Роман Литван. Прекрасный миг вечности

Том 1

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава шестая

Старик коротко глянул на Женю из-под лохматых бровей, увидел все, что хотел увидеть, сделал несколько шагов вперед, наклонился и поднял железную палку, оброненную убегающим Клопом.

Он сунул палку себе под мышку и направился к забору, где стоял Борис.

— Ну, атаман, — басом сказал старик, — встретились мы с тобой. Это ты затеял дразнить меня? — Борис молчал. — Выдерни из ж--- ноги — твоя выдумка?

— Я ничего не сделал, — просипел Борис, у которого подбородок был перемазан кровью. Пятна крови покрывали его руки и грудь. Он осторожно и плавно повернул голову, словно боялся, что от резкого движения прорвется кран у него внутри. — Я не сделал... ничего.

— Ты почему так говоришь? — громовым голосом спросил старик.

— В горле что-то сломалось, — сипло сказал Борис.

— Допрыгался, паршивец... Я вот что тебе скажу. Домой иди. Разведи соду в теплой воде. Только не в горячей. Все понял?.. Питьевую соду... Пополощи глотку и ляг. Сегодня лежи целый день. Горячего не ешь. Твердого, карябающего не ешь... Чтобы мы тебя сегодня не видели. — Он ткнул палкой в небо. — В общем, ты понял. Будь мужиком, атаман!..

Сверхъестественная сила, и не только физическая, исходила от старика. Он был как великан из сказки. Злой или добрый, это было непонятно.

Оттуда, где стояли друзья Бориса, не было слышно слов старика. Но им было видно, как он угрожающе приблизился к Борису, навис над ним и говорит ему что-то с сердитым видом, жонглируя палкой.

— Эй, дворник!.. Дворник! эй!.. — закричали несколько мальчиков. — Не трогай Длинного!

— Не трогай Длинного, дворник! — надрываясь, крикнул Клоп. — Не трогай, я тебя убью!..

— Не трогай Длинного!.. — кричал хор голосов.

— Титов, беги, он тебя заколдует!..

— Беги, Титов!..

Несколько голосов начали скандировать куплет, постепенно остальные присоединились к ним, и все голоса, сколько их там было, зазвучали как один голос:

Дворник, дворник,

старый хрен!..

Выдерни из ж--- ноги!..

Дворник, дворник,

старый хрен!..

Выдерни из ж--- ноги!..

Старик повернул угрюмо улыбающееся лицо к ватаге крикунов и прищуренным глазом несколько секунд смотрел в ту сторону. Он поднял трость в вытянутой руке, будто прицеливаясь, а другой рукой сделал движение, каким отводят затвор у винтовки. Он медленно отвел на себя воображаемый затвор. Слаженный хор разрушился, и ватага, с возгласами испуга и редкими осколками смеха, отчаянно топоча ногами, отбежала на полквартала дальше.

— Рассыпайсь!.. Не надо кучей бежать!.. — донесся к Жене панический голос.

Женя не испытывал боязни перед стариком. В старике не было ничего пугающего. Его огромные размеры, скорее, не устрашали, а притягивали. Приветливые морщины на лице и голубые щелочки прищуренных глаз придавали старику доброжелательный вид. Он казался сильным и мудрым. Женя не верил в басни насчет колдовства. Но именно из-за приветливой и притягательной внешности старика Женя не спешил с окончательным выводом, потому что, мельком подумал он, не могут несколько десятков мальчишек зря пороть панику. Непонятно, в чем тут дело, подумал он. Всякое бывает, но зря ничего не бывает.

Из-за угла дома показались Зинаида и мужчина в черном пиджаке. Мужчина шел разболтанной походкой, размахивал руками, и было страшно за него, так как каждый сустав на его нескладной фигуре мог в любую минуту отвинтиться, и мужчина мог рассыпаться на составные части. Мужчина был худой, с бледными щеками, и его глаза мутно и безжизненно смотрели из глубоких впадин. Черный пиджак он надел прямо на голое тело.

Зинаида увидела Женю и от испуга остановилась. Она не могла идти и не могла открыть рот.

