Роман Литван. Прекрасный миг вечности

Том 1

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава двадцать третья

Прошло несколько недель. В конце сентября и в октябре установилась отличная погода, сухая, теплая по-осеннему и солнечная. Иногда по утрам на коричневую траву ложилась белая изморозь; крыши домов и гнилые заборы покрывались словно бы хрустящей солью. Когда с опозданием подымалось солнце, изморозь исчезала. В чистом, прозрачном воздухе далеко было видно. Дни стояли чистые и бодрые, и такое же сделалось настроение у Юры.

Он записался в литкружок в школе и посещал его три раза в неделю перед занятиями: в понедельник, в среду и в пятницу. Во вторник он лег рано спать, не читал перед сном, сам попросил маму постелить постель и не шуметь. Он по-взрослому продумал и спланировал завтрашний день. Он намеревался рано встать, сделать зарядку, умыться и позавтракать. Потом он хотел, не отвлекаясь, сделать уроки, чтобы уйти на кружок и в перерыве между кружком и занятиями поиграть на детской площадке, в парке, и домой уже не возвращаться. Он много раз в прошлом принимал решение быстро, не отвлекаясь, переделать утренние дела, и каждый раз что-нибудь мешало ему рано встать или отвлекало его от выполнения зарядки; но он очень хотел начать новую и правильную жизнь. Самым важным для него была зарядка, физические упражнения. Ему было обидно и неприятно, что даже Кац, убогий Кац, имел более сильные руки и более сильную спину, чем он. Он твердо решил выполнить свой план. Но для этого надо было лечь и рано заснуть.

Он лежал на спине и с гордостью думал о том, что поступление в литкружок приобщило его к кругу избранных людей, среди которых были старшеклассники, включительно по пятый класс, взрослые ученики, умные и недосягаемые. Сидя вместе с ними на занятиях кружка, он был равный им перед лицом учительницы по литературе, и эта учительница, которая преподавала русский язык и литературу в восьмых-десятых(!) классах, рассказывала интересные истории, а иногда сообщала скучные понятия, и эти понятия оседали в памяти и становились знанием, и после этого они переставали быть скучными. Он замечал, что пятиклассники так же, как он, увлекаются и замирают и так же, как он, скучают, и ведут себя совершенно не по-взрослому за спиной учительницы. Он не мог похвастать хорошей успеваемостью и хорошей дисциплиной в своем третьем дэ. Единственно, он умел читать вслух хорошо и с выражением, но одного этого было недостаточно, чтобы ему разрешили посещать литкружок. Мама поговорила с классной учительницей, и та дала рекомендацию.

Он повернулся на бок, и в его воображении прошла быстрая вереница картин. Он делает утром зарядку, бодро, энергично, окно открыто, снаружи светло, свежий воздух затекает в комнату и омывает его тело, он в майке и трусах. Он растет, крепнет. Одно утро, второе утро, сотое... Он поступил в Суворовское училище. Он в военной форме. У него мышцы, как у Гончарова, и такая же шея, он бодро и легко идет перед строем солдат и офицеров, он в генеральской одежде с лампасами, он генерал. Война... разрывы снарядов... и окопы. Он идет на параде перед строем полков. Знамена. Солдаты стоят по стойке смирно. Они, не отрывая глаз, глядят на него. Он видит их восхищение. «Такой молодой, мальчик — и уже генерал!..» думают они. Они с восхищением глядят на него. В его душе сладкий восторг, и это ответ на их чувства, потому что в душе каждого солдата такой же восторг. Но он идет перед строем, серьезный и строгий. Он отдает команду. Он улыбается, но он не теряет серьезности. Он отдает команду коротко, четко, по-военному, без лишних слов. Генералам не положено много говорить и проявлять свои чувства. Вот стоит Пыря. Вот Клепа... Вся улица стоит в строю. Девчонки тоже здесь; но они свободной толпой стоят рядом. И здесь же родственники. Папа и мама. Да, верно, подумал Юра, я куплю им дом, отдельный и собственный дом. Вот такой дом. С садом, с красивым забором. У них будет всего вдоволь. Пусть живут и не ссорятся. Я буду генералом, все их желания будут выполнены, и пусть они не ссорятся. Только чего-нибудь захотел — готово. Не из-за чего ссориться. Он увидел Пушка и Хомича в доме. Радостный дядя Витя и веселая тетя Поля сидели в саду. Над их головой висели пушистые ветви с яблоками. Вкусные яблоки. Крупные, твердые и сочные яблоки, какие любил Юра. Папа и мама в доме. Родственники. Все веселые, и вся природа вокруг живая и веселая. Он идет перед строем. Офицеры отдают честь.

