. — Я врач... Я живу одна, обо мне некому заботиться. Но я общаюсь с людьми... С людьми!.. Они мне дороже моих родственников!.. Такие, как Лида и ее Толя благоверный... Крохоборы и сволочи! Сволочи!..

— Люба... Люба, — сказала Зинаида. — Зачем ты опять?.. Давай хоть поздороваемся.

— Мать, я уезжаю. — Матвей боком подвинулся к выходу.

— Так быстро? — сказала Любовь Сергеевна. — Я думала, ты еще побудешь немного. Я бы доехала с тобой до метро.

— Нет. Я тороплюсь. У меня дела.

— Видимся раз в году, — сказала Любовь Сергеевна, — и ты не можешь побыть лишние пять минут.

— Не могу. Я уехал. До свиданья... Зина, позвони мне завтра вечером домой.

— Подожди. Раз так... Мне все равно здесь нечего делать. Я заехала просто так, без дела... Раз у тебя машина... Я поеду с тобой до метро. А если... Ты куда едешь?

— Нет, нет, — сказал Матвей. — Я не еду к метро. Мне надо заехать к одному человеку. Я его посажу... и еще один сядет к нам. Так что извини.

— Но ты все равно поедешь мимо метро? Погоди, ты через Сокольники едешь?

— Нет. Мы сейчас свернем в другую сторону. К Щелковскому шоссе. Ну, до свиданья. — Матвей быстро сбежал по ступенькам и бегом направился к калитке. — Заводи, — сказал он, садясь рядом с шофером. — Быстрее. Трогай!.. Поезжай к Сокольникам. Потом до Красных Ворот. Там свернешь в Уланский переулок.

— Ну, а вы как поживаете? — сказала Любовь Сергеевна Наталье. — Вы счастливый человек, что у вас нет ни сестер, ни братьев. Счастливый человек!.. Ненормальная семья у нас. В какой еще семье вы найдете такое невнимание?.. Такое равнодушие?! Короче говоря, вы счастливый человек!.. Я хочу ему рассказать про последние медицинские новости. Он в медицине не смыслит!.. Я врач. Я знаю немного больше, чем он, как надо правильно питаться, чтобы сохранить здоровье. У него цвет лица — противно глядеть! Одутловатое, мучнистого цвета... Вы обратили внимание? Конечно, питаться по столовкам и ресторанам... Ему немногим больше тридцати лет, и такие мешки под глазами. Он выглядит на пятьдесят. Только от неправильного питания. Бескультурье!.. Как может быть иначе? Родители некультурные, представления не имеют, что такое медицина. И он такой же... Это я сама своим старанием училась и получила образование. Я хочу ему рассказать, а он... Не хочу говорить! Мое счастье только в том, что я живу одна, без родственников. Мне достаточно их увидеть один раз в месяц, и я расстраиваюсь!..

— А вы не расстраивайтесь, — сказала Наталья. — Думайте о себе и делайте то, что вам самим надо.

— О! если бы я могла жить, как все сволочи!.. Только для себя! Побольше захапать!.. Захапать!.. Как собаки!..

— Да нет, вы...

— Я бы могла не думать ни о чем! Правды не видеть и не знать!.. Моя беда, что я честная дура!..

— Любовь Сергеевна, вы...

— Это я молчу. Я молчу и не рассказываю всего, что знаю. Вы ничего не знаете про нашу семью!.. У нас семья мерзавцев и сволочей! Вот!.. И моя бедная мать... она все это заслужила, потому что не надо быть дурой! Она вырастила нас, всю жизнь работала, как проклятая, и что в результате? Короче говоря, она несчастный человек!.. Когда ума нет, это хуже всего!..

— Любовь Сергеевна, вы во всем правы. И я вас очень даже понимаю. Понимаю вас.

— Да? Вы понимаете?

— Понимаю... Что вы думаете, какое лето в этом году? А? Такая все лето жара, и вот сейчас конец августа, и все жара.

— Жара?.. Слушайте... я не хочу расстраиваться, а то бы я могла вам такое рассказать!.. Но это на меня всегда действует...

— И не надо.

— Короче говоря, ясно? Всё!.. Ясно.

— Не надо...

— Крохоборы и сволочи!

— Эх, Любовь Сергеевна. Берегите себя. Берегите себя... Людей не переделаешь. Люди всякие, и какие они есть, их не переделаешь. Вот вы честный и добрый человек, и сколько бы ни было вокруг вас несправедливости, вы не перестанете быть честным и добрым. По вас видно, какой вы человек.

