Роман Литван. Прекрасный миг вечности

Том 1

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава двадцать вторая

Женя сидел у печки, немного сбоку, чтобы не мешать бабушке шуровать кочергой, когда это требовалось, и смотрел в открытое поддувало, где в темной глубине возникали и гасли золотистые искорки. Когда открывалась дверца печи, он мог видеть пламень, сосущий куски угля, красные и ярко-золотистые живые языки, подвижные и переменчивые. Ему казалось, он мог бы всю жизнь сидеть и смотреть, не отрываясь, на огонь.

С утра лил дождь. На улице никого не было. Было мокро, был промозглый холод, и в такую погоду на улице нечем заняться.

В их небольшой комнате было тепло и уютно. Людмила забилась в угол и играла сама с собой и с куклами. Женя услышал сердитые слова увещевания, и потом Людмила вполголоса запела, убаюкивая своих подопечных. Он усмехнулся, но промолчал. Он подумал, что скоро придет мама с работы.

— Бабушка, — сказал он, — а кто такая Маргарита Витальевна? Почему она к нам не ходит? И мы к ней не ходим... — Бабушка открыла дверцу печи, и жаром опалило Жене лоб и щеки, и глаза. Он немного отклонился назад и с жадностью смотрел на трепещущий пламень.

— С углем шутки плохие, — сказала бабушка. — Надо, чтобы он прогорел как следует. До конца... У нас в Екатеринославе целое семейство Богу душу отдали. Раньше времени закрыли трубу и легли спать. И всё.

— Что всё?

— Угорели от дыма. Муж с женой и трое детей. Живые, здоровые... Не болели. А утром готово дело. Хоронили их. Маргарита, про которую ты спрашиваешь, нам дальняя родственница. Почти чужая. Но, с другой стороны, она как тетя Наташа... Жена брата папиного твоего. Младшего брата.

— Дяди Романа?

— Аа... ааааа... Аа... ааааа, — пела Людмила.

Бабушка посмотрела на Женю.

— Ты откуда об Романе знаешь? — спросила она.

— Знаю.

— Это Рита что ли сказала?.. А скажи-ка лучше, зачем ты Володю Наташиного обидел? А?.. Не крути лицом. Завтра в школу пойдешь, со своими друзьями и крути. Да и то нельзя врать... так же, как брать чужого нельзя. А бабушке врать — совсем грех.

— Я ничего не сказал!..

— А и молча можно соврать. Я в Екатеринослав переехала, когда замуж вышла. А то жила в Братолюбовке, местечко такое, триста верст от Екатеринослава. Ох, и хорошо мы жили в мирное время!.. Кухня у нас была, как пять этих комнат. Мама, бывало, такие вареники делала — пальчики оближешь. Молоко свое. Творог был свой. Мясо... разве сейчас бывает такое мясо? Мой папа был мясник, помещику мясо возил. Они его уважали. Любили. Он меня маленькую любил с собой брать. Завернет в тулуп, положит в подводу... а я всю дорогу сплю. А помещики бесились, чего только у них не было!.. Рядом с нами Кефалá жил. У него в Одессе дома собственные были, он их в карты проигрывал. Жена его бросила, сын застрелился. Во время революции его банда убила. Жена успела за границу состояние перевести и уехала, а его убили.

— За кого ты замуж вышла?

— Что значит за кого? Ты в своем уме?..

— Да нет. Я про то, как вы познакомились?..

— Твой дедушка и твой прадедушка, его папа, рядом с нами жили. Бедность у них была... ужас! Твой прадедушка работником был на мельнице. Детей полон дом. Его Матвеем звали.

— Как дядю Матвея!..

— Он, когда дедушке исполнилось двенадцать лет, отвез его в город и отдал в учение сапожнику. Дедушка стал мастером и пошел деньги зарабатывать. Купил часы с цéпочкой и хромовые сапожки и лет через двадцать забрел к нам, в родные места. И тут он меня сосватал. Пришел он вместе с другом своим, Иваном... они вместе ходили. Тот красавец был необыкновенный!.. Это не рассказать. Вот, может, ты вырастешь, такой же будешь. Если будешь слушаться и будешь честным... У него в городе к тому времени невеста уже была. Катерина. Сыграли свадьбу и, когда в Екатеринослав приехали, вторую свадьбу сыграли. Две свадьбы в один год. Она помоложе меня на два года. Мы всегда дружили. Наши-то мужья повздорили, а мы дружили. Тяжело ей было с Иваном. Но и счастливая она была. Он — орел!.. С таким тяжело. Погиб он в империалистическую войну. В четырнадцатом его призвали, а в пятнадцатом погиб. Нестарый еще был. Ему бы жить и жить. Тридцать пять лет... Он на семь лет моложе моего был. А веселый какой!.. озорной!.. У моего натура угрюмая была. Иван и его другим человеком делал. Такой был зажигательный!.. Как свадьбы сыграли, пошли у нас дети, заботы, тут не до веселья. — Бабушка рассмеялась. — Катерина трех мужиков подряд родила, а у меня всё одни девки. Четыре штуки подряд, и всё девки. Мой-то совсем взбеленел от зависти.

— Ну, а твой-то кто? — спросил Женя, пряча шутливый огонек в глазах. — Кто твой?..

— Мой? — спросила бабушка.

— Ну, да... Твой. Кто твой-то?

— Мой он и есть мой, чего тут не понять... А Иван — это твой другой дедушка. Катерина и сейчас живет в Екатеринославе, по-теперешнему Днепропетровск... Хочу повидаться с ней.