— Ой, Женя, — сказала она... — Сынуля, что с тобой? — Она приблизилась, осматривая его разбитое лицо, черно-синий опухший глаз, кровь на лице и на рубашке. — Опять из-за кого-то подрался? — удрученно сказала она. Потом она увидела, что он побит, но не искалечен. Он недовольно молчал и резко дернул корпусом, отстраняясь от Зинаиды, когда она хотела дотронуться до него. Ему было стыдно за свой вид. Острое чувство обиды слезами прихлынуло к горлу и начало душить Женю. При виде мамы он ощутил, как напряжение, подъем сил сменяются удручающей слабостью, словно события, происшедшие с ним за те десять минут, которые он находился на улице, только сейчас обрушили на него свою тяжесть. Зинаида увидела порванный рукав рубашки и строгим голосом спросила: — Что это такое, Женя? Повернись ко мне, я тебя спрашиваю... Ведь ты только что приехал. Неужели ты не можешь без драк? Погляди на себя... На кого ты похож?

— Не трогай меня, — грубо сказал Женя. Он ощущал в себе слабость и даже слезливость, и это злило его. Он хотел злостью прогнать слезливость, но все равно ничего не мог с собою поделать.

— Ну-ка, — сказала Зинаида. — Ну-ка, быстро во двор!.. Бессовестный... Вместо того, чтобы помочь мне и бабушке, ты нам только нервы треплешь. Ну, а с рубашкой твоей что мы теперь будем делать?..

— Женька, — позвал мужчина в пиджаке и хрипло кашлянул. Он обратился не к Жене, а к маленькому остриженному наголо мальчику, который сидел в кабине и, пользуясь отсутствием конкурентов, наслаждался игрой в управление машины. — Женька, вылазь. Иди сюда.

— Дядя Костя, я ничего не сделал, — сказал остриженный мальчик, сморщивая лицо и готовясь заплакать.

— Иди, говорю, — сказал дядя Костя. Он посмотрел вдоль улицы, вгляделся в толпу мальчиков через квартал от себя и крикнул: — Васька, Колька! ко мне!.. Бегом, марш!

Два мальчика прибежали к дяде Косте. Оба они были острижены наголо, и Женя отметил, что старший из них некоторое время тому назад, вместе с Клопом и с самым маленьким своим родичем, играл в кабине. Три остриженных мальчика покорно смотрели в мутные глаза дяди Кости.

— Всем вам приказ! — сказал дядя Костя, вытягивая палец в направлении мальчиков, и при этом его слегка качнуло. — Будете сидеть дома. И чтобы до моего прихода из дома не выходить!.. Домой!.. — крикнул дядя Костя, — шагом... марш!

— Командуешь, Костя? — сказал старик-дворник. — Видел, чем паршивцы забавляются? — Он поднял железную палку в могучей руке, палка в ней выглядела как небольшой прутик. — Видел?.. Да не твои, не кипятись. Не твои... Все они. Парнишку этого, скажи, не изувечили. Сдается мне, война и голод... взрослая злость на этих паршивцев вдвойне и втройне легла.

— Муторно мне, дядя Игнат, — сказал Костя. — Со вчерашнего вечера ни грамму... Старуха из дома убежала, и ни копейки нет. Не продавать же мне вещь какую домашнюю?.. Да и кому сейчас продашь? — тоскливым голосом спросил Костя.

— Я вот что помню, Костя, — сказал дядя Игнат. — Я тебя до войны помню. И других пацанов, друзей твоих помню. Не было в вас такой злобы. Ни в ком из вас... Как у нынешних пацанов, против друг друга партизанской злобой гореть... не было. Ты бы поглядел, какая тут битва свершилась. Этот парнишка герой. Герой, — сказал он Зинаиде. — Один против тыщи. Не отступил. Не сдался.

— Да что тут хорошего? — сказала Зинаида. — Что хорошего в драках? Без глаза мог остаться. А тот, — указала она на Бориса, — что с ним?

— Я живой остался, — сказал Костя дяде Игнату. — За что я кровь свою проливал? Мать-Родину защищал?.. У меня тоска. Эх!.. Пойдем, хозяйка, дело будем делать. Такая жара... а у меня со вчерашнего вечера ни грамму... — Он вдруг повернулся к дяде Игнату, который в это время переходил улицу, унося железную палку. — Я, может, тоже герой. Ты не знаешь, какой я на войне герой был!.. А сейчас я кто?

— Все от человека зависит, — не оборачиваясь, громовым басом сказал дядя Игнат и тряхнул седой гривой.

