Роман Литван. Прекрасный миг вечности

Том 1

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава четвертая

Около двух часов дня, когда жара достигла наивысшей точки и раскаленный воздух уже не был душный, и солнце уже не обжигало, а просто сжигало все, что не было скрыто от его лучей, запыленный грузовик проехал мимо метро Сокольники. Последние полчаса его маршрут пролегал по асфальтовой дороге Садового кольца, затем по Красносельской улице, но здесь, при въезде на Стромынскую улицу, асфальт кончался, и снова начинался булыжник. Зинаида сидела в кузове, и окружающий видимый мир доходил к ней словно сквозь струящуюся пелену. Ее лицо сделалось пунцовое, набрякшее, руки и ноги, неудобно расставленные, тоже набрякли и затекли. От долгой дороги, от жары ее ощущения притупились, и она не обратила внимания на то, как усилились толчки и сотрясения машины, когда асфальт сменился булыжной мостовой. Она устала думать о будущем сына, о дочери, о себе.

Здание метро осталось слева от них. Оно было окружено деревянными ветхими строениями. Двухэтажный дом перекосился на одну сторону, и на ум пришло сравнение с гармошкой, которую развели широко, а потом начинают сводить одной стороной, и она сплющивается, а другая сторона остается растянутой. Справа от себя они увидели пожарную каланчу, возвышающуюся над всей округой.

Грузовик покатил вниз, по узкой, извилистой Стромынке, по деревянному мосту переехал через Яузу и стал подыматься вверх по крутой горе к Преображенской площади. Во всю длину горы, слева от них, стоял восьмиэтажный кирпичный дом. Он словно вгрызался в гору, и если в начале его этаж был пятым, то в самом конце, когда грузовик поднялся наверх, этаж становился первым, а тот, что был внизу горы четвертым этажом, наверху переходил в полуподвал и пропадал вовсе. Сразу же после кирпичного дома они увидели небольшое каменное строение, на котором была помещена вывеска «Кинотеатр Орион», а справа, через дорогу от кинотеатра, на доме было написано «Ресторан Звездочка». Они проехали еще немного, и после Преображенской заставы началась Большая Черкизовская улица.

Здесь булыжник был положен совсем как попало. Проезжая часть имела большие и глубокие рытвины. Вещи в кузове заходили ходуном. Шофер сбавил скорость. Туча серой пыли, поднятая в воздух машиной, медленно расползалась, частью возвращаясь обратно на дорогу, частью оседая на высохшие акации в сквере. Большой сквер занимал середину улицы и тянулся две трамвайные остановки, но трамвайную линию с машины не было видно. Обе трамвайные колеи шли по ту сторону сквера, и за ними, тоже невидимая с этой стороны, располагалась дорога, по которой двигался транспорт в обратном направлении. Деревянные одноэтажные дома, заборы и палисадники стояли вдоль всей улицы.

Грузовик доехал до конца сквера и повернул налево, на Халтуринскую улицу. На углу был двухэтажный кирпичный дом, в котором помещалась прядильная фабрика. Трамвайная линия тоже повернула налево, и, так как Халтуринская была не такая широкая, как Большая Черкизовская, им пришлось остановиться и подождать, пока трамвай, делающий остановку, закончит посадку пассажиров и поедет дальше.

— Вот наша улица, — сказал Женя. — Мама, это наша улица?

Он, еще когда увидел сквер и акации, начал узнавать это место, но промолчал, боясь ошибиться.

— Трамвай, кажется, тоже тот самый, — сказал он. — Восьмерка... Мама.

— Может быть, — сказала Зинаида. — Ох, сынуля, ничего я уже не помню. Голова ничего не соображает.

— Если сейчас будет трамвайный круг, значит, мы приехали... Мама, помнишь, трамвай делал круг, и там лежал дядя, которому отрезало ногу?

— Это был не дядя, а мальчик. — Она произносила слова и отчетливо слышала, как ее голос вместе с толчками машины перемещается из горла в грудную клетку. — Это мальчика задавило трамваем. Видишь, как надо быть осторожным.

— Верно, — сказал Женя, — все говорили, что мальчика. Но если он был без ног и такой длинный, значит, это был дядя? Мальчик не может быть такой длинный.

