Роман Литван. Прекрасный миг вечности

Том 1

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава седьмая

Черноглазый мальчик, который помешал Клопу наброситься на Женю Корина, Дмитрий Беглов, фамилию которого изобретательная любовь мальчишек к прозвищам и противоестественным оборотам речи перевернула на Геббельса, отбился от Клопа, Клепы и компании, пробежал два квартала по Халтуринской улице и, очутившись на Просторной улице, направился к Славцу Мельникову. К нему присоединился Виталий, упитанный мальчик. Они вдвоем подошли к дому Мельниковых, обнесенному высоким забором, за которым невидимый, угадывался большой сад, и постучали в калитку. Вслед за лаем собаки раздался голос тети Тани, матери Славца, приказывающий собаке замолчать, но собака продолжала лаять. Тетя Таня сообщила, что Славца дома нет, где он, она не знает. Мальчики отошли от калитки.

Дмитрий все еще находился в возбужденном состоянии после драки, хотя она и окончилась без особых потерь для него. Он был немного сердит на Виталия за то, что тот сумел остаться в стороне и не захотел по собственной воле принять участие в потасовке. Виталий жил на Халтуринской улице, посередине между Лермонтовской и Просторной. Дмитрий жил через несколько домов от Славца на Просторной улице, нужно было пересечь трамвайную линию, которая проходила по Энергетической улице, параллельно Халтуринской. Для них обоих Клепа, Пыря, Длинный были лермонтовской компанией, чужаками, в то время как сами они принадлежали к компании на Просторной улице. Тем хуже выглядело поведение Виталия, не поддержавшего одного из своих против чужого противника. Дмитрий хмуро смотрел мимо него и сердился на него, но не очень сильно; он хорошо знал его характер и возможности, и то, как повел себя Виталий, было вполне заурядным событием.

— Может, к Юрке пойдем? — сказал Виталий. — Славец, может, у него. — Дмитрий молчал. Они остановились в тени высокого тополя, здесь было не так жарко, как на открытом месте, и земные букашки, муравьи, жучки и гусеницы, деловито передвигались здесь на виду. — А ты все-таки здорово врезал Клопу, — со смущением в голосе произнес Виталий. — Все-таки ж совсем лермонтовские охамели. Сопляк маленький... лезет на большого... А новый этот пацан... сила! Правда?.. А Самовар-то... Как ты ему дашь сейчас... Он прямо горбом на пень. Ха-ха-хи-хи-хи... Так и лег... Ну, ты даешь, Димка, я бы один с ними не смог... Они как фашисты.

Дмитрий презрительно посмотрел на Виталия и, наклонясь, стал рассматривать суетливую жизнь на земле и местами руководить ею. Из калитки вышла тетя Таня с пустыми ведрами и прошла мимо них за водой.

— Ладно, Слон, идем, — выпрямляясь, сказал Дмитрий. — Эти гады только кучей смелые. Я вот Клепу одного встречу, тогда поглядим... Молодец Титов, не струсил... А ты...

— А что я?.. Что ты ко мне?..

— Ладно... Только я, будь на твоем месте, заступился бы.

— Да я хотел, но... Понимаешь, я ведь с ними рядом живу. Они ведь никому проходу не дают. Особенно все эти типа Евгения Ильича, и другие из дома... Самовар, Валюня... собаки!.. Чего они такую власть забрали на улице?

— Ничего. Мы, в случае чего, бунтарских призовем. Свои ребята. Против Степки Гончара никто не попрет. Даже Пыря. Верно?.. Еще твои, с Крайней улицы. Они тоже зуб на лермонтовских имеют. Не трусь, Слон. Не выношу трусов!.. Со мной-то ты смелый, когда крик на меня поднимаешь. — Дмитрий негромко рассмеялся. — Клепу вот испугался...

— Да хватит тебе...

Они вернулись к Халтуринской улице, обогнули угловой двухэтажный дом, обшитый досками, и вошли во двор со стороны Халтуринской. Во дворе стоял яблоневый сад, было несколько вишен и кустов крыжовника, но ни яблок, ни вишен, ни крыжовника на деревьях и кустах не было видно. В дом с этой стороны вели три двери. Все три двери были открыты. Они вошли в среднюю и, миновав сени, попали в кухню с двумя керосинками, рукомойником, кухонными шкафчиками и табуретками. Дальше, в комнаты, дверь тоже была открыта. Оттуда доносились взрослые голоса. Они остановились, и Дмитрий постучался.

И словно его стук был неким магическим сигналом, все в доме пришло в движение. Раздался громкий и жалобный лай собаки. В одну секунду перед изумленными приятелями с грохотом, лаем и воинственными криками на большой скорости пробежали, соскочили со ступенек, ведущих из кухни в сени, и скрылись во дворе все способные к передвижению обитатели дома Щегловых.