— От меня ничего не зависит! — крикнул Костя в огромную спину, которая удалялась. — Или я не человек? Я — букашка!.. — Он несколько секунд тупо смотрел на уходящего старика. Потом он провел рукой по редеющим волосам и сказал Зинаиде: — Давай, хозяйка, командуй. А то, не дай Бог, палатка на повороте закроется... Это, стало быть, грузовик? Разгрузим. Раз плюнуть, нам это в момент. Айн, цвай, драй — и подметай.

Женя вошел в калитку и быстро повернул направо, вдоль забора. Он дошел до уборной, обогнул ее и, найдя щелку в заборе, посмотрел через нее на улицу. По мостовой медленно и осторожно шел Борис, направляясь к двухэтажному дому на противоположной стороне. «Ничего, встретимся», — подумал Женя, не испытывая при виде врага ни возбуждения, ни злости. Великана-дворника в поле зрения не было. Он увидел, как к Борису подошли Клоп, Клепа, Валюня и заговорили с ним. Борис недовольно махнул рукой и скрылся во дворе. «С тобой тоже встретимся, — подумал Женя о Клепе. — Хоть сейчас». Он вспомнил о маме и отбросил эту мысль. Куст малины рядом с ним был усыпан ягодами, Женя собрал их рукой и отправил в рот.

Сквозь ветви яблонь он разглядел бабушку на крыльце. Потом она спустилась по ступенькам, и вместо нее он увидел по очереди шофера, Костю и маму. На яблоневых ветвях были одни листья, ни одного яблока не было видно. «Ребята побывали», — подумал Женя и вспомнил о своем яблоке, которое пропало в драке.

Он услышал голос Людмилы и позвал ее.

— Где ты? — спросила Людмила.

— Иди сюда, в конец сада, — сказал Женя.

Из кустов выскочила Жучка и стала прыгать вокруг Жени, напрашиваясь на ласку. Ее темно-коричневые умные глаза сияли. Она, как заводная, махала хвостом. Раздались шаги, сухой треск веток, и к Жене вышла Людмила. За нею показалась мама.

— Ой, Женя, — испуганно сказала Людмила. — Какой ты побитый... Больно тебе?

— Да нет... Ты не видела, как я Длинному врезал.

— Длинному?.. — повторила Людмила. — Никак ты не можешь без драк. Ну, что это такое? Что будет с бабушкой, когда она тебя увидит? — сказала она маминым голосом и протянула руку к порванному месту на рубашке. — Что же теперь делать с рубашкой?..

— Господи, — сказал Женя, — все вы, женщины, одинаковые.

Зинаида, весело смеясь, притянула к себе дочь и сына, прижала их к себе. Сладкое-сладкое чувство пронизало Женю. В горле, в позвоночнике, в суставах ног и рук зародилось чувство счастливой благодарности и распространилось по телу. Он уткнулся носом и больным глазом в мамину грудь. Пуговичка на платье надавила ему лицо, но он терпел и не хотел отстраниться от мамы. Ничто он не любил сильнее таких минут, когда мама в молчаливом порыве доброты и чуткости становилась чем-то более значительным, чем просто мама.

— Женя, — сказала Зинаида, разжимая объятия, — ты все-таки умойся... Приведи себя в порядок... Ты у нас мужчина сильный... настоящий... Ты должен понимать, что мы, слабые женщины, не такие сильные и смелые. У бабушки больное сердце, ты ведь знаешь... — Золотой ты мой, подумала она. Ты еще совсем ребенок. Несмышленыш, глупый, маленький мой ребенок. Мой ребенок. Глупый малыш, подумала она, но спохватилась и промолчала, не желая обидеть сына.

— Я и хотел умыться сперва. Я и с тобой не хотел видеться до тех пор, пока не умоюсь.

— Умница ты мой, — сказала Зинаида.

— Вот, — хмуро сказал Женя, — Милку позвал... Хотел попросить, чтоб зеркальце свое принесла... И кружку с водой... Тряпку или ваты кусок...

— Умница, — сказала Зинаида. — Милочка, пойдем, я тебе дам для Жени... Бабушке пока что ни-ни. Я сама ей скажу... Женя, ты уж побудь здесь пока... Хорошо, сынуля? Я попозже позову тебя... Сама приду за тобой... Играйте здесь. И со двора чтоб носа на улицу не казали, — меняя тон, сказала Зинаида. — Ясно?