— Откуда ты знаешь? Может быть, трамвай его переехал, а это только так говорится, что отрезало...

— Смотри, смотри. Вот этот круг. А там дальше, смотри, могилы, кладбище. Смотри. Ну, мама, смотри.

— Я верю. Верю. Мне неудобно голову назад выворачивать.

— Приехали, — заметил Женя. — От этой остановки мы шли немного пешком туда...

— Наверное, приехали, — сказала Зинаида. — Это Черкизовское кладбище. И Черкизовский круг.

— Тридцать шестой трамвай на кругу. И четырнадцатый, — заметил Женя. — А восьмерка прямо поехала. Смотри, мама, одна трамвайная колея стала... Правильно, приехали. Ура-а!.. Милка, Жучка, приехали!..

— А ну-ка сядь! — быстро сказала Зинаида. — А то ты у меня, кажется, приедешь по одному месту. Додумался, через борт перегибаться... Акробат.

Восьмерка съехала на одну колею и повернула на Гоголевскую улицу, направо. Они поехали по Халтуринской, пересекли Гоголевскую улицу, Знаменскую, Лермонтовскую. Халтуринская улица, на которой располагались аккуратные, небольшие кварталы садов, деревянных домов и заборов, выглядела красивой. Многолетние, раскидистые деревья стояли вдоль дороги. Машина подрулила к левой стороне и остановилась возле углового дома, на углу Халтуринской и Лермонтовской улиц. Толпа мальчишек прибежала вслед за машиной.

— Полуторка приехала...

— Это к Титовым приехали...

— Вместо Титовых...

— Гляди-ка. И собаку привезли...

Женя выпрыгнул из кузова и небрежной походкой направился к калитке. В руке у него был заводной автомобильчик. Ватага мальчишек наблюдала за ним. Он шел не спеша, как будто не было никого вокруг. Посмотрев на ребят, он на секунду замедлил шаг, но потом открыл калитку и скрылся за ней. Он хотел первым вбежать во двор, в дом, ему не терпелось осмотреть новое жилье, которое по размерам было меньше старого, но представлялось его воображению гораздо более значительным и привлекательным.

— Зина, с Богом!.. Пусть все вы будете здоровы, и пусть будет для детей и для тебя настоящее счастье!

— И ты с нами вместе, мама... Душно было в кабине?

— Душно... От мотора жар идет...

— Пойду к хозяину дома, — сказала Зинаида. — Он говорил, есть сосед, за четвертинку поможет вещи перетаскать.

— Хорошо, Зина. Я пока что в доме приберу.

— Не надо, мама. Ты лучше зайди в дом и посиди спокойно. Может, там прохладней?.. Что-то ты мне не нравишься.

— Думаешь, твой вид краше? — сказала бабушка, и лицо у нее было неестественно раскрасневшееся. — Сегодня кое-как приберемся и вещи по местам поставим. А тогда завтра уже займемся официально.

— Конечно, куда спешить? Теперь мы на месте, — сказала Зинаида. — Вот ты и отдохни.

— Отдохнем, успеется... На тóм свете отдохнем.

— Ох, жарко... Женя, — позвала Зинаида. — Держи яблоко и подели его пополам с Милой. Только чтобы я никаких скандалов не слышала. Ясно?.. Вот тебе ножик.

— Спасибо, — сказал Женя.

— Давай я буду делить, — сказала Людмила.

— Ничего, пусть он разрежет, а ты первая выберешь, — сказала бабушка. Она положила руку на голову внучке. — Хоть и жарко, — сказала она Зинаиде, — но я как раз себя неплохо чувствую.

— И сердце не жмет?

— Нет. — Бабушка поднялась на крыльцо, оглянулась на внуков и, посмеиваясь, вошла в дом.

Из другой двери, ближе к калитке, выглянула косматая женская голова.

— С приездом вас, милые соседи мои, — сказала женщина и пропала.

Женя от удивления забыл про яблоко и смотрел на плотно прикрытую дверь, с которой лохмотьями сползала красная краска, на неровные ступени и ветхие деревянные перила.

— Кто это, мама?

