Роман Литван. Прекрасный миг вечности

Том 1

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава третья

Зинаида с завернутой миской в руках вышла на крыльцо. И когда она ступила из-под навеса на открытое место, солнечные лучи обдали ее жаром, и она открытыми руками и шеей, и лицом ощутила, как яростно печет солнце. Жаркий день, подумала она. Сожжет нас с Женей в открытом кузове, сожжет за дорогу. А у мамы сердце, в кабине, может, душно будет, еще хуже будет.

Любовь Сергеевна, сестра Зинаиды, стояла у садового столика и разговаривала с шофером. Шоферу, видно, хотелось уйти, но он не мог проявить бестактность по отношению к сестре своего начальника, и он стоял и удивленно, с опасливой усмешкой глядел на нее, а она громко говорила. Две пожилые соседки, что пришли проводить отъезжающих, сидели на скамье с видом растерянным и раздраженным, какой всегда появлялся у собеседников Любы через пять минут общения с ней. Зинаида посмотрела и ей сделалось ясно, что Люба уже успела поговорить с ними и вот теперь переключила свою огромную энергию одинокой женщины на нового человека. Женя с компанией друзей запускали на круглом стуле заводной автомобильчик, который привезла ему в подарок тебя Люба. Автомобильчик кружил по фанерному сиденью, производя характерный шум, мальчики с восторгом следили за ним. В другом конце двора Людмила, сидя на траве, целиком отдалась игре с новой куклой, та под ее руками закрывала глаза и пищала.

— Так вы у Матвея под начальством работаете? — говорила Любовь Сергеевна шоферу. — Непосредственно с ним работаете? Давно вы его знаете? О, вы все равно не можете его знать так хорошо, как я. Сколько, вы думаете, мне лет? Интересно, что вы скажете.

Шофер, который порывался ответить, и, может быть, на всякий случай ответить комплиментом, вынужден был с ошалелым видом закрыть рот. А Люба продолжала без перерыва говорить, извергая слова и фразы, ее мысли неслись галопом, перескакивая с предмета на предмет, и она не оставляла паузы, чтобы можно было вставить хотя бы одно слово. Это была ее обычная манера вести беседу. Но сама она не понимала своей неуравновешенности и не понимала, почему тяжело и неприятно иметь с нею дело. Она не умела контролировать свои поступки. По ходу разговора, если это можно было назвать разговором, у нее временами появлялось желание выяснить чье-либо мнение по какому-либо поводу, но не успевала она задать вопрос, как на ум ей приходило новое интересное соображение, и она спешила поделиться им, отбрасывая предыдущую мысль, и никто не мог рассчитывать на то, что заданный ею вопрос означает возможность вступить в разговор.

— Он стал крупной шишкой, — сказала она о брате. — Шишка на ровном месте... Еще до войны его из шоферов повысили в должности. Но, конечно, пост, который он занимает сейчас, нельзя сравнить с той должностью. Ясно, сейчас он плевать на всех хотел. Занимая такой пост, я думаю, он не станет занимать деньги на покупку кровати, как до войны, когда ему дали комнату от работы. И кстати сказать, он мне так и не вернул их. Но я не к тому, что деньги, меня никогда не интересовали деньги. Вы знаете, я не из таких людей, как вот эта моя сестра. Это старшая сестра. И муж у нее такой же. Они за копейку удавятся. Не-ет, меня деньги не интересуют. С собой все равно не заберешь, а копить для кого-то, для черта... У меня на работе недавно совсем еще не пожилой мужчина, прекрасный человек, интеллигентный, так следил за собой... Я только что об этом случае рассказывала... Копил-копил. Тоже копил. Но он не как Лида, эта старшая сестра моя, он так следил за собой, никому из нас не приснится. Пришел вечером домой, живет он на Таганке, то есть жил на Таганке, это недалеко от меня, я живу возле Павелецкого вокзала. Знаете, рынок там есть? Ну, Зацепский рынок... Вечером пришел домой, а у него третий этаж без лифта, пришел, жена подает ужинать, только отвернулась. Секунда!.. Отвернулась, он наклонился ложку поднять. Ложка упала. Поворачивается... А надо сказать, что мы, медицинские работники... я ведь врач, врач-бактериолог, но это неважно, я всю жизнь в медицине, и в медицине разбираюсь... Медицинские работники знают много такого, что другим людям неизвестно. И я удивляюсь, как он не проконтролировал себе давление. Это просто удивительно. Удивительно. Он был гипертоник, и, видимо, в этот день переутомился, потом поднялся пешком на третий этаж... Такой видный, такой интеллигентный человек, так следил за собой... Такой... Одним словом, таких людей сейчас не осталось!.. Он был последний... У него еще было сгущение крови, не тромбофлебит, но, видимо, склонность к тромбофлебиту, я думаю, у него была. И вот с гипертонией... Ему надо было прийти, тихонько лечь, полежать, принять меры. И ни в коем случае, ни в коем случае не делать резких движений, не наклоняться, не есть жирной пищи... А у нас, знаете, многие сядут, нажрутся жирного, жареного, еще наперчат!.. Нет, но он был не такой. Что вы, он так следил за собой, как никто из нас!..