Юра повернулся на другой бок, чувствуя утомление от долгого лежания без сна.

— О, черт!.. — сказал он и громко вздохнул.

Надо спать, подумал он. Надо спать. Он увидел, что идет перед строем, и солдаты с восхищением глядят на него. Он отдает команду. Гремит салют. Салют в его честь. Офицеры приложили руку к козырьку. Он командует парадом. Знамена. Ряды солдат. Пунцово-красные пятна и зеленые пятна. Он идет по серой брусчатке, внимательно и зорко вглядываясь в лица. Открытые рты извергают громовое ура!.. Он останавливается, испытывая радостное ощущение достигнутой власти. Он испытывает удовлетворение. Незаметные складки постели начинают давить на него, причиняя неудобство. Его шея затекла; примятая подушка сделалась как твердый камень. Но он лежал и наслаждался счастливым удовлетворением воображаемого мальчика-генерала. Он лежал безвольный, с напряженными мышцами, и у него не доставало решимости взять себя в руки и расстаться со сладкой дремой.

Ночью он слышал хождение в доме, суету и разговоры. Он слышал, что открывалась наружная дверь, будто кто-то посторонний приходил к ним. Но когда он проснулся утром, он все забыл. Он проспал, к своему большому огорчению. Он ничего не помнил, что было ночью, и даже собственные грезы он вспомнил мельком, и у него не было времени восстановить и повторить их в памяти.

Он сбегал в уборную, затем наспех намочил лицо и сел за уроки, нервно поглядывая на часы. Папа был дома, но Юра не обратил на это внимания. Не будь он таким занятым, он бы мог заметить странное выражение на лицах у папы, мамы и тети Поли, их необычное поведение, отсутствие резких обращений, тишину и тактичность домашней атмосферы. Но он ничего не заметил. Папа ушел из дома, не одевая костюма и ботинок. Затем ушла мама, и через некоторое время они оба вернулись. Они вместе с тетей Полей говорили на кухне, но говорили спокойно и негромко, и Юра ничего не расслышал. Ничто не дошло до него сквозь завесу целенаправленной занятости. Мама предложила ему позавтракать, он отказался, и она не настаивала. Это был странный факт, нереальный факт. Ее податливость и мягкий голос не укрылись от него. Но и в этом случае он ничего не заподозрил. Он решил, что ему следует ускорить приготовление уроков и проявить покорность и что-нибудь проглотить, на радость маме. Он почувствовал какое-то подобие аппетита.

Когда он пришел в школу, его и его коллег по кружку ожидало разочарование: учительница литературы заболела, и занятие кружка было отменено. Кружковцы сделали попытку организовать занятие собственными силами, такие самостоятельные мероприятия удавались интереснее, чем с учительницей, ученики по очереди выходили к доске, и каждый рассказывал книгу, постановку или историю — и какие это были рассказы! — в двадцать-тридцать минут пересказывался роман «Таинственный остров», рассказ о «Записках майора Пронина» мог продолжаться полтора-два часа, и его окончание переносилось на другой случай; но нянечка не дала им ключ от пустого класса. Юра вместе с остальными выбежал из школы. Они бегом направились на детскую площадку.