Зинаиды и бабушки не было на террасе. Они ушли сразу же, оставив Наталью и Любовь Сергеевну вдвоем. Наталья была единственный собеседник, чье присутствие и чьи обобщенные, лишенные конкретных признаков советы не раздражали Любовь Сергеевну, не переносящую никаких советов.

В это самое время Володя, сын Натальи, наскучив игрой с девочками, подошел к Жене, но Женя прогнал его от себя. Между ними была разница в четыре года. Но для Жени не в этом была причина его недоброжелательного отношения к двоюродному брату. Он не хотел иметь с ним дела. Он был занят наблюдением за калиткой в сад дворника, и тщедушный Володя, виновник малоприятной истории, происшедшей в начале лета, не представлял собой ничего привлекательного. Он гостил у них несколько дней в Малаховке, и Женя в память об оказанном ему гостеприимстве в доме Володи в прошлом году и о старшем его брате Борисе, студенте иняза, которого Женя уважал за многое, взял Володю под опеку, ввел в круг своих друзей. Однажды они сидели на дедушкином диване, болтали и подпрыгивали на валиках, выкрикивая слова в определенном ритме, такая была игра. Женя сидел на одном валике, Володя на другом, между ними было расстояние длиной в диван, и если бы Женя вытянулся во весь свой рост на диване и попытался ногой достать Володю, то и в этом невероятном случае он бы не смог его достать. Они сидели каждый на своем валике и подпрыгивали. Кожаные валики не прикреплялись к дивану, они лежали на месте свободно и довольно устойчиво. Володя неудачно подпрыгнул, валик подвинулся с места, и они оба, Володя и валик, грохнулись на пол. Володя громко заплакал от боли и испуга. Прибежали взрослые. Он показал пальцем на Женю и сказал, что это он толкнул его. Жене врезалась в память обида несправедливого наказания и злость и жалость к Володе, который больно ударился худыми костями. Он пытался логично объяснить, что он сидел на этом валике, а Володя сидел на том валике и что если бы он захотел, он бы все равно не дотянулся до него и никак он не мог столкнуть его, но даже бабушка не поверила ему. И это было самое обидное.

Володя пошел на террасу и уткнулся в Наталью.

— Мама, пойдем домой...

— Сейчас идем, — сказала Наталья.

Любовь Сергеевна рассказывала увлеченно и с подробностями о своем выходе в гости полугодовой давности, она не обратила внимания на ребенка Натальи и продолжала говорить. Наталья не перебивала ее, не проявляла нетерпения. Она сидела спокойно, с выражением заинтересованности на лице и молча слушала.

— Короче говоря, на мне были мои бриллиантовые серьги, я их сегодня не одела, нельзя, знаете, всегда представать на публике в лучшем виде, а то не будет заметна разница, всегда будет одно и то же... И шуба. Каракулевая шуба. Я говорю Семену Евгеньевичу, это родственник жены, вы бы посмотрели на нее!.. Но не в том дело. Я говорю Семену Евгеньевичу... Он такой представительный, интеллигентный... красавец!.. Я говорю: «Не надо шутить над одинокой женщиной. Вы шутите!.. Это злая шутка...» Ему говорю. Так спокойно, чуть-чуть иронично. Знаете?.. Ну, он понял, конечно... такой человек понял, что я не всерьез, а тоже шучу ему в ответ. Интеллигентный... интеллигентный!.. вы таких не видели. А он мне, знаете что?.. — Любовь Сергеевна говорила высокосветским плавным голосом, с задушевными интонациями. Терпеливое внимание Натальи позволило ей выговориться без помех, и это, сняв возбуждение, сделало ее сравнительно спокойной. Когда по ходу рассказа она подпрыгивала на стуле, дергаясь и съезжая на самый краешек, а потом рывком возвращаясь в стартовую позицию, ее прыжки и подергивания были так слабо выражены, что при желании их можно было не замечать. — Он мне говорит: «Любовь Сергеевна...» Это Семен Евгеньевич мне говорит, родственник жены, на нем такой, знаете, был свитер немецкий и, несмотря на мороз, ботинки лакированные. Не надо ничего знать, только посмотреть, и сразу видно, какой настоящий человек... «Любовь Сергеевна, он говорит, вы слишком критичны к себе. Это редкое качество у молодых женщин...» Критичны к себе... «Вам больше двадцати восьми лет, а я знаток таких дел, — не дашь! Никак не дашь...» Вот как он сказал!.. Семен Евгеньевич. «Любовь Сергеевна, вы слишком критичны к себе...» Ну, это словами не расскажешь, надо его видеть... Все, кто там был, слышали. Все слышали. Он удивился!.. Прямо удивился, как я молодо выгляжу. Он не знал, что мне в этом году исполняется тридцать шесть. Представляете, как бы он тогда удивился!.. Я сказала, что мне тридцать два года...