— А дедушка кто был?

— Мастеровой. На заводе он работал.

— Где?

— А там же, в Екатеринославе.

— Нет, на каком заводе?

— А там... кожи они работали. Чтобы, значит, когда животную обдерут, сделать ее пригодною к сапожному делу. Там ее и мочат, и травят, и маслят. И потом она вылежит, и готово. Можно сапоги работать. Или ботинки с туфлями. Кому что надо. И, конечно, кто что умеет. Это я уж дедушку разумею. Он-то, покойник, все сапожное дело умел делать. Любую работу. Большого умения и сноровки был. Мастер, одно слово.

— Ну, а дядя Роман?

— Роман — это младший сын.

— Он тоже погиб, Маргарита Витальевна сказала.

— Погиб. Все погибли.

— Она ни на кого не похожа, — сказал Женя.

— Одна только Мария в живых осталась. Это тетя твоя. Самая младшая. Она сейчас в Екатеринославе живет.

— В Днепропетровске?

— Да. Катерина ее перед самой войной родила. Есть еще Толя, но он чужой. Приемыш. И неизвестно, где он сейчас.

— Это как — приемыш?

— А вот так. Такой характер у Ивана был... Намучилась с ним Катерина... не дай Бог! — сказала бабушка, и Женя услышал в интонации ее голоса нотку восхищения. — Однажды, можешь ты себе представить... приводит к себе домой мальчика, на вид лет трех, и отдает Катерине... И говорит: бери и расти, с нами будет жить. Это еще, конечно, в мирное время было... Нашел на улице неизвестно кого и привел домой. Вот какой дед у тебя был!..

— Да где он его взял?!

— Нашел. Потерялся он или бросили его, неизвестно. Привел домой. Так он у них и вырос, как родной.

— Ну, надо же!.. — Женя рассмеялся. Его воображению открылся дедушка Иван, веселый и великодушный, с широкой натурой. — Дедушка Иван... он папин папа был?

— Да, конечно. Веселый был парень. Я его очень уважала. Такой, знаешь... косая сажень в плечах. Грудь вперед, колесом. Волосы на голове повесит, они как пшеница курчавая, и идет по улице. На вид такой, никакая пушка его не возьмет!.. Как вчера это было... Быстро летит время. Не успеешь оглянуться — старость. Пока молодой, кажется, вечно таким будешь. Я когда молодая была, думала, что никогда старой не буду. Как будто два-три дня прошло... Как вчера это было. Я Ивана, как живого, вижу... Цени время, Женя. Не растрачивай попусту. Оглянуться не успеешь...

— Ладно. Ладно... Расскажи про дедушку Ивана.

— Вот все мы так. Отмахиваемся. Не задумываемся...

— Ну, ладно, бабушка... Отчего, ты говоришь, дедушки поссорились? дедушка Сергей и дедушка Иван...

— А Бог их знает. Какие-то дела у них были... я не помню уже. А может, и не знала никогда. Мой-то... у него слово золото было. Клещами не вытянешь. Он как замкнется, и будто нет его. Так вдвоем одна и жила всю жизнь. Всю жизнь... Одна... Тяжелый он был человек. Тяжелый характер у него был. Хмурый, угрюмый. Никогда ничего не рассказывал. Бывало, радость ли у него, удача или, наоборот, потеря какая — не скажет. Молчит сам с собой и молчит. Он и животных не любил...

— Бабушка. Ты про дедушку Ивана расскажи.

— А я про что? Я говорю, мой... он не терпел животных. А Мотю выпорол. Он у мамы тайком взял котенка и повесил...

— Кто он? Бабушка, ты рассказываешь!.. Кто он взял? У чьей мамы взял?

— Экий ты бестолковый, внук. Про кого мы говорим? Мотя... Дядя твой Матвей. Чего не понять?.. Его мой и выпорол... Хоть сам и не терпел животных. Любил, чтобы по закону делалось. По закону... правила чтобы соблюдались. Виноват — вот тебе наказание. А виноват, потому что без спроса и без дела... ненужное дело сделал, вот как в старину рассуждали. Мотя чего не врал и выдумывал... Не помогло. Мой-то его боевым боем выпорол!.. Как вчера помню. У меня сердце от его крика и боли больше его надорвалось. Ничего нельзя было сделать. И остановить никак его было нельзя.

— А дедушка Иван?

— Иван очень животных любил. Мухи не обидел. Да чего говорить, если он даже к людям добряк был такой... последнюю рубаху отдавал. Какого-нибудь босяка, ворюгу... он его в первый раз видит, ведет домой и кормит, и еще оденет, и на водку даст... Не знаю, какие у них дела получились, до-олго они компанию не водили. Мой даже запретил имя его вспоминать. Встретятся на улице — один по одной стороне идет, другой на другую перейдет, и не глядят друг на друга. В сторону глядят.

— За что же они так рассердились?

— И не спрашивай. Рассердились...

— А кто виноват?.. Кто кого первый обидел?..

— Чего не знаю, того не знаю. Однажды Иван, под вечер уже, пришел в наш дом, поставил на стол четверть водки... Когда он в дом входил, в дверь входил боком. Косая сажень... Если ему боком не повернуться, не пройдет. Он уже до этого где-то выпил, но пришел серьезный... надо сказать, голову он никогда не терял. «Вот, говорит, Сергей, если хочешь, помиримся». Это я слышала. «Я, говорит, выгоды никогда чрезмерной не ищу. Как вышло, так пускай остается. Пускай тебе будет лучше. Мне и так неплохо. Выпьем?» спрашивает.