За забором послышались громкие голоса детей, они возникли совсем близко, и Корины отчетливо слышали каждое слово перепалки, нецензурную брань, угрозы. Жене сделалось неловко перед мамой, которая стояла рядом. Он вспомнил, как однажды в Малаховке они шли в школу вместе с Витькой Захаровым и беседовали вполне дружелюбно, и оба употребляли одинаковые слова, и он ничем не обидел Захарова. А когда прозвенел звонок и учительница вошла в класс и начались занятия, Захаров поднял руку, встал и сообщил учительнице, что Корин произнес такое-то слово. Он громко произнес это слово, пожилая учительница покраснела, и класс закатился от хохота. В классе были мальчики и девочки. От обиды Женя готов был тогда провалиться сквозь землю. Он проклял Захарова за его подвох и несколько дней не хотел с ним разговаривать. Но многие в их классе занимались доносительством, и это не считалось позорным.

— Дерьмо на палочке! — крикнули по ту сторону забора. — Чего ты воображаешь? Чего воображаешь, ты, фикстула?

— Чего ты тянешь, хмырь?

— Отвали, глотник!..

— Я тебе пасть порву!..

— Отвали, тебе говорят!..

— Геббельс драный!.. На своих прешь?.. Титову другом заделался?.. Чего лезешь? чего лезешь?..

— Маленьких бьет... Бей его!..

— Мама! — попросил Женя, — можно я выйду на одну минуту?

— Не смей! — сказала Зинаида.

— На одну только минуту... Мне обязательно надо!..

— Не смей и думать!.. Ну, что мне с тобой делать?

Жучка с громким лаем носилась взад и вперед вдоль забора, стервенея от запахов и звуков и оттого, что враг оставался невидимым. Камень ударил по забору. С той стороны раздались крики, возня, топот ног, и все стихло.

— У меня дел по горло, — сказала Зинаида. — Возись тут с вами... Успокой собаку! — сказала она Жене.

— Хорошо ли, плохо ли — устроились... Завтра встанем, — сказала бабушка, — а мы, глядь, на новом месте уже живем. Никуда ехать не надо. Мотор не тарахтит. Трясучка не донимает...

Они укладывались спать. Лампочка под потолком ярко освещала чуть вытянутую к окну комнату, голые стены, развороченное лоно постелей. Окно, которое выходило на Лермонтовскую улицу, было открыто, и в него из темной и душной ночи залетали в комнату мотыльки. Людмила заснула на бабушкиной кровати, для Зинаиды предназначалась другая кровать, Жене постелили на дедушкином диване.

Женя лежал и думал. Он устал, но спать не хотелось. Голова была ясная. Он слышал и не слушал разговор мамы и бабушки и думал о своем. Он ощущал себя предателем. Огромный, полный событий день подошел к концу, и от утренних настроений в Малаховке не осталось следа. Женя не видел, что происходило за забором, на улице, когда они с мамой стояли во дворе, но он все понял. Он узнал некоторые голоса, и ему было ясно, кто и с кем и за что дрался. Ему было ясно, что драка произошла из-за него и что Клепа со своей шайкой расправились с черноглазым Геббельсом, который перед этим помешал Клопу наброситься на него с железной палкой.

Он это понял сразу же. Он узнал голос черноглазого смельчака, богатый интонациями, похожий на голоса настоящих актеров. Клепа, Клоп и лисообразный Валюня отомстили ему, а он, Женя, стоял почти рядом, не смея ослушаться маму, ничем не помог ему. Он подумал, что бросил его одного, в беде, и эта мысль причинила ему страдание. Он не впервые подумал об этом. До самого вечера он ходил по тесному саду и страдал, укоряя себя за невольное предательство, злясь на себя, на маму и вынашивая планы возмездия.

— Вот тебе раз! — сказала бабушка. — Что это такое? — Шум двигателя потряс комнату. Было непонятно, где завели машину, казалось, гул мотора идет отовсюду, из-под дома, сверху, с улицы. Не просыпаясь, Людмила повернулась на постели. — Шо це таке?.. Мы снова едем?

Бабушка подошла к окну и выглянула наружу.

— Я думаю, — вполголоса сказала Зинаида, — соседка работает... У нее машина... Кустарничает... вяжет платки, чулки... Надомница...

— Кустарничает...

— Однажды, когда я здесь была, она включила ее, но потом бабка увидела меня, и они сразу выключили.

— Хорошо нас угораздило. — Бабушка рассмеялась. — И смех, и грех. Но зачем она ночью работает?.. Дня им мало?