— Вот так всегда! — сказал мальчик из пятого класса. — Как день начнешь, так уж он и покатится. А я сегодня утром, еще дома, споткнулся на правую ногу. А когда шел на кружок, мне пересекла дорогу тетка с пустым ведром... Вот и не верь после этого приметам!

Юра подумал, что у него день начался нехорошо. В самом деле, начался он не по плану, и сейчас получилось не по плану, подумал он. Ну, а если бы я утром рано встал и сделал все, как надо, и зарядку, и умывание?.. Тогда, подумал он, литкружок состоялся бы? А как же учительница, возразил он себе, она-то все равно больная?.. Странно. Странно и непонятно, но что-то в этом есть.

Через полчаса ему надоело на детской площадке. До начала уроков оставалось почти два часа, и он через парк направился домой. Обойдя «Сталинец» со стороны восточных трибун, он на аллейке увидел прогуливающегося мужчину. Тот шел не спеша, опираясь на трость и прихрамывая, и Юра узнал дядю Илью, родственника или знакомого Кориных, и тут же вспомнил, что дядя Илья пришел сюда, чтобы достать билеты на футбол. Сегодня среда, подумал Юра и пересчитал на пальцах, через четыре дня матч «Спартак» — «Крылышки». «Вот везет человеку!» подумал он о Корине. Он хотел поздороваться с дядей Ильей, но тот посмотрел на него, не узнавая, у него было сосредоточенное и неприступное лицо, и Юра, не останавливаясь, пробежал мимо. Два кружковца бежали рядом, им всем было по дороге. У Юры мелькнула мысль, что хорошо было бы попросить дядю Илью достать билет и на его долю. Он повернул голову. Дядя Илья смотрел в их сторону безразличным взглядом. Юре сделалось стыдно за свое попрошайство, и он покраснел, как если бы он не только в намерении, но и на деле проявил навязчивость. Он побежал по парку вслед за товарищами, и в эту минуту он из гордости отказался бы наотрез от любых услуг и предложений, будь они какие угодно привлекательные и желанные для него.

Илья проводил глазами детей. Он вспомнил дочку. Умершую дочку. Он, как всегда при виде детей, прикинул в уме, сколько им может быть лет, и, не умея или не желая прекратить постоянную пытку, сравнил этих детей с Ириной. Похоже, эти мальчишки были старше ее, она в сорок первом году перешла во второй класс, но сейчас, конечно, она была бы гораздо старше их... Если бы была. Его память обратилась к вдове Александра Корина и ее детям. И тут же он вспомнил Ольгу, жену. Они прожили вместе около девяти лет, она в свое время очень кстати и существенно помогла ему, когда он, спешно уехав из деревни, перебрался в Москву и два года ночевал у чужих людей, и не имел не только угла своего, но и постоянной крыши над головой не имел. Он не любил жену. Между ними не было душевной близости. Их семейные отношения были сухие и деловые; но он старался не обижать ее. Она, пожалуй, его любила. Но сейчас он ничего этого не помнил, он помнил только те мысли и чувства, которые владели им в госпитале, когда он лежал беспомощный, умирающий в грязи, без сил, и никакой надежды не было в будущем, оставалась только память, и он думал о жизни, смерти, себе самом, близких, друзьях-знакомых, унылое сознание искало опоры, и ему казалось, что если он умрет, то недаром он жил: остается любимая жена, остается дочь.

Ему вспомнилась Зинаида. Он увидел ее невысокую фигуру, стройную и сильную, и он вспомнил, как она отказалась взять у него деньги. Она сделала это мягко, с естественной и сдержанной грацией, но настойчиво и непреклонно. Она не поверила ему. «Нелегкую жизнь она мне устроила», подумал он, вспоминая ее щепетильность и ее округлые локти. Теперь ему приходилось думать о подарках, и так как покупать что попало не хотелось, нужно было ходить и искать, чтобы сделать приятное и полезное детям и ей.