— А что вышло, бабушка?.. Дедушка Иван сказал, как вышло... Что вышло?

— Не знаю... Они выпили, не пересилил себя мой, чтобы отказаться, и помирились. Но, однако, прежней дружбы между ними уже не было.

— А что дедушка... Сергей говорил?..

— А он, как всегда, пил и молчал. По пословице: Васька слушает да ест. А Иван сидит, рубаха расстегнута, грудь во всю ширь, чтобы дышать легко, без помехи... Как вчера это было.

— А дальше?

— Дальше... скоро началась империалистическая война. Ивана забрали. И он уже не вернулся.

— И больше ничего ты не знаешь?

— Про ссору-то? Нет, ничего не знаю... В Ивана ближе всех Роман пошел. Какой был основательный человек!.. Не врун, не хвастун. Доброты... почти Ивановой. Ну, они, конечно, по характеру все были хорошие. Это не трутневская порода. Что твой отец, что Михаил. Старший... Ему без отца чуть ли не с тринадцати лет за всю семью пришлось заботиться. Он так потом у них всегда старшим был. Когда Романа взяли, Михаил... Ох, Господи, про обед я забыла. Мама должна прийти...

— Куда взяли дядю Романа?

— Как куда?.. Забрали... На войну. Как всех прочих. — Бабушка открыла и захлопнула дверцу печки. Женя успел увидеть мерцающие угли, пламени уже не было. Бабушка быстро поднялась со скамеечки и, кряхтя, направилась из комнаты.

— Бабушка, — позвал Женя. Она скрылась за дверью. Он встал и пошел следом за ней.

— Здравствуй!.. — обрадованно сказала бабушка. На террасе стоял Юра Щеглов. — Женя, к тебе приятель пришел. Идите в комнату... Здесь холодновато, сыро. И вы мне будете мешать... Что? сильный дождик?

— Идем, — сказал Женя.

— Давай, стряхну пальтишко твое, — сказала бабушка.

— Ничего, — сказал Юра. — Я сам.

— Сам!.. Давай, не мучайся, — сказала бабушка. — Все вы такие самостоятельные, дальше некуда. — Она заставила Юру снять пальто и, подойдя к порогу, вытянула руки и дважды встряхнула пальто. — Вот поливает, провалиться тебе!.. Но ветер поднялся. Должен он разогнать хмару. Истинно метель дождевая. Сечь запорожская.

— Ты уроки сделал? — спросил Юра, когда они вошли в комнату, затянутую сумерками.

— Завтра утром сделаю.

— У меня задача по арифметике не получается.

— Ты, Щегол, отличником решил стать... по воскресеньям занимаешься.

— Отличник — это Восьмерка. Или Кац-придурок. Охота была! — сказал Юра.

— Может, тебя в шахматы научить играть? — спросил Женя.

— Я умею. Но я терпеть не могу играть в шахматы!.. Слушай, я сегодня вечером в театр пойду, — сказал Юра, и так как Женя молчал, не проявляя ни удивления, ни любопытства, он добавил: — В Центральный детский театр. На площади Свердлова, прямо напротив Большого театра. Знаешь?.. Это будет обалденно!.. — Женя подсел к печке и открыл дверцу, вглядываясь в черную, мерцающую глубину. Его равнодушие разочаровало Юру. Но Юра мог восторгаться за двоих, изливая свои впечатления и не замечая настроения собеседника. — Папа на работе достал два билета. Он со мной пойдет. «Три волшебных желания» — вот такая пьеса. Сила!.. Правда ведь, Женя? Я тебе потом расскажу, хочешь?.. Хочешь, Титов?

— Расскажешь. А чего это ты меня Титовым называешь?

— А тебя так все зовут.

— Мало ли что все. Ты-то — не все. Ты — Щегол...

— Ты что?.. ты что, думаешь, я хуже всех! Так ты думаешь?..

— Никто про тебя не думает, — сказал Женя. — Ты меня больше Титовым не зови. Понял? — Он замолчал и отвернулся от Юры.

Юра подумал, что ему надо выдержать паузу, сидеть и молчать, и дождаться, чтобы Женя понял, что он обижен, и первый заговорил с ним. Искра понимания мелькнула в его мозгу и погасла. Он продолжал тем же бойким и восторженным тоном:

— Кончик — вот гад!.. И Бондарь... они оба вчера Силина отметелили. Я его не жалею. Я бы ему сам дал. Противный он. Нудный и противный!.. И, в общем, так ему и надо! — сказал Юра, сам удивляясь, куда его занесла несдержанность. — Он хлюпал носом потом полчаса, наверно. Никак кровь не хотела остановиться. Мало ему синяк под глазом уделали. Вот здесь, под левым... Хорошо бы, ему оба глаза подбили!.. — сказал он, начиная верить своим словам и пытаясь отогнать воспоминание страха и жалости при виде избиваемого Силина.

Женя посмотрел на него коротко и хмуро и ничего не сказал. Юра внутренне съежился под недобрым взглядом. Он рассмеялся, но смех его вышел неестественный и хриплый и перешел в кашель.

— Это чтобы ты не врал никогда, — сказал ему Женя. — Тебе бы подбили оба глаза... Хорошо бы?

— Так это ведь Силин! — сказал Юра, понимая, что он неправ и глуп; но он не был обучен словами признать ошибку. Он уже не мог остановиться и изменить линию рассуждений. — Такого Силина давить надо! Скажешь, нет?.. А Кончику хорошо бы набить морду. Ему-то точно надо!.. Я силу накоплю, я ему еще покажу!.. Вот увидишь.