Зинаида подумала, как счастливы дети, которые могут увлечься своими делами и не слушать этот бред, не имеющий конца. А может, независимо от их воли, этот бред так же, как в мое, проникает в их сознание и глубже, в самую душу, действует как отрава, только у них он действует медленнее и незаметнее, но результат получается тот же самый. Женя взял в руки автомобильчик, вставил в отверстие ключ и несколько раз повернул. Какой он крепкий у меня, подумала Зинаида. И волосы светлые, слегка курчавятся. Ее глаза следили за сыном, и это было отдыхом для нее. Женя был сильнее большинства своих сверстников, шире в плечах, и, хотя рост у него был средний, даже Толик Захаров, которому пошел двенадцатый год, не выглядел старше него. У Саши были волосы темные, подумала Зинаида о муже, и у меня темные. Вот у Милочки тоже темные. У мамы, у всей нашей породы... у мамы даже черные, жесткие. А Женя, говорят, в того деда пошел. Не знаю, я его не видела... Плотная, ловкая фигура сына переместилась в толпе ребят. Один из мальчиков толкнул плечом и оттеснил другого, тот был поменьше ростом и щуплее, он протянул руку и пытался сопротивляться; между ними началась возня. Володя, крупный мальчик, без труда взял верх над щуплым противником, но тут Женя основанием ладони ударил его в плечо, и Володя, чтобы не упасть, отскочил на несколько шагов назад. Женя одним прыжком приблизился к Володе, дважды ударил его кулаком в грудь и оба раза попал.

— Ну, что?.. Ну, что ты пристал? — разозленно сказал Володя, но в голосе его не было вызова.

— Не приставай к Севке! — сказал Женя. — Нашел, к кому приставать.

— Да он первый лезет.

— Я вижу. Не приставай... Смотри, я уеду, но я приезжать буду. Я тебе задам!.. Нашел, с кем справиться.

— Нужен он мне очень, приставать к нему.

— Вот и не трогай его. Не смей его трогать, — серьезно сказал Женя.

— Подумаешь, нужен он мне. К глисте вонючей приставать... Очень нужно руки пачкать... Делать мне нечего.

— Эх, ты!.. Жирный — поезд пассажирный...

— Кто, я — жирный? — Это было постоянное прозвище Володи, но он каждый раз заново удивлялся, услышав его, и злился. — Я — жирный?.. А ты баран с завитушками!.. Баран!.. баран!.. — Последние слова Володя крикнул от ворот, куда он добежал с неожиданной быстротой.

Мальчики засмеялись.

— Поезд пассажирный... Жирный, — повторили несколько голосов.

— Женя!.. — позвала Зинаида. — Женя, пойди ко мне.