Первой, скуля на ходу, выскочила рыжая собака, преследуемая котом. Затем показалась низенькая старуха с перепуганным выражением на сухом и злом лице; она просеменила по кухне, шлепая тапками, и ее шея в отвислых морщинах подрагивала в такт шагам и шипящим проклятиям. Юра Щеглов, без рубашки, в коротких штанишках, спасаясь от протянутой руки, которая нависла над ним, оттолкнул старуху, обогнал ее, оставил ее позади себя как заслон, и выбежал из кухни. Софья Дмитриевна, его мать, оттолкнула старуху и бросилась вслед за сыном, но не успела его поймать; промелькнуло ее злое и красное, как кирпич, лицо, и она выбежала из кухни.

— Ненавижу!.. ненавижу!.. — крикнул Юра, сбегая по ступенькам. — Сволочь! — крикнул он самое нелюбимое для матери слово.

— Погоди!.. — Софья Дмитриевна задохнулась от злости. Злость прибавила ей силы, и расстояние, которое Юра сумел увеличить благодаря старухе, снова сократилось. — Ты мне попадешь!.. попадешь мне!..

Они исчезли во дворе. Старуха исчезла вслед за ними. Из комнаты, тоже бегом, показался высокий пожилой мужчина, черный от загара. Он был одет в отвислый, сильно помятый пиджак. Его цыганистые глаза скользнули по лицам приятелей, но он не обратил на них внимания и не замедлил шаг.

— Погодите, я уйду... Я совсем уйду... Уйду, — повторял, пробегая, мужчина. — Отстаньте... Оставьте, я уйду... Золотое сердце, — неожиданно сказал он, и его не стало слышно.

На пороге комнаты возникла массивная фигура высокой и суровой старухи. Старуха молча и степенно, тоже быстрым шагом, прошла через кухню.

— Что здесь было, братцы! — сказал Славец. Его смущенное лицо улыбалось. Встреча с Геббельсом и Слоном не удивила его. — Пошли, поглядим... Щегла сейчас так пороть будут!.. Ну, дает!.. Потом расскажу. Пошли.

Пушистый сибирский кот был единственный, кто не выбежал во двор. Прогнав собаку, он прыгнул на старый ободранный диван в сенях и, выгибая горб, прогулялся по дивану с видом коронованной особы.

Утром к Щегловым приехал непутевый брат мужа, дядя Витя. Муж успел уйти на работу. Софья Дмитриевна была не в духе, это часто с нею случалось. Как у других людей жизнь — это наслаждение музыкой, или чтение книг, или обжорство, пьянство, прелюбодеяние, работа, наконец, — так у Софьи Дмитриевны, несмотря на то, что она была грамотная женщина и до рождения сына преподавала в начальной школе, — постоянные сожаления, переживания, реалистичные и выдуманные, скандалы с близкими, в особенности с мужем, слабохарактерным и по сути добрым человеком, в конечном итоге всегда терпящем поражение, плохо понимаемые ею самой рывки ее неуравновешенной натуры, усугубленные критическим возрастом, боязнь смерти и неумение, нежелание жить радостно и легко, неверие в Бога, незнание Его, и в то же время мрачный мистицизм ее духовного существа, привычка в любой ситуации делать установку на плохой исход — это и была ее жизнь. И хотя объективно ее жизнь сложилась совсем неплохо, она привыкла считать себя несчастной, судьбою проклятой страдалицей.

Она терпеть не могла всю без исключения родню со стороны мужа. Она выставила непутевого дядю Витю за дверь вместе с его мешками, залежалой вонью и грязью не только потому, что он недавно был у них, ночевал неделю и уехал снабженный вещами и деньгами и его новый приезд был верхом нахальства, но также потому, что такое было у нее в это утро настроение, так ей захотелось, и потому, что ее окружение, бедненькие, действительно обделенные судьбой сестры — тетя Поля, прописанная и живущая в доме, и тетя Наташа, гостящая наездами, но подолгу, — поддержали ее, подлили масла в огонь. Она пришла в то состояние неудержимого бешенства, хорошо знакомое ее близким, которое, отключив ее разум, сделало ее, подобно огню, способной на поступки неосмысленные, случайно направленные и неисправимые.

На этот раз дело кончилось захлопнутой дверью. Как обычно, она действовала и говорила, влекомая внутренней силой, порожденной чем угодно, только не разумом. На лице ее выступили красные пятна.

— Я еще прошлые вши не вывела!.. — в бешенстве крикнула она. — Он мне новые привез!.. На порог не пущу!