Боль, причиненная протезом, вернула его к действительности. Он огляделся, желая понять, в какое место парка он забрел. Протез непривычно надавливал на ногу. Илья наклонился и поправил протез, немного переменив его положение. Над дорогой, по обеим сторонам, возвышались два дуба. Они росли рядом, но один был снизу доверху красно-желтый, в то время как у другого листья только по краям начинали желтеть. Они протянули друг другу по одной крепкой пушистой ветке. Словно два великана пожимали друг другу руку.

Илья медленно шел по аллее и зачарованно глядел на красоту вокруг. Чудесная картина осени заставила его очнуться от напряжения и беспокойных мыслей.

В парке был листопад. Миллионы листьев заполнили воздух, они кружились и спиралями падали на землю. Временами порыв ветра подхватывал отдельные листы и возносил их выше деревьев, к самому небу; они плавно летели там, на недосягаемой высоте. Свежий красно-желтый ковер устилал дорожки.

Под огромной корявой липой приютился маленький двухгодичный тополек. Но какой красавец! Он был весь ярко багровый, и, казалось, он вылит искусным мастером, и его листья должны стучать, издавая металлический звук, при малейшем дуновении ветерка. Чуть впереди и слева от себя Илья увидел клен, который нельзя было не увидеть. Деревья рождаются и умирают много раз, подумал Илья. Каждую осень они погружаются в спячку, похожую на смерть, и каждую весну они возвращаются к новой жизни. Но этот меднолистый, стройный клен был молод и прекрасен, словно он не стоял на пороге умирания, а только лишь вступал в жизнь.

Неповторима осенняя роскошь. Илья переживал счастливейшую минуту своей жизни. Он все видел, все замечал и впитывал. Он думал и не думал ни о чем. Он будто и не жил. Но эти минуты были самой настоящей, самой прекрасной жизнью. Грустный запах влажного леса, пунцовый боярышник, чеканное кружево клена — еще несколько дней, какая-нибудь неделя, и все кончится.

Юра добежал с приятелями до конца парка, и здесь они расстались, так что получилось, что не они его, а он их проводил до дома. Они жили в многоквартирных совхозных домах, и наружные стены этих домов были затерты желтой глиной. Юра пошел в обход и сделал большой крюк специально, чтобы какое-то время побыть в обществе и не остаться сразу же одному. И кроме того, ему была отвратительна мысль о необходимости многократного хождения одной дорогой: ему в этот день предстояло еще раз пойти в школу и вернуться из нее.

Он перебежал болотце, из которого вытекал ручеек, дающий начало Архирейскому пруду, и, не задерживаясь на свалке, прошел через нее. Вскочив на подножку трамвая, он проехал одну остановку. Когда женщина-кондуктор, заметив его, вышла на площадку, трамвай уже замедлил ход, и Юра, бросив сначала портфель, чтобы тот не мешал ему, спрыгнул на землю.

Он подобрал портфель и пошел вдоль трамвайной линии. Когда он повернул на Просторную улицу, он издали увидел толпу людей у своего дома и две автомашины. Он снялся с места и побежал. Одна машина была санитарная, другая была легковушка, покрашенная в темный цвет. Ворота к Алику и калитка были открыты настежь. Машины, чтобы подъехать к дому, сломали проволочную загородку вокруг картофельного поля и оставили рифленые следы на поле, занимающем, за исключением тротуара, всю улицу. Юра подумал, зачем такая толпа и почему внезапно сразу толпа, но потом он подумал, что он не может знать, сразу эта толпа и эти машины, или они, может быть, давно, а он, опаздывая утром и убегая другой дорогой к остановке, на которую он только что приехал с противоположной стороны, мог ничего не заметить.

Лавируя в толпе, Юра подошел к воротам и заглянул во двор. Несколько человек во дворе, стоящие разрозненными кучками, были в основном соседи. Он увидел возбужденное лицо Славца, который быстро шел к нему навстречу.

— Чего это здесь? — спросил Юра.

— Твой Алик покончил самоубийством, — сказал Славец.

— Как это самоубийством? — спросил Юра.

— Ты что, дурак, что ли? — сказал Славец. Он глядел на Юру возбужденно, и ему не стоялось на месте от энергии, распирающей его изнутри.