— Прячется.

— От кого?

— Не знаю. От милиции, может быть... Я к ним заходила, видела...

— Мотор, как слышно, сильный. Но зачем ночью! — возмутилась бабушка.

— У нее сын есть, — сказала Зинаида. — Жене ровесник. Их фамилия Трошкины.

— Он тоже сегодня в той банде был?

— Нет... Она мне говорила, у него компания на другой улице. Он здесь не дружит с этими мальчиками.

— Хорошие мальчики! Бандиты законченные!.. Нелюди, до смерти могли изувечить...

— Тс-с...

— Зина, дочка, ты с этой Клавой сладкоречивой... будь подальше... Она мне сразу подозрительная была. Такая хитрая бестия... Вокруг пальца обведет. Это нам, конечно, с тобой нехороший момент оказался... Я мало не люблю, я боюсь таких людей.

— Не знаю, — сказала Зинаида. — На словах она слаще меда. Хозяин их не любит... ну, то есть в лице меняется... А Клава по разговору... лучше быть не может.

— Вэлúка хмара, та малый дождь... Надо дело делать. А наболтать с три короба, чтобы пыль пустить... Лучше подальше от нее. Кто много за доброту ратует, от того добра не жди.

— Это верно... Знаешь, что мне еще рассказали? Позавчера Клава все яблоки собрала. Зеленые. И с наших деревьев тоже... Что она только с ними делать будет?

— Не удивительно. Я про что тебе и говорю... Пусть подавится.

— Куда они ей, зеленые? Сгниют... Выбросит все одно.

— Она как та собака.

— Ну, я выключаю? — сказала, берясь за выключатель, Зинаида.

Она легла, и сразу на нее навалились воспоминания. Сестра Лида и сестра Люба. Скандал в Малаховке. Их жизнь в Малаховке, начиная с лета сорок четвертого года, когда она с детьми вернулась из эвакуации, и кончая летом сорок пятого, когда умер отец. Последний год жизни с Лидой и с ее семьей. Скандал из-за денег. Вещи, куда они поставлены и куда их завтра надо переставлять, размещать, что надо сделать, куда пойти, прописка, соседи, хозяин, пьянчуга Костя... Перед самым началом войны они с мужем поселились в Томилино. Они сняли в Томилино две комнаты, это было рядом с Малаховкой, и было ближе к Москве, место сухое, чистое, три десятка сосен во дворе. Из окон, выходящих на юг, открывался вид на колхозное поле. На улице, подумала она, на улице Островского. Все в честь писателей называют, удивительное дело. Лермонтовская, Гоголевская, Некрасовская... У нас здесь тоже окно выходит на южную сторону... Мама хотела, чтобы с нею в доме остались мы. И отец был того же мнения. Но Саше должны были дать жилье в Москве от работы, и он решил, перебьемся как-нибудь пока, и мы поселились в Томилино. А в доме осталась Лида. Отец не любил ее. И мама не любит. Я понимаю, почему. Почему они любили Сашу? Как сына любили, больше, чем Матвея. Он и вырос чуть ли не в доме у нас, еще там, в Екатеринославе. Я никогда не могла вспомнить его мальчишкой, он был на восемь лет старше меня, а он меня помнил и рассказывал смешные истории. Веселый у меня муж... Был муж. Ох, Господи!.. Глаза забывают, а тело помнит. Или оно вообще помнит? Не помнит, а просто инстинкт?..

Господи... уходит время. Для кого это все у меня? Лучшие годы уходят впустую. Хватит, Зинаида... Хватит!..

Так и получилось, что в доме осталась Лида. Интересно, Анатолий правда дал денег отцу, которые он нам дал на хозяйство? Никто ничего не узнает. Да какие там деньги, особенно сейчас! На них комнату не купишь, не то что дом. Чем богаче, тем жаднее. Это точно. И все равно дом мамин. Мамин, и ни чей больше.

Томилино. Томилино. Почти сразу же... двадцать пятого марта родилась дочка. Милочка. Но рожать я вернулась обратно, к маме. А Саша в эти дни мотался от меня в Томилино, из Томилино в Москву. Как он хотел дочку! Бедные вы мои, бедные. Война, пропади она!.. Кто ее выдумал, эту войну? Неужели и сына ждет война?

