Роман Литван. Прекрасный миг вечности

Том 1

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава двадцатая

В сентябре Женя пошел в школу, а вскоре погода испортилась, и начались дожди.

В школу он ходил во вторую смену. Дмитрий Беглов заходил за ним, и они шли по Халтуринской улице мимо трамвайного круга и кладбища, мимо прядильной фабрики на углу, возле которой они сворачивали налево на Большую Черкизовскую, здесь плотная глинистая тропа делала значительный перепад, и по ней они спускались к деревянному мосту через Архирейский пруд. В этом месте была плотина, через которую пруд стекал на другую сторону Большой Черкизовской. Если позволяло время, они останавливались и, облокотясь на перила, глядели на тонкую пленку воды, стремительно и беспрерывно убегающую вниз по деревянному скату, он был покрыт под водой зеленым ковром скользких водорослей, и отчаянные местные мальчишки голышом съезжали по нему, а потом снова забирались по боковой стенке на плотину, и стояли по щиколотку в воде, Дмитрий сказал Жене, что перед самой плотиной глубина такая, что не донырнешь до дна, мальчишки ждали, чтобы кто-нибудь из прохожих швырнул монетку в устремляющуюся вниз струю, тела у них были синие от холода, они не стесняясь расхаживали по плотине, и их мальчишеские пипки становились размером со спичечную головку.

Дальше дорога поднималась наверх, на горе стояла красивая церковь, она действовала, рядом с церковью было небольшое приходское кладбище, они проходили мимо, и в полсотне метров начинался парк, в котором был стадион «Сталинец», а дальше, налево по горе, если пойти в обратную сторону, этот парк доходил до истоков Архирейского пруда, до ручейка и болота. Но на пустыре, еще перед началом парка, стояло четырехэтажное здание из белого кирпича, огромное и уродливое в плане, и это была школа.

Своеобразные законы царили в третьем классе дэ, куда попал Женя. Это были законы независимых неразумных дикарей, законы силы и безжалостной злости, презрения к учителям и отличникам, ненависти к подхалимничанью, выслуживанию и всему, что могло выглядеть как желание выслужиться. Кто был силен, как Степан Гончаров, или как Рыжов и Андреев из Калошина, тот мог спокойно и уверенно смотреть в будущее. Кто был смелый и отчаянный всеобщий любимец, как Борис Ермаков, или имел устрашающих друзей, как Вася Зернов, тот мог планировать события по своей воле, по крайней мере, не принуждать себя в угоду чужому желанию. Такой человек, как Дмитрий Беглов, отстаивал свое достоинство в трудной борьбе. Большинство учеников влачило жалкое существование, приспосабливаясь к обстановке. Чтобы заработать положительную оценку общественного мнения, они совершали поступки, вызывающие недоумение и ответную ненависть учителей, подражание вожаку шло от желания не быть чужим для него, а также от неосознанной уверенности, что формальное сходство во внешности и в манерах автоматически обусловит аналогичное содержание, а именно, физическую силу, удачливость в драках, независимость и авторитет. Тем самым они, освобождаясь от одной кабалы, попадали в тиски еще большей несвободы, возможность угодничать перед учителем заменялась необходимостью выслуживаться перед сильными мира своего. В момент избиения или издевательства над себе подобным ученик, если не он был жертвой, жестокостью старался перещеголять соседа. По окончании экзекуции шли разговоры и похвальба, и иногда какой-нибудь хилый и недоразвитый хищник, чтобы заслужить одобрение общества, слишком преувеличенно усердствовал и добивался противоположного результата, у бессердечных его приятелей оскорбленное чувство меры или дух противоречия вызывали неприязнь к нему, и он платился за чрезмерное усердие. Ничего подобного Женя не знал в Малаховке.

В его классе было несколько силачей. Со Степаном Гончаровым он был знаком. Андреев из Калошина был сильнее Гончарова, он был плотный и тяжелый непропорционально размерам, они у него были довольно средние, казалось, он сделан не из живого мяса, а отлит из свинца. Однажды они стояли на детской площадке, Андреев поднял камень и спросил, обращаясь к своему другу Рыжову, хочет Рыжов, он сейчас перекинет камень через школу. Школа была далеко, и помимо расстояния, это была высота, Женя с насмешливым недоверием наблюдал за Андреевым. Тот размахнулся без разбега, швырнул камень в высоту, и камень стукнул и подпрыгнул на школьной крыше. Женя не поверил бы этому, если бы не увидел сам, он тут же переменил отношение с насмешливого на уважительное, ему захотелось побороться с Андреевым, он был уверен в себе, но такой фокус был ему не под силу. Он начал ежедневно подолгу тренироваться в бросании камней, поставив себе цель перебросить Архирейский пруд.