Юра обвел глазами двор и посмотрел на Славца. Он не знал, обидеться ему или продолжать расспросы.

— Ну, а где он-то?

— Кто?

— Да Алик.

— Тьфу, дурак!.. — Славец повернулся спиной и ушел.

Юра почувствовал онемение в груди. Не мысль, но страшное предчувствие затронуло его. Он медленно и осторожно, двигаясь вдоль стены дома, углубился во двор.

— Он, вишь, записки всякие оставил, — сказала женщина. — Уже две нашли и еще ищут. Докапываются.

— Высшая милиция приехала. Из центра, — отозвалась собеседница.

— Просит, чтобы не винить никого. Сам он, мол. Никто не виноват. Жизнь ему не по нраву. Не вижу, говорит, цели для себя и прошу никого не считать виноватым.

Обе женщины были знакомы Юре.

— А я так полагаю, ищи в этом деле девку, — сказала вторая женщина. — Какая еще цель в этом возрасте нужна? Девка. Любовь. Я его сколько раз тут с одной видела... Жалко. Вежливый был парень. Ни с кем не связывался. И маленький был... мальчишка... Тоже ни с кем никогда не связывался. Тихий...

— Тихий, это верно. Его бабка обнаружила в сарае. Ушел из дома, и нет его. Она уже ночью пошла в сарай, а он висит. Она сама веревку обрезала. Так он еще упал и головой ударился.

— Ах, ты, Господи!.. Жалко.

— Жалко...

— Вот не слышно его и не видно было... Хороший парень. Какой-нибудь оболтус, урка не повесится. А такой вот!..

— Одна записка лежала в комнате. Под настольную лампу он ее подложил. А второе письмо у него в кармане пиджака нашли.

— Он... в пиджаке прямо?..

— Да!.. В пиджаке. В полном костюме повесился. И в ботинках. Как она, бабка, не подумала, что ей такую тяжесть не удержать?.. Ей бы кого позвать на помощь...

— Голову потеряла.

— Еще бы. Тут не то что голову... Она сама еле живая. Она вся больная.

— Да... Сколько я его помню, он ни с кем никогда не связывался.

— Вон идет она.

Через двор шла бабушка Алика. Голова ее была замотана черной шалью. Рядом с нею по неровной земле, по кочкам и вмятинам земли, перемещалась ее тень. Фигура бабушки была так странна и невыразительна, будто она, подобно тени на земле, не имела ни плоти, ни самостоятельного выражения. Она исчезла в дверях дома.

Юра подвинулся дальше по двору. Негромкий разговор двух женщин стал неслышен.

— Бабка плохо к нему относилась. — Тетя Таня, мать Славца, стояла рядом с матерью и отцом Семена, и они разговаривали.

— Чем плохо? — спросила мать Семена.

— У него никогда гроша ломаного не было на расходы. Скупая старуха... А ему восемнадцать лет. Ему, не хуже других, и с девушкой хотелось пойти, и в кино, и с приятелями... Взрослый мужик. А они скупые были, как...

— Тише, — сказал отец Семена. — Услышат. У людей горе. Зачем им еще тыкать?

Наум вошел в ворота. У него было потерянное лицо, и он шел, не поднимая глаз от земли. Он вошел в дом.