— Соня, зачем вы это говорите? — сказал дядя Витя за дверью.

— Попрошайничать приехал... бродяга!

— Соня. Зачем вы?.. Я вам все объясню.

— Вон!.. Не то что в дом... чтобы рядом ноги вашей не было!.. Ну, и люди. Выродки! Одни имена чего стоят. Только моя судьба злосчастная могла забросить меня к этим выродкам!.. Виктор Юрьевич... Игорь Юрьевич... И сына мне назвали... Идиоты!

— Успокойся, Соня. Пусть идет, и успокойся. — Дородная тетя Наташа взяла ее под локоть и оттянула от дверей.

— Нет, в самом деле, — сказала сухонькая тетя Поля. — Каждый раз он тут как тут. Каждый раз... Это же ей хоть самой уходи из дома.

Дядя Витя остался во дворе и с видом человека, которого нигде никакие не ждут дела, присел на скамейку и слился с нею. Но позднее, когда Софья Дмитриевна удалилась по делам, его долговязая унылая фигура встрепенулась, он взял свои вещи и перебрался в сени. Пройти дальше, в кухню, он не осмелился. Или не захотел, быть может, в простой обстановке чувствуя себя спокойнее.

Он был старшим братом. Во время первой мировой войны, уклоняясь от воинской повинности, он изменил фамилию, и поныне этот знак его непутевости сохранился у него в паспорте. Его младший брат носил фамилию Щеглов, как и отец его и дед, его же фамилия была Щегловин. Виктор Юрьевич Щегловин был на шесть лет старше брата, который, к слову сказать, был ровесником века и не шутя гордился этим совпадением. В то время как младший брат успел учиться в гимназии, а затем, уже после революции, окончил институт, стал инженером и работал главным технологом на номерном заводе, что позволило ему во время последней войны получить бронь, — дядя Витя в далекой юности оставил гимназию, проявив большое неумение к умственной работе, но более всего, видимо, страдая недугом лени, не захотел помогать отцу, строительному подрядчику, не захотел нигде служить, и сколько над ним ни бились родители, не в силах был совершить над собой усилие и приспособить себя к какому-нибудь делу. Он как чумы боялся строгого распорядка, прикованности к месту и времени. Для его характера была невыносима сама мысль о трудовой дисциплине. Он был то ли неудачник, то ли философ, то ли попросту бездельник, и когда он вырос из коротких штанов и для него отошла пора ловли и устройства птиц, шатания по улицам и ярмаркам, околачивания под стенами заезжих цирков, дядя Витя ушел из дома с веселой и жуликоватой парочкой кукловодов, наобещавших ему золотые горы и нуждавшихся в помощнике. Ушел он летом, в теплые, изобильные дни, когда природа в наших суровых широтах не препятствует романтическим порывам. Ближе к зиме он вернулся, притащился словно затем, чтобы заболеть в родном доме. Он не умер, на радость родителям, которые никак не хотели верить в убогую реальность, не могли и не хотели отделить свои выдуманные надежды относительно старшего сына от реального человека.

Басовитый голос дяди Вити после болезни сделался гнусавым и сдавленным, и когда он говорил, казалось, не горло, а нос его издает произносимые звуки. Он был женат и имел двух сыновей, которые не признавали его отцом. Сыновья уже были взрослые, и он не пытался их найти, и не знал, где они и живы ли они, точно так же, как не знал ничего об их матери. У него была другая жена, подстать ему, чумазого и оборотистого вида женщина, и иногда он приезжал в Москву вместе с нею. Они обосновались на Украине. Указать их место пребывания точнее, очертить не район, а хотя бы область — не взялся бы никто, и, надо полагать, они сами не смогли бы это сделать. Естественно, дядя Витя нигде не работал. Он подряжался у колхозов, у частных лиц, разъезжал по стране с тюками, с вагонами, иногда с целыми эшелонами всевозможных товаров, стоял за прилавком на рынках, и всегда он был одет в рванину, всегда он бедствовал и нуждался. Он не отвергал никакое подношение: тарелку супа, деньги, старый пиджак. Каждый раз с его приездом в доме брата появлялись вкусные вещи: то это были ранние помидоры, то зимой он привозил сушеную вишню, из которой варили компоты и кисели, а Юра, обдавая ее кипятком, размачивал и лакомился ею в неограниченном количестве. Однажды дядя Витя привез полный мешок семечек, таких крупных, какие Юра раньше никогда не видел и не знал, что такой сорт вообще существует на свете. Они сели с мамой вдвоем на кухне вечером, насыпали на столе гору семечек, мама предварительно пожарила их на сковороде, и Юра торопливо отправлял в рот семечку за семечкой, быстро выхватывая пальцами самую большую и поглядывая на маму, а мама также торопливо отправляла семечку за семечкой себе в рот и поглядывала на Юру, и они сидели вдвоем до тех пор, пока не прикончили всю гору без остатка...