— Будто бы?

— Увидишь. Увидишь... Он у меня попляшет!

За дверью раздались голоса и топот вытираемых ног.

— В прошлое воскресенье я к вам тоже заходил. Поглядел — замок висит...

— Илья, проходите, — сказала Зинаида.

— Идите, ради Бога, — сказала бабушка, — пальто в комнате скинете. А то здесь его выстудит...

— Проходите... Да зачем вы снимаете?

— Не беспокойтесь, — сказал Илья. — В верхней одежде в комнату... ни к чему.

— Мы на свадьбе были, — сказала бабушка. — Сын женился.

— Ага. Значит, кутили. Это хорошо. — Дверь отворилась, и последние его слова прозвучали громко и отчетливо. На нем был темно-синий добротный костюм, наподобие тех новых и солидных костюмов, какие Женя видел у некоторых из гостей дяди Матвея, и белая сорочка с галстуком. Он держал в правой руке трость и опирался на нее, его протез поскрипывал при ходьбе. — Здравствуй, Женя, — сказал он и протянул Жене руку. — Милочка, здравствуй. — Потом он обратил внимание на Юру и поздоровался с ним.

В его облике не осталось ничего от первого посещения. Он выглядел как обеспеченный, независимый человек. Но Жене все это было безразлично, дядя Илья в любом оформлении был приятен ему.

— Какую вы красивую трость купили, — сказала бабушка.

— Да вот... сделал сам.

— И рисунок? — спросил Женя, рассматривая резную трость.

— И рисунок. И ручку прикрепил. Только вот костного клея у меня нет. Не держу. У Игната одолжил.

— А зачем костный клей?

— Чтобы крепче. В этом месте на шипе держится. И чтобы крепче, еще клеем скреплено.

— Костным?..

— Это клей для дерева. Вот этот гардероб тоже костным клеем схвачен.

— Откуда вы знаете?

— Женечка. Чего ты такой приставучий? Дай людям отдышаться с дороги.

— Ничего, — сказал Илья бабушке Софии. — У нас взрослый разговор. Кстати, Женя, ты как к футболу относишься? Положительно?

— Да. Положительно.

— На вашем «Сталинце» через два воскресенья на третье, это уже будет в октябре... последний матч. Играют «Спартак» Москва — «Крылья Советов» Куйбышев. Грандиозный матч. Хочешь пойти со мной?

— Хочу.

— Отлично.

— Туда не пройти, — сказал Юра. — Даже близко не подойдешь... Конная милиция. И народу!.. миллион!

— А на стадионе есть крыша? — спросила Зинаида.

Женя и Юра рассмеялись.

— Мама, какая же на стадионе может быть крыша?

— Крыша на стадионе, — повторил Юра, и в его тоне прозвучало нечаянно злое ехидство, неуместное в спокойном разговоре. Никто не посмотрел на него. Он покраснел и почувствовал, какие горячие сделались у него лицо и шея.

— Как можно в дождь смотреть футбол? — обратилась Зинаида к Илье. — И играть?.. Если без крыши.

— Наладится погода. Еще три недели, — сказал Илья. — Я сейчас к вам шел, видел, что на севере очистило. Там светлое окно образовалось.

— Если будет дождик, не пойдут, только и всего, — сказала бабушка. — Октябрь будет хороший. Еще бабье лето должно быть. Зина, накрывай на стол. Вы обедайте, как-нибудь уместитесь. А я потом. На террасе сейчас нехорошо. — Она повернулась и вышла на террасу.

Зинаида включила свет в комнате.

— Все уместимся, — сказала она и вышла следом за матерью.

Людмила подошла к Илье, молча протянула ему куклу и полезла к нему на руки. Илья поморщился от боли. Он взял Людмилу под мышки, приподнял ее и усадил основательно на левое колено.

— Дядя, — сказала Людмила, — ты мне кто?

— Я тебе... дядя. Хороший и полезный друг, — сказал Илья слегка дрожащим голосом.

— Как дядя Матвей?

Илья сказал, продолжая свою мысль:

— После обеда ты сможешь убедиться, что со мной приятно иметь дело. Приятно и вкусно.

— А что у тебя есть вкусное? — спросила Людмила. Илья сделал многозначительное лицо и промолчал.

Когда усаживались за стол, Зинаида пригласила Юру пообедать с ними. Он отказался. Дружная компания, тесно и неудобно размещенная за столом, возбудила в нем аппетит, чего с ним почти никогда не бывало; он был равнодушен к еде. Но он смутился, почувствовал себя неловко, кроме того, ему представлялось, что правила хорошего тона предписывают не принимать приглашение. Стесняясь оттого, что он центр внимания маленького общества, и сердясь на себя, он довольно резко ответил, что не хочет есть и не будет есть.

— Ну, не хочешь, как хочешь, — сказала Зинаида. — Было бы предложено.

— Да как же... он не хочет!.. Ты посмотри на него, — сказала бабушка. — Садись, коли приглашают, — сказала она Юре. — Борща у меня на всех хватит. Дают — бери, бьют — беги... Знаешь? Садись!..

Юра не понял сразу смысла этой пословицы. Но она его убедила, и он сел за стол, испытывая чувство бодрости. Он заметил, как мама и бабушка Жени обменялись над его головой странным и веселым взглядом. Ему было весело сидеть вместе со всеми и есть красный борщ, который показался ему восхитительно вкусным.