— Ну, что? — сказал Женя. Голос матери остановил его в тот момент, когда он приготовился стартовать в стремительном беге и отомстить за обиду.

— Пойди ко мне.

— Сейчас, — недовольно сказал Женя.

— Никаких сейчас. Иди сейчас же... Мы сейчас уезжаем, — сказала Зинаида, не желая замечать сердитого вида Жени и прикасаясь рукой к его волосам.

— Прямо сейчас?.. Уезжаем, — радостно повторил Женя. Все заботы моментально исчезли из его памяти. Зинаида увидела излучающую синеву обрадованных глаз.

Она пропустила через пальцы его мягкие волосы, несколько раз провела рукой по голове, на секунду задержала на макушке и, погладив ему затылок, остановила руку на загорелой шее.

— Печет солнце, — сказала она. — Женя, надо тебе что-нибудь на голову надеть. Мы наверху поедем, ехать долго. В самую жару.

— Не надо, мама. Мне ничего... я не боюсь жары.

— Может, наденешь зеленую тюбетейку?

— Нет, не надо...

— Только не надо отмахиваться, не подумав, — сказала Зинаида. — Напечет голову, получится солнечный удар. Что тогда?

— Не напечет. Мама, мне солнце не напечет...

— Ладно. Давай так. — Ей надоело обычное пустое препирательство и не было времени, чтобы спокойно, не раздражаясь, получить удовольствие от такого общения с сыном. — Вот в той моей сумке... Я наверху там положила тюбетейку. Возьми ее и надень... Я сказала, надень. А по дороге решим, снять всегда можно...

— Ты можешь замолчать! — сказала бабушка, обращаясь к Любе. Зинаида посмотрела в ту сторону; Женя тоже повернул голову на раздраженный голос бабушки. — Ты можешь прекратить, наконец?.. Это же просто стыд! Чужой человек, ты его в первый раз видишь... Человек с работы мотиной, а ты несешь Бог знает что!.. С работы!.. Чужой человек... Ну, ум у человека должен быть?.. Ну, нет ума у человека. Нет стыда. Где взять, если нет?..

— О! — сказала Любовь Сергеевна, дергая снизу вверх головой, шеей и всем своим телом. — О! — повторила она, сотрясаемая возбуждением, которое она удерживала с самого своего приезда и которое тем сильнее теперь рвалось наружу. — У тебя есть ум!.. Ты — умная!.. Чтоб у всех моих врагов было столько ума, сколько у тебя! Оставляет свой дом дочке с зятем и уезжает в какую-то дыру! Не дочь с зятем уезжают, а ты уезжаешь!.. Ты должна была здесь провести свою старость, здесь, где ты всю жизнь прожила... Они должны были уехать, если вы вместе не могли жить! Они должны были уехать, а ты должна была остаться... Ну, и семейка!.. Пропади она пропадом, семейка! Я живу одна, и я счастливый человек, что никого из вас не вижу... из них не вижу... Ноги моей не будет больше здесь! Родную мать обмануть!.. Это такое даже в Африке не увидишь! В Африке не бывает, я уверена!..

— Остановите ее, — крикнул Анатолий. — Слушайте, это же форменная сумасшедшая. Нельзя же... Она невменяемая. Пусть замолчит!

Шофер потихоньку ушел к своему грузовику и принялся запускать мотор. Женя, удивляясь истеричному крику тети Любы, радуясь отъезду и неясно думая об Африке и африканских жителях, пошел за шофером.

Он шел по двору, нарочно заплетая ногами, и солнце заливало двор ослепительно ярким и горячим светом. Босые ноги ощущали тепло сухой, примятой травы и желтого малаховского песка в тех местах, где не росла трава, и он старался казаться сутулым и волочил ноги, Зинаида смотрела на него и думала, какой он красивый, крепкий и стройный. Шофер крутил ручку заводного ключа. Виктор, младший брат Захаров, сидя в кабине, нажимал ногою стартер. Он уцепился левой рукой за руль, а локтем правой отталкивал Иганю, не желая уступить шоферское место.