— Это здесь живут люди, — сказала Зинаида. — А эту женщину зовут тетя Клава. У нее есть сын... Ну, я пойду. Вы пока остыньте в тенечке, — сказала она шоферу. — Я сейчас найду кого-нибудь на помощь. А потом пообедаем. Вы не торопитесь?

— Ничего... Хорошо у вас здесь будет, не хуже старого места. Двор большой. И сад. Вон, семь яблонь, и вишня. А дом — громадина. Фундамент кирпичный. Сто лет простоит.

Женя с удовольствием слушал солидную речь шофера.

— Да дом-то у нас, — сказала Зинаида, — всего одна комната... В этой половине мы и эти вот соседи, а еще с той стороны — с Лермонтовской улицы вход — тоже живут. Там хозяин дома, он когда-то строился, и он управдомом сейчас числится. И у него дети взрослые. Народу хватает.

— Хорошо, — убедительно сказал шофер.

— Ну, бери, бери, — сказал Женя Людмиле. — Чего замерла? — Он держал в каждой руке по половине яблока, которое он разрезал в поперечном направлении, и Людмила смотрела то на одну половину, то на другую, смотрела Жене в лицо и, боясь быть обманутой, тянула руку и тут же ее отдергивала.

— Или ты выбирай, — сказал Женя, — или я сам выберу.

— Хитрый какой, — сказала Людмила. — А зачем ты так разрезал не по-людски?

— Сама ты... фрукт!.. На вот тебе. — И он протянул ей правую руку.

— Нет, я не хочу это.

— Тогда бери это.

Людмила посмотрела ему в глаза, выискивая в них насмешку, но Женя сердито нахмурился и поджал по-особенному губы. Людмила знала, что такое выражение появляется у него, когда он приходит в состояние безрассудного гнева, и она немного струсила. Ей было страшно, но в то же время ей было обидно оттого, что она может оказаться обделенной. Она готова была заплакать.

Женя едва сдерживался от смеха. Ему было смешно от придуманной им хитрости, и он сильнее сжимал губы и хмурил лоб. Хитрость заключалась в том, что он постарался, разрезая яблоко, сделать обе половины как можно более одинаковыми.

— Давай так, Женя. Я все придумала, — сказала Людмила. — Я спрячу обе половиночки за спиной, а ты назови, в какой руке. Пусть как будет. Только, чур, не подглядывай.

— Так ты все одно станешь скулить.

— Не стану.

— Не станешь?

— Какая кому достанется, у того останется...

— Без отдачи? — спросил Женя.

— Без отдачи.

— Ну, смотри же, чтобы потом не скулить.

— Ты делил, ты сам и попадешься. Бог видит, не обидит, — сказала Людмила.

— Ну, соседи мои милые, приехали. Давно вас ждем-поджидаем, а они, сердешные, вот они. Приехали, наконец. Ай, молодцы. Какие славные детишки. Какие чистые. Какие умные и аккуратные. Какие послушные. Ведь вы послушные?.. Послушные?.. Да?.. — Соседка сходила по ступеням своего крыльца и бодро, словно заученный урок, еще издали начала говорить слова, которым она сама, очевидно, не придавала значения. Она говорила легко, без задержки, и голос ее переливался приторными интонациями.

Людмила наморщила лоб и молча сделала шаг назад, убирая руки за спину. Женя тоже молчал и, прищурив глаза, рассматривал тетю Клаву.

— Послушные. Конечно, послушные. Хорошие дети, — продолжала говорить тетя Клава слащавым голосом. На голове ее была темно-бурого цвета косынка, имеющая грязный вид, и она была одета в байковый длиннополый халат, засаленный и грязный. Лицо ее с крупными морщинами было покрыто потом, и, казалось, каждая впадина между морщинами сочится угодливой грязью и салом. — Какой ты славный и белокурый. Какой красавчик мальчик. У тебя здесь будет столько друзьев, о, скучать тебе не придется. Вот и моему дорогому сыночку будет приятель. Вы примерно одного года. А где это ваша мама? — не меняя тона, спросила тетя Клава.

— Сейчас прибудут, — сказал шофер.