Он быстро оправился от неловкости, и к нему вновь возвратились смелость и самоуверенность. Поскольку взрослые заговорили о работе Зинаиды в библиотеке и о книгах, и многомесячных очередях детей за интересной книгой, была названа "Снежная королева". Это название давно притягивало Юру неясной и увлекательной красотой. Он вспомнил непонятные вопросы, связанные с книгами, писателями, причинами и следствиями реальной жизни и книг, сказок, рассказов и длинных повестей. Эти вопросы всплыли в его памяти, и он задумался. На какое-то время он прекратил есть. Потом он очнулся и, не ожидая паузы, не к месту заговорил, обращаясь к Илье:

— Скажите, а как автор пишет рассказ? Откуда он все узнаёт? Вот если, например, человек один в море на шлюпке... Откуда он потом знает, что с этим человеком происходило? Если вдвоем — понятно... Один увидел про другого и после напишет. Или расскажет кому-нибудь, а тот напишет. А если он один?.. Автора-то рядом не было. Никого не было. Лишь только акулы... Они, что ли, автору расскажут? — рассмеялся Юра.

— У писателя есть воображение, — сказал Илья. — Силой своего воображения писатель может видеть многое такое, чего он... не видел.

— Воображение, — сказал Юра.

— Вымысел... Понимаешь, он придумывает. Сочиняет. Как бы тебе объяснить...

— Значит, книга — это выдумка? Неправда?.. Сказки сочиняют, но сказки — это неправда. В рассказах, что ли, тоже неправда?

— Нет, почему?.. — Илья задумался. — Ну, может быть, твой моряк-одиночка приплыл на берег и рассказал все, что с ним было в море.

— Да. Если приплыл... А если он умер!.. Откуда кто знает, что он делал перед смертью и как умирал? Откуда автор узнал про это?

— Узнал, — ответил Илья, сбитый с толку вопросами. — Откуда-нибудь узнал.

— Писатель мог пережить что-то подобное. Он мог описать свое собственное происшествие, — сказала Зинаида. — С ним что-то произошло, а он потом может описать, как и что человек делает, если с ним случается такое же происшествие...

— Он увидел и узнал это в жизни, — сказал Илья. — А действующее лицо, если он его придумал, делает так, как в жизни. Понял? Но оно может быть придумано писателем, и на самом деле его могло не быть.

— Значит, неправда, — сказал Юра.

— Ну, почему, — сказал Илья. — Правда.

— А если правда, как же автор узнаёт, что этот моряк думал?.. Или кто другой. Он думал... А как автор про это знает? Что же, он все запомнил, что он думал и в какую минуту думал?.. Я вон не помню, что я сегодня утром думал. А вы помните?..

— И все-таки это правда, — сказал Илья. — В хорошей книге всегда правда.

— Конечно, правда, — поддержала его Зинаида. — Взрослые люди знают, что сказки — это сказки. Но даже в них многое правда. Это выдумка. Но это и правда.

— А Вий, — спросил Юра, — это тоже правда? Он на самом деле есть?

— Нет, Вия нет, — сказала Зинаида. — Но когда ты читал про Вия, ты его видел как живого. Верно?.. И боялся его?.. Боялся? — Юра пожал плечом, показывая, что он не из тех, кто может бояться чего бы то ни было, даже самого Вия. — Вот это и есть правда.

— Сказка ложь, да в ней намек, — сказал Илья.

— Добрым молодцам урок, — закончила Зинаида и легонько щелкнула сына по носу. Она оживилась, и Женя с удовольствием отметил совместное стихотворчество мамы и дяди Ильи.

Юра задумался. Бабушка подложила ему на тарелку. Илья стал расспрашивать Зинаиду о том, что больше всего любят читать дети. Она с готовностью отвечала ему. У них завязался отдельный, интересный для обоих разговор.

— Я решил, что когда вырасту, я буду писателем! — сказал Юра, обращаясь к присутствующим. Он сказал это бабушке, Илье, Жене, его маме и Людмиле. Он об этом думал много дней, и вот сейчас он нечаянно впервые раскрыл свою тайну.

— Чтобы сделаться писателем, надо много знать, — сказала Зинаида.

— Надо много видеть, — сказал Илья. — Много трудиться. И, наверно, много страдать. Настоящим писателем быть — не такое легкое дело. А плохим — не стоит время тратить. Быть плохим столяром, сапожником, даже врачом полбеды. Но писателем плохим быть нельзя. Это преступление и подлость. Мы в нашей жизни видели... Это подлость!.. Или хороший, настоящий писатель, или никакой.

— Я не буду плохим писателем, — сказал Юра.

Когда он ушел, Илья достал из кармана пальто два кулька и раздал их Людмиле и Жене. В людмилином кульке была розовая пастила, у Жени был трехслойный мармелад.

— Не забудьте маму и бабушку, — шепнул им Илья. — Вот, окончательно цивилизуюсь, — сказал он Зинаиде, закуривая папиросу. Он пустил дым в открытую наружную дверь. Они стояли на террасе, со двора тянуло сырым, свежим воздухом, и вдруг бабушка уронила тарелку. Они посмотрели на бабушку, у той были широко раскрытые испуганные глаза, словно она увидела привидение. Тарелка с грохотом раскололась на много кусков. Зинаида и Илья вслед за бабушкой перевели взгляд на дверь. Там стояла Любовь Сергеевна.

