Роман Литван. Прекрасный миг вечности

Том 1

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава вторая

— Мама. — Зинаида следом за бабушкой вошла в кухню, где в эту минуту никого больше не было и где на двух керосинках варился обед, который нужно было увезти с собой в Москву. Она взяла ее руку в обе свои руки. — Мама, тебе очень тяжело? — И пока бабушка с удивлением смотрела на дочь и искала слова, чтобы ответить, Зинаида быстро сказала: — Я понимаю, тяжело. Я все вижу, мама. Но... все-таки это счастье, что мы переезжаем. Верно, мама?.. Мне тоже тяжело, душа болит. Мне утром страшно сделалось. Я как увидела утром машину, как начали вещи выносить... Кровать, стулья... Такое чувство... Или заплачу, закричу, или сердце разорвется. Страшно, все там будет новое, все чужое. Это только дети не понимают. А может, так, как они, и есть самое умное?.. Я понимаю, мама, тебе тяжелей, чем мне.

— Нет, — сказала бабушка.

— Знаю. Я знаю, мама. Дом... Целая жизнь прошла. Все знакомое, люди вокруг знакомые. Все привычное... Только, мама, чем здесь, там нам лучше будет. Нам всем будет лучше. И тебе тоже будет лучше, чем здесь, с ними.

— Дочь моя, — с удивлением и нежностью сказала бабушка. — Удивительно, откуда ты все знаешь? Ты словно ясновидящая.

— Мама, тебе будет лучше со мной, чем здесь оставаться.

— Прямо в самую душу проникла. Откуда у тебя такая способность?..

— Ну, а дом... Что дом, в конце концов, жалеть? Всюду люди, всюду жить можно. Погляди, как дети тебя любят.

— Обо мне теперь какой разговор может быть? Обо мне не думай, Зина. Не думай. Чего мне теперь осталось? Ты да внуки были бы обеспечены... здоровы...

— Дети тебя любят... Все-таки это счастье, что мы переезжаем.

— Одно уж то счастье, что будешь ты сама себе хозяйка.

— Мне утром прямо-таки страшно сделалось. Такая тяжесть, мама...

— Я рада за тебя, — сказала бабушка и почувствовала, как становится спокойно на душе и пропадает боль, которая давила сердце, отдавая в левое плечо и руку. Дочь моя, дочь моя, с нежностью подумала она. Может, правда, лучше не думать ни о чем? — Давай поглядим, как наша каша варится... Не думай обо мне...

— Ну, как не думать, мама? Я обо всех думаю.

— Вот о детях думай, их надо на ноги ставить... О себе подумай. Не возраст еще хоронить себя... Будешь сама себе хозяйкой, будет тебе спокойно. Одно уж это счастье... Ты добрая, Зина, ты не в черствую породу ихнюю. Не в них ты пошла. Не в них. От этого и способность такая у тебя...

— Да, дети, — сказала Зинаида.

— Лезут в голову воспоминания сами собой. Всякие. Обо всем. Иной раз сама не знаю, к чему. Я сейчас вспомнила, как вы с Мотей подрались. Мотя уж был постарше Жени, лет двенадцать. Ну, а ты, наверно, как Женя, была. Ох, и натерпелась я!.. Он тебя всю измордовал за то, что ты ему палец прокусила. Ты котенка принесла, и отец разрешил. А Мотя со своими бандитами взяли и того котенка на заборном столбе повесили. Мой-то как увидел, разврат, говорит, царствие ему небесное. И давай Мотю пороть. Здоровый мужик уже, а он его пороть.

— Тетя Люба приехала... Тетя Люба приехала, — закричала во дворе Людмила.

— Ну, вот, — сказала бабушка. — Нам только ее и не хватало.

— Ой, — сказала Зинаида. — Мама, каша сгорела. Ты не чувствуешь?

— Ой, батюшки мои. Пусти. Сгорела. Батюшки мои. Я ее сниму. Пусти меня, Зина.

— Ой, — сказала Лида, входя в кухню, — горит что-то. Что это?

Бабушка сняла кастрюлю с керосинки и поспешно опустила на подставку. Она не успела сложить как следует тряпку на ручках кастрюли, обожгла себе пальцы.

— Что горит? — спросила Лида.

— Да каша подгорела!.. Палец сожгла, бес меня!..

— Возьми растительное масло. Сразу же. Полей растительным маслом. — Лида открыла шкафчик, достала бутыль с маслом, откупорила и подала бабушке. — Посыпь сверху солью. Потерпи. Ожога не останется... Опять сейчас персональный концерт будет: Люба заявилась.

— Та-а... Я, между прочим, про себя мечтала, что в будний день она приехать не сумеет. И вот тебе. Я не помню такого случая, чтоб она, если что в голову себе вобьет, не сделала по-своему. Сколько я ее помню, а помню я слава Богу сколько... Иной раз зло берет, иной раз завидно делается, сколько энергии в ней. В ней столько упрямства, в этой Любе!.. Наказание мое... Ну, дочки, — сказала бабушка, переходя на шутливый тон, и обе дочери увидели, как улыбка осветила ее лицо и в нем проступили черты веселые и задорные, черты далекой молодости, которые они помнили с своего детства и которые когда-то были постоянно ее лицом, — крепитесь, и мне того же самого пожелайте. Слов она не понимает. Нет такой силы, чтоб ее переупрямить, это ж чистый ураган в юбке. Будем срамоту терпеть... Что можно сделать?..