Юра почувствовал острое любопытство. Он быстро подошел к окну в комнату Алика, в возбуждении отбросил в сторону портфель и, ухватясь руками за наличник, встал ногами на фундамент и поднялся вровень с окном. В комнате был полумрак. Фигура мужчины в милицейской форме виднелась в глубине комнаты. Еще один мужчина и молодая женщина стояли близко к окну, они наклонялись над чем-то. На спине, головой к окну, лежал во весь рост Алик. Его ноги и грудь были прикрыты белой простыней, но голова и горло были открыты. Он не был похож на себя, и если бы Юра не знал заранее, что это лежит Алик, он бы не смог узнать его в этом неподвижном и незнакомом теле. Простыня была белая, и это было естественно и правильно. Но лицо Алика, мертвенно-белое лицо, которое казалось белее простыни, хотя это был обман зрения, потому что Юра ожидал увидеть разницу, предыдущий опыт выработал в нем привычку видеть эту разницу, но он не увидел, — лицо Алика было неузнаваемо белым. Иссиня-черные волосы Алика были единственной приметой, принадлежащей ему. Волосы ближе всего остального находились к глазам Юры, но и они ни в чем не убедили его. Молодая женщина протянула руку. По-видимому, это была врач. Она пальцами взяла у Алика с горла вату, и Юра увидел, что вата окрашена в яркий красный цвет. Он спрыгнул на землю. Возбужденно усмехаясь, он смотрел вокруг и почти ничего не видел.

— Представляете, какое это горе, — сказала мать Семена. — Сначала дочку, теперь последнего сына потеряли. Несчастные родители... несчастные.

— Они такие же скупые, как бабка, — сказала тетя Таня.

— Зря вы на отца нападаете. Он работает, как вол, — сказал отец Семена. — Он работящий мужик. Это все женщины... копейку берегут.

— Ну, конечно, — возразила ему жена, — вашему брату дай волю!..

Боязнь, что он рассмеется или сделает что-нибудь невпопад, овладела Юрой. Но он не рассмеялся и ничего не сделал, а через некоторое время ненормальная мысль изгладилась у него из памяти.

К нему подошел Виталий и сказал, желая пошутить:

— Вот, Щегол, в твоем доме происшествие... Это все ты, наверно, недоглядел.

— Что? — сказал Юра рассеянно. Он остановил свой возбужденный взгляд на Виталии. Он смотрел вовнутрь себя, и только незначительная часть окружающей действительности воспринималась им. Он не замечал своего возбуждения и усмешки на своем лице. Необычная для него молчаливость запечатала его рот.

— Ты виноват, Щегол. Это ты, наверно, недоглядел, — повторил Виталий.

— Дурак. — Юра отвернулся от Виталия и ничего больше не сказал.

— Юр, сынуля. Пойдем домой?.. Тебе в школу скоро... — Мама остановилась возле него. Ее голос был мягкий и просительный.

Юра посмотрел на нее.

— Да, мама, пойдем.

— Ну, вот, уносят, — сказала женщина рядом. — Полдня копались.

Из дома вынесли носилки. Алик был целиком накрыт простыней, его не было видно. Он занимал так мало места, словно на носилках ничего не лежало. Но натянутая парусина носилок и напряженные мышцы людей, несущих носилки, указывали на тяжесть, помещенную в них. «Неужели вот это и есть Алик?» подумал Юра, не умея представить себе факт, который, несмотря на очевидность, не казался ему реальным. Юра стоял неподвижно и смотрел на простыню, закрывающую носилки, на руки людей, сжимающие деревянные ручки. В широко раскрытых его глазах был ужас.

— Ну, все, — тихо, почти шепотом сказала мама. — Идем... Мы тебя утром не захотели расстраивать.

— А разве вы утром знали?

— Мы еще ночью знали. Ночью бабушка к нам прибежала.

— Да?.. А я слышал.

— Мы всю ночь с ними провели. Папа от работы отпросился.

— Адские происшествия!.. Адские, грандиозные происшествия! — сказал Юра, пытаясь весело улыбнуться.

Софья Дмитриевна и он прошли через толпу людей. Они повернули направо, обходя по тротуару вокруг дома. Юра старался не смотреть на отъезжающую санитарную машину. Легковой автомобиль стоял на картофельном поле, и его колеса глубоко погрузились в мягкую, взрыхленную землю; ни шофера, ни пассажиров не было в нем.

дальше >>

________________________________________________________

©  Роман Литван 1989―2001 и 2004

Разрешена перепечатка текстов для некоммерческих целей

и с обязательной ссылкой на автора.

 

Рейтинг@Mail.ru Rambler's
      Top100