— Добрый день... Здравствуйте, — сказала Любовь Сергеевна, увидев мужчину. — Я, знаете ли, не думала сегодня приезжать. Такая погода... В такую погоду ехать к черту на кулички... это только я могу. Но, может быть, ты нас, прежде всего, представишь друг другу, — сказала она Зинаиде, применяя свой высокосветский голос и улыбаясь очаровательно. — Я, знаете ли, одинокая женщина, и обо мне заботиться некому. Приходится все самой. Вот я принесла вам масло. Такого масла вы не достанете!.. Я врач, и только мы, медицинские работники, знаем, что значит правильное питание. Я уверена, что вы не едите достаточное количество масла. Разве вам можно втолковать!.. Я покупаю его в центре. Это такое масло... Но для этого нужно выезжать в центр, а не сидеть в этой дыре...

Илья с серьезным видом некоторое время наблюдал Любовь Сергеевну. Потом он посмотрел на Зинаиду, и та глазами сделала ему едва заметный знак. Он на одно мгновение прикрыл веки, давая понять, что все понял; выражение лица его не изменилось.

Юра энергично и бодро шагал по Халтуринской улице, обходя лужи. От Жени Корина до дома было две-три минуты хода. Юра широко размахивал руками и представлял себя военным. Сильный ветер разорвал тучи, и дождь сделался моросящий и редкий. Юра шел наперекор стихиям. «Какая дружная семья, — подумал он о Корине. — Как хорошо иметь такую маму и бабушку. И такого дядю Илью. Их всех можно уважать. Их всех можно слушаться». Серое, нахмуренное небо висело низко над головой. Ветер налетал порывами. На лужах пробегала рябь, подгоняемая ветром. Отдельные большие капли падали на лицо.

Вечером он сидел в зрительном зале Центрального детского театра, глядел на сцену и жил той жизнью, которую ему показывали. Он не замечал ничего вокруг себя, не помнил, кто он и где он, он был в той жизни, которой жили герои пьесы. В первые минуты он еще замечал неестественные для девочки и мальчика интонации взрослых актеров. Но вскоре он сам стал этим мальчиком, и он съеживался от ужаса, и сердце его готово было разорваться, когда над ним смыкались руки водяного, утаскивающего их с сестрой в бездонный и страшный колодец. Он покрылся бледностью, холодный, липкий пот выступил у него на спине и под мышками. А позднее, когда мальчика не было, он стал девочкой, и он (и даже косички на голове не казались ему непривычными) беседовал со старухой-волшебницей, и не зная, кто она на самом деле, совершил оплошность и не услужил ей, а это надо было сделать обязательно, чтобы заработать ее содействие и покровительство. Когда он понял свой промах и попытался его исправить, было уже поздно. Можно было кусать локти от отчаяния, но шанс был упущен, и он остался один на один с омерзительным, безобразным водяным, который мелькал за сценой почти невидимый, и фантазия, не обремененная конкретным предъявлением, рисовала ему до тошноты, до мурашек на коже неудобоваримый образ. Однажды он заметил, что папа рядом с ним зевнул во весь рот, и он услышал характерный звук и почувствовал к папе почти такое же отвращение, как к водяному. Но он тут же забыл об этом чувстве и о папе. Он остановился перед избушкой на курьих ножках, кругом был дремучий лес, бабы-яги не было дома, но черный ворон, ее верный слуга и соучастник всех преступлений, был на страже, и когда баба-яга вернулась своим естественным способом, прилетев на помеле, и спросила, «почему человечьим духом пахнет», ворон сразу пришел ей на помощь. Он был обнаружен в своем убежище, вытащен, опутан по рукам и ногам и брошен на землю в ожидании злой участи, которая должна была свершиться, как только будет получено необходимое пламя и закипит вода в котле. Он лежал на земле. На него неминуемо надвигалась нечеловеческая пытка. Можно было умереть от страха. Но вдруг баба-яга со сцены глянула прямо на него, в зрительный зал, немой крик замер на его помертвелых губах, парализовало дыхание, и он тотчас понял, что девочка у ног бабы-яги — это не он, а он, Юра Щеглов, сидит в зале, несколькими рядами зрителей отгороженный от зловещего места в дремучем лесу. Он ясно почувствовал, что если бы он сейчас, в эту минуту, оказался на сцене лицом к лицу с бабой-ягой, его нервы и сердце не выдержали бы, и никакие доводы рассудка, что эта баба-яга — обыкновенная тетя, играющая бабу-ягу, и огонь, и вода в котле ненастоящие, — не спасли бы его от верной и ужасной гибели.

На следующее утро, перед школой, Юра сидел на тахте в большой комнате и призывал волшебство. Мама и тетя Поля разговаривали на кухне. У него в комнате на письменном столе лежала нерешенная задача по арифметике. «Вот пусть она сама запишется в тетрадь, — приказал Юра. — Я подойду, а она пусть будет в тетради. Решенная... Правильно решенная!»

Рядом с ним на тахте лежало надкусанное яблоко. Он снял с колен книгу о Павлике Морозове и, откладывая ее в сторону, подумал, что хорошо было бы разоблачить папу. Правда, папа не был кулаком и не сговаривался, чтобы убить председателя колхоза. Он никогда не говорил, что хочет кого-нибудь убить. Но Юра вспомнил, что когда он рассказывал папе и маме события школьной жизни, пионерские начинания или геройский эпизод из кинофильма, у обоих появлялось пренебрежительное выражение, они позволяли себе презрительные замечания и не проявляли энтузиазма. И это была веская улика. Подобное их поведение подтверждало мнение Юры о них, как о людях малоинтересных и недостойных. С некоторых пор ему сделалось нестерпимо скучно в их обществе, скучно рассказывать им и обсуждать с ними новости.