Женя присел на корточки и стал втыкать в землю ножик. Земля здесь была не такая, как в Малаховке. Он почувствовал, что, несмотря на жару, на расстояние, отделяющее его от тети Клавы, и отсутствие ветра, тошнотворный запах прогорклого жира, исходящий от соседки, отравляет воздух, пачкает ему ноздри и горло. Брезгливое чувство охватило его, и даже аппетитное, ароматное яблоко сделалось ему противным. Он не стал больше откусывать от яблока, во рту у него появился неприятный привкус, он посмотрел прямо перед собой и увидел боты, в которые была обута тетя Клава. Это были не просто боты, это были ископаемые боты, и ему показалось, что тетя Клава, неопрятная, не похожая на привычных людей, в немыслимых ботах, рассчитанных на холодную погоду, — тоже выкопана из археологической ямы, где она пролежала много-много лет. Он перестал заниматься ножиком и молча сидел на корточках, рассматривая боты. Прежде всего, они были тканевые и большие, гораздо больше, чем требовалось тете Клаве. На каждом боте в два ряда шли огромные деревянные застежки, непонятно как работающие. Ему не пришло в голову, что эти деревяшки могли быть не застежками, а украшениями. В одном месте на правом боте было тусклое малиновое пятно величиной с небольшое блюдце, а в остальном оба бота были того же грязно-серого цвета, что и многолетняя пыль, внедрившаяся в их поверхность. Боты сужались к носку, который заканчивался изящным изгибом, и их голенища расширялись кверху, но самый верх исчезал под полою байкового халата. Женя посмотрел выше, туда, где на халате были карманы, и увидел маленькие, пухлые ручки тети Клавы, неспокойные, суетливые ручки, отвратительно грязные.

— Хорошие люди, — сказала тетя Клава. — Уж такие хорошие-хорошие, это сразу видать. Хороших людей за версту видать. Уж я знаю, вы мне поверьте. С хорошими людьми никакая беда не страшна. Я знаю, знаю и знаю, и не спорьте со мной. Я как увидала... как увидала, значит, этих людей, так маме моей и сказала... Вот мама... Мама подтвердит, что я ей сказала: с этими милыми людьми мы будем добрые соседи. Так сразу, когда это еще было, и сказала, и слово мое верное. — Согбенная старуха в темном шерстяном платке, кашляя, встала на крыльце, отхаркалась и плюнула вниз, на землю. — Если какая беда, от хороших людей можно помощь ждать... Ах, вы, мои хорошие. Так вы с дороги, у вас и поесть не приготовлено. Так ведь я вас сейчас обедом покормлю. Мама, а ведь покормлю я их обедом. Ведь это люди-то какие, не то что Титовы, паразиты никудышные.

— Спасибо вам большое, — сказала бабушка, выходя из дома. — Только обед у нас есть с собой. Спасибо и не беспокойтесь из-за нас.

— Ну, как же не беспокоиться? Как не беспокоиться, когда такая радость сегодня, таких соседей мне судьба моя подарила? Ну, что вы такое говорите? Мы с вами давайте без стеснения, как у людей принято: если помощь нужна, значит, нужна. И никакого сумления. Никакого сумления. Я хороших людей за версту вижу, вы мне поверьте. С хорошим человеком, особенно если он порядочный, никакая беда не страшна. Ваши внуки такие милые, такие славные. А какие умные. Сразу видно, и вам ума не занимать. И мама ихняя... как вы сказали, ее имя-отчество?..

Бабушка сухо произнесла:

— Зинаидой зовут дочь мою.

— А отчество как? Отчество?..

— Зинаида Сергеевна.

— Как красиво звучит. Ах, вы, мои милые, соседи вы мои долгожданные и умные!..

Женя посмотрел на потное лицо тети Клавы, к которому прилипли пряди вылезших из-под косынки волос, представил, как она варит суп, стоит над кастрюлей и держит ложку в маленькой и пухлой ручке, и ему сделалось тесно во дворе. Он положил нож на перекладину под перилами своего крыльца и направился к калитке.

дальше >>

________________________________________________________

©  Роман Литван 1989―2001 и 2004

Разрешена перепечатка текстов для некоммерческих целей

и с обязательной ссылкой на автора.

Рейтинг@Mail.ru Rambler's
      Top100