Ее мысли обратились к сыну. Он лежал на диване почти рядом с нею, и его не было слышно. Он спал так тихо, что казалось, на диване никого нет. Зинаида не один раз видела, как сын вступается за слабого и обиженного. Была в его характере такая черта, которая делала его необычайно серьезным при всякой несправедливости и побуждала к борьбе, к бескомпромиссным действиям, удивительным в ребенке. Но, впрочем, подумала Зинаида, если разобраться, это взрослые научаются рассуждать и выгадывать, а дети как чувствуют, так и ведут себя, не заботясь о последствиях. Плохо, что он несгибаемый, прямой. Это, в самом деле, плохо. Таким людям трудно приходится в жизни. Но я не могу сказать, что он нерасчетливый и непрактичный. Он всегда хорошо понимает, чего хочет и, главное, чего можно хотеть. Обостренное чувство справедливости и честность должны удержать его от дурной компании, от дружбы с какими-нибудь хулиганами или ворами, подумала она. Это хорошо. С этой стороны хорошо. И все-таки ей было неспокойно за сына. Она лежала на вдовьей кровати и слушала завывания машины за стеной, и внутри себя чувствовала тревогу за сына. Она решила перестать думать и заснуть. Не было смысла думать дольше. Это только ее сестра Люба могла сто раз пережевывать одну и ту же тему. Зинаида подумала о том, какой Женя рассудительный, основательный не по годам. Воспоминание об этих качествах смягчило тревогу за его будущее, они были как бы гарантией того, что он не попадет в беду, как это часто случается с честными и слишком откровенными людьми в наше время. Он честный, но он не болтливый, засыпая подумала Зинаида. Он не станет доверять кому попало, у него есть чувство собственного достоинства. И это хорошо.

Она услышала, что мама встала с постели и идет по комнате. Она открыла глаза. Ее кровать стояла вдоль окна, и она увидела, как мама тянется через нее и шарит рукой на подоконнике.

— Мама, — шепотом сказала Зинаида. — Что случилось?

— Спи, Зина. Спи.

— Чего ты ищешь?

— Где-то здесь я поставила...

— Что?

— Валерьянка... где-то должна быть... здесь. Ага...

— Сердце? — спросила Зинаида.

— Немного что-то... Да пустяки. Спи.

— Ну, вот, — с укором сказала Зинаида и замолчала, удержав готовые к произнесению слова. — Мама, это жара. И потом ты немного переработала сверх силы. Ничего, ты успокойся, я тебе сейчас воды подам.

— Лежи, лежи. Я сама... Пропади ты пропадом, этот мотор вместе с Клавой!.. На нашу голову... Так бы ничего, но соседи... Нехороший момент оказался... Чтоб у нее в голове так гудело, как ее мотор гудит.

Зинаида подошла к стене и несколько раз ударила кулаком. Глухие удары о стену отзвучали в воздухе, и шум машины прекратился. Стало слышно, как вздыхает бабушка, сидя на постели.

Женя не спал. Он лежал молча, не двигаясь, и ловил момент засыпания. Как это спать? Что это такое спать? Вот я лежу, подумал он, все слышу. Думаю. Где я, что вокруг меня, я все знаю. А как это я засну? и ничего не буду слышать, как будто нет меня, а утром, когда проснусь, опять все знаю и вижу. Но только когда я спал, что тогда было, я не знаю...

Вот засну, и ничего не буду знать. Что значит заснуть? Куда я тогда... деваюсь? Может быть, если поймать вот это, когда я засыпаю, узнать, что это такое, может быть, тогда я смогу поймать и сон, или что там на самом деле бывает со мной ночью? Проникнуть в это самое, что со мной бывает ночью, узнать, где я и что такое спать.

Он слышал, как гудела машина у соседей, как заболело сердце у бабушки, как они разговаривали с мамой. Он задремывал и тут же рывком возвращался к бодрствованию, желая поймать тот самый последний момент, когда он еще все чувствует и понимает, но при этом уже спит. Он полагал, что если очень захотеть и очень постараться, он выяснит, наконец, эту таинственную непонятность. Он задремывал и старался не заснуть, лежал, прислушиваясь к себе, контролируя перемены внутри себя. Незаметно он заснул.

дальше >>

________________________________________________________

©  Роман Литван 1989―2001 и 2004

Разрешена перепечатка текстов для некоммерческих целей

и с обязательной ссылкой на автора. 

Рейтинг@Mail.ru Rambler's
      Top100