В комнате было тихо. От соседей не доносилось ни звука. Ветер на улице утих, дождя не было. Юра, сидя в тишине, переводил взгляд с буфета на стол, со стола на ножки стульев и думал: «Вот сейчас... Сейчас они подвинутся, колыхнутся». Он напряженно впился глазами в предметы. «Сейчас... Если есть на свете волшебство, пусть оно что-нибудь сделает, вот хотя бы передвинет этот стул... Хоть чуть-чуть стул сдвинется. Сдвинется... Сдвинется!..» Он подался вперед, ожидая чуда, и пристально смотрел на ножки стула. Но тот оставался неподвижен.

Он устал от напряженного усилия и откинулся на тахте, оперся на локоть, давая отдых спине. Свободной рукой он взял яблоко. Он заметил рядом с яблоком круглого червяка, и когда он потянул к себе яблоко, червяк поднялся на воздух и полетел за его рукой. В первый момент он не понял, в чем дело. Ему почудилось, что червяк летит, неизвестно почему летит по воздуху и догоняет его руку. Он брезгливо отдернул руку, но червяк с такой же скоростью полетел, догоняя ее. Ужас овладел Юрой. Он вскочил на колени на тахте, с силой отбросил от себя яблоко и затем спрыгнул на пол и отбежал в сторону, осматривая руки, одежду и плохо видя от омерзения и страха.

Он посмотрел на ноги, там ничего не было. Он пошел на другой конец комнаты и на полу нашел яблоко. На стене было мокрое пятно. Он вытер его ладонью. Он стал осматривать комнату, то и дело обращая внимание на свои руки, плечи, туловище и ладонями отряхивая себя. На спинке стула он обнаружил червяка, который зацепился паутинкой и по ней лез наверх.

«Вот это номер», подумал Юра и облегченно рассмеялся. Ему все стало ясно. Он немного устыдился своего страха и порадовался, что он был один и никто его не видел.

Когда вечером он навестил Алика, он ему рассказал о червяке на паутинке. Они оба пошутили на эту тему и посмеялись. Юра поделился впечатлениями от спектакля, увиденного накануне. Но о том, как он сидел в тишине и призывал чудо, он Алику не сказал. Они поговорили о писателях. У Алика было плохое настроение, и он был рассеян. Но тем не менее вопросы писательского мастерства и человеческие качества писателей остро волновали его, и он высказал Юре свои мысли по этому поводу. В этот раз, в отличие от многих других разговоров с Аликом, Юре не казалось, что он все понимает. Это происходило потому, что он сам что-то знал и думал о предмете разговора; но знал недостаточно. Алик говорил резко, с едкими, злыми интонациями. Известные постановления о журналах «Звезда» и «Ленинград» оправдали худшие его опасения, и к его безмерной злости примешивалась растерянность. Этот незаурядный человек, сделавший основным своим занятием и отдыхом, своей религией постоянное размышление и трезвый анализ событий, ощутил обрыв, тупик жизненного пути. Так чувствовало большинство лучших людей в стране. Он терял почву под ногами одновременно с потерей единственной цели и смысла, которые еще оставались у него. Разгромное постановление, чудовищная речь ответственного чиновника, с трибуны залепляющего грязью безвинных и стеснительно скромных поэтов, произвели впечатление пушечного выстрела в упор по беззащитным и беспомощным детям. В подборе слов чиновник не затруднялся; они были грубые, вульгарные, сродни потайному жаргону, которым пользовалась блатная братва.

У Алика было достаточно трезвого ума, чтобы не строить иллюзий по поводу ближайшей перспективы. Он был далек от предположения, что в его «свободной стране» человек, говорящий с трибуны, может высказывать сугубо личное мнение, не отражающее новый поворот во внутригосударственной политике. Он ни одной минуты не обманывался и не сомневался в том, что подобное выступление есть не что иное, как первый акт отрепетированной пьесы, кровавое продолжение которой не замедлит последовать. Он не занимался страусовой политикой, не зарывал голову в песок, не прятал ее под крыло, под хвост, как это делали многие и многие любители благополучных разговоров. Его смелость была такого рода, что он знал о существовании бездны и с открытыми глазами смотрел в эту бездну. Все приятели и знакомые, благодаря их рабскому бездумью и пустым интересам, казались ему невыносимыми идиотами. Он бежал от них, равно как от действительности в целом, бежал в книги, в исторические эпохи, в классику литературы; но ни одному человеку никогда не удавалось насыщаться кислородом не из того воздуха, которым он дышит. И когда он разговаривал с Юрой, он мог не получать всеобъемлющего удовольствия от разговора, но невежество ребенка было простительно, и одно уж то, что этот разговор не раздражал его, было для него удовольствием. Он терпеливо объяснял Юре непонятные места, и в угоду ему делал отступления, и возвращался к началу мысли. Но главным для него было высказаться, облечь терзающие мозг и душу мысли и чувства живым словом.

Он объяснил, что писать, быть писателем — это совсем не то, что быть писакой, «литератором», которого по ошибке иногда называют писателем. Быть писателем — это значит служить прекрасному, справедливому, человечному в мире. Это отрешение от награды и тщеславия; это высшая, далекая цель, которая при жизни может не быть достигнута. Но к этой цели следует стремиться и добиваться ее, как дикари добиваются удачи на охоте, чтобы сегодня, сейчас утолить голод, как сапожник завершает изготовление ботинка, чтобы получить свой заработок сегодня, при жизни. Нужно работать и, если потребуется, страдать, мерзнуть, голодать, чтобы сделать свою работу как можно лучше, и если от ее завершения не будет сегодня утолен голод и никакая не будет польза и выгода, нужно все равно работать самоотверженно, безжалостно и самозабвенно, как если бы окончание работы сулило не далекую, не невидимую, а сегодняшнюю, осязаемую пользу и выгоду. Удивленный и усталый, Юра услышал незнакомые имена — Эдгар По, Стендаль. Ему были непонятны и в определенной степени неприятны ожесточение Алика и его злость. Последняя не была направлена на него, но она окрашивала невольно и те слова Алика, которые непосредственно предназначались ему, и он чувствовал себя неуютно.