Зинаида несколько раз настойчиво повторила: «Люба... Люба...» Она хотела привлечь ее внимание и успокоить, но попытка не удалась. Любовь Сергеевна с помутненными глазами, обращенными внутрь себя, никого не слушала. Последние слова Анатолия задели ее, и она прокричала визгливым фальцетом:

— Ага!.. Крохоборы!.. Что, совестно? Стыдно вам?.. Не надо было подличать!..

Испарина выступила на ее лице. За то время, что она разговаривала с шофером, тень от дерева, которая вначале защищала ее от солнца, переместилась в сторону. Любовь Сергеевна стояла на солнцепеке, и от жары еще тяжелее сделалось внутреннее напряжение, угнетавшее ее, но она не замечала этого. Она не умела выразить свои чувства, не умела рассказать, как уже в электричке, по дороге в Малаховку, размышления о младшей сестре и матери, галопирующие мысли о прошлом матери, о несправедливости вывели ее из равновесия. Ей было жалко мать и поэтому она злилась на нее. Она негодовала на старшую сестру. Будущее Зинаиды беспокоило ее. Она не умела рассказать, как, подходя к дому, она увидела процедуру погрузки, еще издали увидела грузовик и как взвинтились ее нервы, какое возбуждение охватило ее, а она сдержалась и более получаса сдерживала себя, но теперь конец, конец ее терпению, она не будет молча смотреть на подлость и несправедливость одних и непереносимую глупость других. Потная, красная от жары, она крикнула с визгливыми нотками в голосе:

— Мой несчастный отец всю жизнь трудился, умер в таких мучениях... Если бы он ожил и посмотрел, что здесь творится, он бы снова умер! Он счастливый человек, говорю я тебе, счастливый человек, что избавился от таких дочерей, как мы все!.. Мы все эгоисты, только о себе думаем. А о Матвее мне больше и не говорите... Слушать не хочу! Тоже мне сын! Хорош сын!.. Мужчина не мог навести порядок!.. Он мужчина, он должен был приехать и так взять в оборот этих вот крохоборов, чтоб им кисло сделалось!..

— Перестань!.. Замолчи!.. — сказала бабушка, держась рукою за сердце. — Постыдись людей...

— Кто-нибудь остановите ее, — сказал Анатолий. — Ее надо заставить!..

— Но он и не думал вмешиваться, — кричала Любовь Сергеевна. — Он плевать на всех хотел!

— Перестань!.. — сказала Лида. — Хоть бы один раз ты пришла, как нормальный человек... Без скандала... Всех нас позоришь...

— Ноги моей здесь не будет!.. Мерзавцы!..

— Никто плакать не станет, — сказала Лида. — Будь у тебя стыд, ты бы себя так не вела!.. Хватит тебе!..

— Ага!.. Стыд?.. Ты говоришь, стыд!.. Стыд!.. Копейку копите, крохоборы! Подавитесь!.. Мне только жалко Фаину, что она родилась у таких родителей, как вы! Не будет вам добра от вашего крохоборства! Вот ты поглядишь... Поглядишь! Ты все жалеешь, копишь... Она вот занимается, и толку не будет от ее занятий... У нее головные боли, потому что еще в тридцать втором году ты кормила ее кашами... Кашами!.. кормила ее, а о витаминах понятия не имела... Бескультурье! невежество!.. Она так поступит в институт, как я буду папой римским!

— О!.. О-о-о!.. — Фаина, рыдая, стояла на крыльце. Она ударила себя кулаками в грудь. Прижала руки к груди, затем отняла правую руку и ухватилась за волосы, словно плакальщица на обряде раскачивая головой. — О-о-о!.. Мама, уберите ее!.. Ненавижу!.. Папа!.. — Она отвернулась, повисла на перилах, и было мгновение, когда казалось, она свалится вниз головой на землю.

Лида бросилась к крыльцу.

— Добилась своего? — крикнула она Любе. — До чего ж ты низкий человек!.. — Она посмотрела на мужа и остановилась, не дойдя до крыльца.