— Ее энергии хватило бы, не знаю на что... на целый Днепрогэс, — сказала Лида.

— Ну, как, мама? — спросила Зинаида. — Сильно сожгла? Покажи.

— Заживет, как на собаке, — ответила бабушка.

Зинаида переложила в миску гречневую кашу, накрыла ее крышкой и замотала полотенцем.

— Пусть будет так, — сказала она. — Пора, наверное, сниматься в путь-дорогу.

— Оставь кастрюлю, — сказала Лида. — Я ее замочу и отчищу. Заберешь потом. Или привезу тебе. Не навек расстаемся. — Ей было неловко перед сестрой и матерью. И сейчас, в последние минуты перед их отъездом, ей было особенно не по себе, и было жалко мать, она ее искренне уговаривала жить здесь, в доме, ее мучили угрызения совести, а тут нелегкая принесла другую сестру Любу, которая, она знала, начнет сейчас без перерыва говорить и всем заткнет рот, и остановить ее нельзя, и вообще с этой Любой всегда прежде получались неприятности, и было неуютно от мысли, что и сегодня произведет она какую-нибудь новую пакость. Вместе с тем, Лида была втайне рада, что Зинаида с детьми уезжает и они с мужем и дочерью останутся, наконец, одни в своем доме. Она вспомнила про голубые портьеры из тяжелого бархата, которые давно были куплены, лежали в чемодане, их можно будет, наконец, повесить. Не для того мы покупали новые портьеры, подумала она, чтобы они лежали в чемодане. И мебель, и обои будут целы, и будем жить без посторонних. Какое счастье, подумала она, этот шум, эта постоянная беготня — особые нервы нужны. Она полагала, что ей следует принять безразличную манеру поведения, чтобы не показать свою заинтересованность в связи с отъездом, и так она и держала себя. Ее беспокоила Фаина, у нее начались вступительные экзамены в институт, она сидела за книгой целыми днями, нервничала, жаловалась на головокружение от усталости и не имела необходимой способности и необходимых физических сил для того, чтобы можно было надеяться на благополучный результат. Ее беспокоил Анатолий, которому еще не было пятидесяти, в последнее время он начал вдруг курить, купил несколько модных рубашек, часто менял их, задерживался вечерами на работе, а когда приходил домой, от него шел запах вина... — Слушай, Зина, я хочу, чтобы ты забрала мамин гардероб. Мы все равно купим новый, а потом снова доставать машину, это целая работа. А потом, у тебя же ничего нет. Во что ты вещи положишь? В сундуке неудобно... Забирай, решили, и не будем об этом и говорить.

— Да нет. Машина загружена, мы уезжаем. Да и не надо.

— Зина, ну, перестань, пожалуйста. Не упрямься.

— Не надо, — сказала Зинаида. Она мысленно представила свой новый дом, бывший на самом деле только частью дома, поискала глазами место, куда мог встать гардероб, и не нашла. Едва могли разместиться две кровати и диван. В комнате было двенадцать метров, имелась еще терраса, и со временем ее можно было утеплить, но это было совсем непросто сделать. Бабушка ездила в Москву столько же раз, сколько ездила Зинаида, и все видела своими глазами, однажды они брали с собой Женю. Но Лида никогда не бывала на их новой квартире. — Не надо, пусть остается. Куда бы ты сама подевала вещи?

— Ну, о чем ты говоришь? Здесь три комнаты, найдется им место, черти их не возьмут. А у тебя там одна комната. Зина... — И Лида почувствовала, как кольнуло ей сердце. Ужас, ужас, подумала она. Это сестра моя. Вдова в тридцать лет. Двое детей, сироты. Но я перед ней ни в чем не виновата. Я тут ни в чем не виновата. Мы поможем ей. Пока я жива, ее дети голодными не будут. — Я скажу Толе, чтобы грузил. И знаешь, что. Я тебе отдам ватное одеяло. Новое. Оно тебе нужней. Я подумала, у вас же там накрыться нечем будет. Чем мама накроется?.. Я очень рассчитываю, что мама на зиму вернется сюда. Устроит тебя, все у тебя наладится, и она будет жить здесь.

— Это маме решать, — сказала Зинаида.

Переживает, подумала бабушка о старшей дочери. Ну, что ж, у нее тоже живая душа есть.

— Бери гардероб, Зина, — сказала она. — Бери, пригодится.

— Где мы его поставим? — спросила Зинаида.

— Приедем, решим. Найдется ему, где встать.

дальше >>

________________________________________________________

©  Роман Литван 1989―2001 и 2004

Разрешена перепечатка текстов для некоммерческих целей

и с обязательной ссылкой на автора.

Рейтинг@Mail.ru Rambler's
      Top100