Ему было неуютно в этот раз с Аликом. А тот говорил о Лермонтове, Гоголе и Белинском, о проклятье над их жизнью и работой. Эти имена были известны Юре. Он с интересом впитывал и запоминал слова Алика. Он почти ничего не понимал; но его увлекал процесс узнавания, приобщения к новому знанию. Несмотря на усталость, он испытывал восторженное чувство полета, открытия, и этот факт мог указывать на формирование в будущем натуры ищущей и неуспокоенной. Он достал из кармана сложенную пополам тетрадку и с смущенным видом передал ее Алику. Это была обыкновенная тонкая ученическая тетрадка в косую линейку, и в ней Юра своим неровным и корявым почерком записал рассказ, для которого он сделал подзаголовок — быль. Он часто встречал такие подзаголовки в детских книгах, и он последовал привычному образцу. Быль его была всего лишь «авторизованным» изложением реального случая, услышанного им от Алика. Поскольку в школе его приучили озаглавливать тетради — по русскому, по арифметике, — он и здесь не уклонился от регламентированной привычки, выведя на титульном листе: «тетрадь по летописи»; он долго думал, какое название подходит для такой тетради.

Алик на полминуты остановился и перелистал несколько страниц. Он закрыл тетрадку и положил ее на стол. Он сказал, возвращаясь к прерванной мысли:

— Если бы Чернышевский жил у нас, его бы не сослали на каторгу. Его бы просто расстреляли... И «Что делать?» он не написал бы, сидя в тюрьме, можете быть уверены!.. Так что, Юра, вникни, прежде чем эта твоя мысль укоренится в тебе. Писательский путь — тернистый путь. Если ты... хочешь... легкой жизни... ты ее можешь получить при желании... Но для этого можно выбрать другое поприще, чтобы не продавать себя, не лицемерить и не презирать самого себя!.. Если ты хочешь сделаться известным человеком, лучше тебе быть кондуктором.

— Вагоновожатым быть интересней, — сказал Юра. — Алик, почему не во всех книгах есть рисунки? Нет, я совсем не к тому, что я обязательно люблю читать книги с рисунками. Но все ж таки, почему?

— Кисточек, наверное, не хватает.

— Каких кисточек?

— Тех самых, которыми рисуют.

— А почему кисточек не хватает?

— Дефицит, — сказал Алик.

Юра усмехнулся и посмотрел на Алика. Но у того был серьезный вид, и Юра не понял, шутит он или говорит правду. Юра вспомнил свое особое чувство восхищения и счастья, когда, читая увлекательную книгу, он желал переместиться в нее, раствориться в ней. Словами он не умел это оформить и тем более высказать; его мысли никогда не оформлялись словами, они присутствовали одновременно в его мозгу и сердце в виде образов и сменяющихся ощущений, вплоть до обонятельных и осязательных, имеющих всевозможные оттенки приятного и неприятного, красивого и уродливого, интересного и тоскливого. Когда он воображал панораму военной битвы или размышлял над реальными событиями, или решал арифметическую задачу, он приводил в действие клавиатуру воспоминаний, аналогий и ассоциаций в своем сознании, и результат его мышления, из которого он черпал логику поступков, воспринимался им как определенный образ с вкусом и запахом, и цветом, так же, как воспринимаем мы целостный оркестровый звук, соединяющий гамму многих инструментов, громкостей и тембров, но имеющий обобщенную неповторимую окраску и характерные отличия. Такой сорт мышления встречается у некоторых людей; с возрастом эти люди, попадая в мясорубку образования и жизни, поневоле вынуждены приучиться к словесному выражению мыслей, и постепенно образы блекнут, притупляются и внутри сознания, образ размышления и чувства уступает место словесному символу, и внутренний мир делается менее яркий, менее подвижный, а интуитивный ум скудеет; этот необратимый процесс, видимо, следует рассматривать в ряду похожих процессов: притупление обоняния с возрастом, старческая потеря слуха, ослабление зрения. По этому поводу Юре было рано расстраиваться. Он, читая книгу, хотел слиться с ее содержанием. Он вспомнил об этом, но не выразил словами. Он сказал Алику, что будет писателем. Уходя домой, он сказал, что будет настоящим писателем, правдивым писателем. Быть может, мотивом его решения было неосознанное желание слить книгу с собой, самому стать книгой.

Алик не возражал ему. Он ничего не мог объяснить Алику. Он повторил, что будет писателем обязательно.

У него не осталось времени выяснить, что значит тернистый... Множество вопросов осталось невыяснено, например, кто самый великий писатель, самый-самый. Он хотел спросить и не спросил, кто такие Эдгар По и Стендаль, но он запомнил эти имена.

дальше >>

________________________________________________________

©  Роман Литван 1989―2001 и 2004

Разрешена перепечатка текстов для некоммерческих целей

и с обязательной ссылкой на автора.

 

Рейтинг@Mail.ru Rambler's
      Top100