— Я убью эту фурию!.. Я не ручаюсь за себя!.. Пусть... она... сейчас же!.. Сейчас же!.. Сию минуту, или я за себя не ручаюсь!.. — Анатолий топал ногами, не двигаясь с места. Его толстая шея сделалась красной, он с наклоненной головой глядел себе под ноги и, изменив обычной своей сдержанности, кричал и топал ногами.

— Толя... Толя, — сказала Лида.

Фаина перестала рыдать. Время от времени раздавались тихие всхлипывания.

— Мама, — сказала Зинаида, — давай уедем. Ну их всех!.. Не расстраивайся, пожалуйста. Это ж Люба, чего от нее ждать?

— В кого она такая уродилась? За какие грехи?.. Наказание мое... Как приедет, так сором.

Зинаида улыбнулась.

— Ты же знаешь, что это Люба. И нечего расстраиваться. Она всегда такая. Она не может быть другой. Просто не может, даже если захочет!

— Ты права, Зина... Но как нам сделать, чтобы... Надо как-то отвадить ее, чтоб она туда к нам не ездила... Хоть пореже ездила... Чужие люди... Всю улицу вверх ногами подымет... Ты слышала, что она тут шоферу наговорила? И про соседей, и про свои женские дела. И такие вещи говорит!.. Я готова сквозь землю провалиться. Паня и Терешина пришли, сидят бедные... Стыдно!..

— Они ее знают, мама, не первый день.

— Совсем надо быть без ума... И про Мотю. Шоферу. Ведь не шутка — работа, такая должность.

— Вот и уедем давай.

— Уедем. Уедем, — сказала бабушка. — Давно пора ехать... Посидеть надо, помолчать на дорогу.

— С Любой помолчать не удастся... Давай, мама, сами, своей семьей сядем и помолчим. Я сейчас Женю позову... А Милочка и так молчит. Погляди, играет новой куклой и сколько времени ее не слышно.

— Золотая детка моя, — сказала бабушка.

Любовь Сергеевна переместилась ближе к Фаине и мягким, нежным голосом, просветлев лицом и глазами, осторожно сказала:

— Глупая... Ты меня ненавидишь? За что? Я-то при чем? Я всегда тебя жалею. Тебе надо бросить их, пока не поздно, и уйти куда глаза глядят. Такие родители не должны иметь детей... Ты несчастная, что ты у таких родителей родилась.

Фаина повернула к ней помятое, мокрое от слез лицо.

— Вы уже сто раз это говорили!.. Не нужна мне ваша жалость!.. Сколько можно говорить одно и то же?.. Постоянные скандалы... Каждый раз одно и то же!..

— Не плачь, — сказала Любовь Сергеевна, и в голосе ее прибавилась дрожащая интонация. — Ты не должна принимать так близко к сердцу. Чего ты плачешь?.. Ты бы поглядела на моих соседей... Ты знаешь, я живу в общей квартире...

— О, Господи! — сказала Фаина. — Можно подумать, что вы вчера туда въехали, или даже сегодня, и что вы не живете там давным-давно!

— ...Они душу вкладывают в своего ребенка... Это молодые, через комнату от меня... Очень... очень неприятные люди, сопляки еще... На днях на кухне она... Но это я после расскажу тебе... Ты бы поглядела, что эти сопляки делают для своего ребенка. Тебе и твоим родителям такое не приснится!

Зинаида усадила Людмилу и бабушку в кабину. Женя забрался в кузов. Его друзья стояли тесной кучкой, и над ними висел в воздухе гомон детских голосов и смеха. Соседка помахала рукой.

— Счастливо устроиться... не забывайте...

— Зина, — сказала бабушка, — ты надела косынку?

— Женя!.. приезжай обязательно!