Ученики были разные. Сильные и слабые физически, умные и ограниченные, хитрые и нежадные, смелые, трусливые, ехидные, скромные, молчаливые и болтуны. Бездумность и стадное чувство были всеобщим качеством, в толпе было веселей и надежней, или это казалось, что всеобщим, не вникая, а если вникнуть, может быть, обнаружились бы большие различия индивидуальностей. Женя видел, как устроили темную Силину за то, что бедняга съехидничал на уроке, не думая и не имея в виду насмехаться и ехидничать, он хотел посмеяться, и только. «Профессор кислых щей», сказала учительница, разозлясь на Андреева и ставя ему двойку. «Ступай на место, сказала она ему, профессор кислых щей!.. Мы тебя перевели в третий класс под вопросом, условно, и если ты не возьмешься за ум — отправишься к второкашникам вслед за таким же профессором, как ты, за Анферовым...» Анферов — это была фамилия Клепы. Силин повторил «профессор кислых щей» и рассмеялся. И все. Он впервые услышал такое словосочетание, и оно показалось ему смешным. Если бы он мог знать, во что ему обойдется его веселье! Андреев крутнул шеей, он шел в проходе между партами, и он не повернул угрюмое лицо свое в сторону Силина и не удостоил его взглядом. Он не обратил внимания на плохую отметку, его не интересовали отметки. Незнакомое прозвище резануло его самолюбие, он обиделся на учительницу, и тут Силин позволил себе повторить учительскую шутку. Никто не поддержал насмешку Силина. Рядом с ним ученики зашипели на него. В классе, как всегда, было душно, сорок учеников съедали целиком и без остатка кислород, спертый воздух удручающе действовал на умственные способности и настроение, и атмосфера после слов Силина сделалась еще более мрачной. Без слов, не договариваясь ни словами, ни знаками, исключительно на основании единомыслия и духовного родства все поняли, какое неотложное дело будет у них после уроков. Понял и Силин. Он заерзал, глядя жалобно во все стороны. Но слова были сказаны.

Женя не вмешался в драку. Когда толпа учеников окружила Силина в коридоре на первом этаже, за поворотом между раздевалкой и выходом из школы, нереальное зрелище жестокой несправедливости остановило Женю там, где он стоял в коридоре, рядом с собой он видел Дюкина, тусклая лампочка горела под потолком, растерянная усмешка легла на женино лицо, и кулаком он бесконтрольно ударял себя по нижней губе. Дюкин боком исподлобья смотрел на избиение и отрывисто цедил ругательства, его уши торчали на репообразной голове, он с ненавистью смотрел на учеников и обзывал их скотами и идиотами. Толпа закрыла Силина, прижатого к стене. Ученики сквозь тесный заслон тянулись и пробивались к нему, мешая друг другу. Кольцов стоял на полдороге между Женей и дракой и спокойно ждал. Женя заметил, как ушел торопливо Катин, унося оскал выпирающих нижних зубов. Два ученика из разряда чистеньких — Любимов и отличник Восьмеркин — вертелись среди озверелой толпы, участвуя в избиении. Ушел еврей Гофман, тоже отличник, спокойный и сдержанный, пользующийся авторитетом в классе, несмотря ни на что. Убежал торопливо и испуганно, бубня под нос, другой еврей Кац, отличник и дегенерат по внешним проявлениям, настолько ничтожный, что его никогда не били, издевались иногда для смеха, если нечем было заняться. Юра Щеглов, тот самый, которого безжалостно избил на свалке Кольцов, ушел серьезный и бледный вместе с Гофманом.

Дюкин молча поджал губы и со злостью посмотрел мимо Гончарова, приближающегося к нему. Тот был возбужден и удовлетворен успехом, ему хотелось поделиться впечатлениями. Женя решил уйти вместе с Гофманом и Щегловым, последний был легкомысленным болтуном, но он был не дурак, и много знал, но умения держать себя в нем не было ни на грош, он любил читать книги, это у них было общее, и поскольку мама стала работать библиотекарем в детской библиотеке на Знаменской улице, пять-шесть минут от дома спокойным шагом, начали складываться приятельские отношения, Женю, в отличие от многих, не притягивали сильные личности, он испытывал потребность покровительствовать слабому.

Толпа вокруг Силина начала редеть, распадаясь на отдельных учеников, заполняющих пространство в коридоре. Кольцов подождал, чтобы последние ученики отошли от Силина, без суеты и спешки подошел к нему и несколько раз ударил всхлипывающую и закрытую руками полусогнутую фигуру у стены. Силин охнул и опустился на пол. Кольцов отвернулся от него. Женя увидел сосредоточенное по-деловому лицо Кольцова, и он возненавидел его. Двадцать человек без риска, без труда избили одного, это была гнусность, и Кольцов был символом этой гнусности. Он пожалел, что не ушел вслед за Щегловым, тогда бы он не видел заключительную сцену. Но делать было нечего, он подошел к Силину и начал помогать ему подняться на ноги. Несмотря на жалость, он не чувствовал любви к нему.

— А чего у тебя кровь?.. Вот здесь, — сказал Дюкин, показывая Жене на подбородок.

Женя провел рукой. Губа была разбита, и из нее сочилась кровь.

— Как клоун в цирке... Кто-то падает, а у него шишка вырастает, — рассмеялся Женя. Сколько он ни думал позднее, он не вспомнил, что губу он разбил сам, когда они с Дюкиным стояли, не смешиваясь с толпой учеников, глядели на свалку у стены, и он от растерянности непроизвольно ударял кулаком по нижней губе, разбивая ее о зубы и не замечая боли.

Ничего подобного он не знал в Малаховке.

дальше >>

________________________________________________________

©  Роман Литван 1989―2001 и 2004

Разрешена перепечатка текстов для некоммерческих целей

и с обязательной ссылкой на автора.

Рейтинг@Mail.ru Rambler's
      Top100