— Мама, пойдем домой...

— Сейчас, Володя. Пошел бы ты еще немного погулял во дворе.

— Вот так кавалер! — улыбаясь, сказала Любовь Сергеевна. — Мама разговаривает, а он ей не дает поговорить. Ты любишь маму?.. Любишь?.. Молчит. Да, Наташа, чтоб не забыть, как вы сюда добираетесь? Я хочу к вам заехать на будущей неделе...

— Вот смотрите. Можно от Сокольников. А можно от Сталинской. Трамвай...

— О, от Сталинской... Конечно, от Сталинской. Я перехожу в центре, на площадь Революции... Это почти моя ветка. Я хочу вам сказать, ешьте больше масла. Масло — это здоровье!.. Я к вам с пустыми руками не приеду.

— Ну, что вы, Любовь Сергеевна?.. Приезжайте просто так, сами с собой. Мы вам будем рады.

— Хорошо! хорошо!.. Кончен разговор! Вы особый человек, Наташа. Не наша семья. У нас всем некогда!.. Матвей, брат мой... он всегда спешит. С ним говорить — только расстраиваешься. У него одно слово: короче!.. Короче. Представляете? Большой шишкой стал. По сути!.. По сути!.. И короче!.. Как можно с ним разговаривать?.. В Малаховку к Лиде я больше никогда в жизни моей не поеду!.. Крохоборы!.. Жалко Фаину, что она у таких родителей родилась. Она такая же, как папочка и мамочка. Но она несчастный человек, что у нее такие родители. Разве это ее вина?.. А Толя, этот пьяница, кажется, он стал Лиде изменять. В этом возрасте... Позор!.. Бедная Фаина... Зарплату получает и прокучивает. Ни копейки не приносит домой... Но, я вам скажу, наша семья заслужила. Заслужила!..

— Любовь Сергеевна, спасибо за разговор...

— За что спасибо?.. Что вы!..

— Есть за что. Приятно было с вами повидаться. Очень рада. Но нам пора. Пока доберемся к себе... Уже вечер... Володя устал, смотрю по тому, какой он серьезный... Пора, к сожалению. Если вправду приедете, будем вам рады, Любовь Сергеевна.

— А скажите, у вас там нет неженатого мужчины от тридцати пяти... четырех... ну, трех лет до сорока двух? Только, вы знаете, меня деньги не интересуют. Я врач! Я себя обеспечиваю сама... Чтоб был хороший, интеллигентный человек. Не пьяница... честный человек. Мне заработки не нужны. Я не Лида!.. Вот она получит результат. Всю жизнь за копейку держалась!.. Мне нужен мужчина, чтоб был друг искренний. Живой человек мне нужен.

— Я подумаю, Любовь Сергеевна. Это надо подумать.

— Да? Подумаете? — Любовь Сергеевна остановилась у калитки и положила руку на плечо Володе. — Ну, до свиданья, кавалер. Жди меня в гости. Будешь ждать?.. Молчит.

— Он устал, — сказала Наталья, — и спать хочет. До свиданья, Любовь Сергеевна.

Она вышла на улицу, держа маленькую руку сына в своей руке. Она вспомнила, как Матвей при ее появлении, вместо того, чтобы подняться с места и поздороваться, недовольно нахмурился и отвернулся от нее. Шофер, с обидой подумала она. Если б даже не знать, сразу видно, что шофер.

Любовь Сергеевна пошла по двору, и глаза ее впервые с момента ее прихода осмысленно посмотрели вокруг и вверх. Она остановилась и несколько минут стояла молча, подняв подбородок, и смотрела на небо. Небо было темно-синее, с коричневой полоской на западной стороне. Деревья в саду казались пепельно-серыми.

дальше >>

________________________________________________________

©  Роман Литван 1989―2001 и 2004

Разрешена перепечатка текстов для некоммерческих целей

и с обязательной ссылкой на автора.

Рейтинг@Mail.ru Rambler's
      Top100