Соседи стояли у палисадника, в тени могучей липы, и махали отъезжающим. Анатолий, занятый тем, что соединял створки ворот, остановился и глядел на машину. Лида подошла к кабине с той стороны, где сидела бабушка. Любовь Сергеевна вышла из калитки. Зинаида села на край дивана, рядом с сыном, правым боком к движению, лицом к гардеробу, который был поставлен напротив дивана, и так как колени ее уперлись в ящик гардероба, широко их расставила. Слева от нее стояла коробка с посудой, она взялась за нее рукою.

Женя привстал и, облокотясь на кабину, с жадностью глядел по сторонам и старался ничего не упустить. Грузовик вздрогнул и медленно поехал, разворачиваясь на пыльной улице. Солнце припекало Зинаиде затылок, затем переменило место, обдало жаром левую щеку и продолжало рывками смещаться слева направо; оно было заслонено гардеробом в тот момент, когда готово было направить свои лучи прямо в лицо Зинаиде. Через несколько секунд оно вновь показалось и утвердилось на правой ее щеке.

— Как хорошо мы сели, — сказала Зинаида. — Удачно получилось. Когда свернем на шоссейную дорогу, гардероб нас спрячет от солнышка. Женя, гляди, как хорошо. И наши в кабине с теневой стороны окажутся. Бедный шофер, его будет жарить всю дорогу. Но он мужчина. Надо полагать, он привычный.

— Мама... Мама, гляди, Жучка прибежала.

— Откуда она взялась?

— Отвязалась. Возьмем ее с собой в Москву, раз уж она здесь. Возьмем, мама, а?

Машина остановилась.

— Бабушка ее в кабину впускает.

— Зина, беру того пса неотвязного, — раздался голос бабушки. — Видно, судьба. Почуяла хвороба, что насовсем уезжаем, вырвалась...

Черная дворняга, визжа от беспокойства и радости, влетела в кабину, и Женя в маленькое окошко увидел, как она вскочила всеми четырьмя лапами на колени сидящих там людей, облизала лица Людмилы и бабушки, и те никак не могли успокоить ее. Этой собаке, когда она была щенком, Женя присвоил гордое имя Джек; дедушка и бабушка и все остальные звали ее Жук. Это было примитивно и неинтересно, но, сколько Женя ни настаивал, взрослые взяли верх, а когда однажды Жук народил четырех щенят и оказалось, что он это не он, а она, собаку без лишних раздумий переименовали в Жучку.

Шофер сделал попытку завести машину от стартера. Мотор заскрежетал два раза подряд и умолк. В наступившей тишине раздался голос Любови Сергеевны:

— Если бы я жила вместе с моими родственниками, я бы давно была в сумасшедшем доме. Мне никто не нужен. Я живу одна... Я счастливый человек! У меня уже две недели сыпется потолок, в комнате разгром, хоть не живи дома, это рассказать вам... В общем, это целая трагедия. Я уже несколько раз заявляла уполномоченному по дому... есть у нас в доме один такой пьяница, глазки заплывшие, вот такая красная рожа... Чтоб у него в голове сыпалось!.. Но я счастливый человек, что не вижу моих родственников и живу одна!

Шоферу удалось завести машину, и шум мотора заглушил для Зинаиды дальнейшие слова сестры. Она не поняла, к кому обращалась Любовь Сергеевна, и не стала это выяснять, с облегчением думая о том, что избавляется от нее, от Лиды, от своего унизительного положения. Но тут она услышала визгливый голос, перекрывающий завывания двигателя и грохот ударяющих друг о друга бортов:

— Осторожно поезжайте!.. Берегитесь солнца и пыли!.. Берегите глаза!.. Я приеду в воскресенье!..

— Женя, сядь, — сказала Зинаида, — а то упадешь. Или, не дай Бог, заденет проводом.

Машина мягко покатила по песчаной дороге, увозя их из Малаховки.

дальше >>

________________________________________________________

©  Роман Литван 1989―2001 и 2004

Разрешена перепечатка текстов для некоммерческих целей

и с обязательной ссылкой на автора.

Рейтинг@Mail.ru Rambler's
      Top100