Юра сквозь сон слышал громкие голоса в доме. Ему показалось или приснилось под утро, будто к ним приехал дядя Витя и мама очень недовольна его приездом. Потом он услышал или ему тоже приснилось, что его тетушки также недовольны приездом дяди Вити. Тетушки затеяли канитель с фальшивыми утешениями мамы, та им жаловалась на свою загубленную жизнь, и он спал и изо всех сил ненавидел эту канитель, потому что она была привычна для него и всегда заканчивалась чем-нибудь нехорошим, некрасивым, неискренним, а он очень не любил обман, и ему претил неестественный тон мамы, он не любил видеть ее грубой и плохой, но спать по утрам он любил, и он повернулся под одеялом и продолжал крепко спать.

Когда он проснулся, утро закончилось, и начался жаркий день. Окно в его комнате было зашторено. Было тихо и душно. В смежной комнате, которая называлась у них столовой, но где на самом деле почти никогда не ели, а жили там папа с мамой и ночевали гости, был яркий солнечный свет. Тетя Наташа, сидя посередине комнаты за круглым столом, читала газету. Юра поглядел на нее, повернулся и пошел к выходу. На кухне тетя Поля чистила рыбу, довольствуясь тем слабым светом, который попадал через открытую в сени дверь и мутное окно, также выходящее в сени. Юра шутки ради повернул выключатель.

— Зачем тебе надо расходовать свет? Мне и так видно, — сказала тетя Поля. Она всегда говорила одно и то же. Расходовать свет. Расходовать масло, керосин. Ох, тоска, подумал Юра, зря я ее затронул. — Вон иди полюбуйся. Твой дядя опять приехал, — ядовито сказала тетя Поля. — Попрошайка бессовестный...

Юра зло поглядел на нее и направился в сени. Уже на пороге он ощутил специфический запах дяди Вити, запах давно немытого тела, грязных вагонов, вокзалов, запах дальних дорог и сапожного дегтя.

Из кухни в сени вели ступеньки, справа от них был помост, продолжение кухонного пола, и на помосте стоял диван. На диване лежал дядя Витя и дремал. Ему не мешали выпирающие пружины, и грязная лестница, приставленная к стене, и грязный ком паутины под потолком в углу не смущали его.

— Здравствуй, — сказал Юра. — Идем, — решительно сказал он и потянул дядю Витю за руку.

— Погоди, Юра. Погоди... Мне здесь хорошо.

— Идем! — разозлясь, сказал Юра.

— Нельзя, — переходя на шепот, сказал дядя Витя. — Нельзя... Мама, знаешь, о-о... рассердится. — Он выразительной мимикой подкрепил свои слова, и Юру покоробило, ему сделалось приторно, как бывает от без меры съеденных в куче конфет, меда и сахара. Цыганистый глаз дяди Вити, одновременно смущенный и нахальный, с дикой усмешкой в середине зрачка, глядел на Юру преданно и любовно.

— Нет, идем, — сказал Юра. Он стянул дядю Витю с дивана и потащил в комнаты. Они прошли мимо тети Поли, которая проводила их вытаращенными глазами, прошли через маленькую проходную комнатку без окон, через юрину комнату и вошли в залитую ярким светом столовую. Дядя Витя смущенно улыбался и волочил за собой свои вещи.

— Сиди, — сказал Юра. Он усадил его за круглый стол, рядом с тетей Наташей, и мгновенно комната наполнилась запахом дяди Вити.

— Вы приехали сегодня утром? — как ни в чем не бывало спросила тетя Наташа.

— Да.

— Откуда?

— Из Мелитополя, — сказал дядя Витя.

— Там тоже жарко?

— Я бы не сказал, чтобы очень было бы жарко... Нормально. — Дядя Витя положил руку на шею Юре. Рука у него была грязная и заскорузлая, и он несколько раз погладил Юру, что должно было выражать его нежные чувства к племяннику. — Золотой мальчик, — сказал он тете Наташе. — Я сколько езжу, редко бывают такие дети. Доброе сердце... таких детей нет больше в мире.

Обычно в подобной ситуации гордость и врожденный дух противоречия провоцировали Юру на самые дикие выходки. Он не любил, когда его хвалили в его же присутствии, особенно если это делалось с намерением предопределить его поступки. Он не любил грубой лести, так же как не любил он фамильярного обращения. Он из упрямства невольно действовал прямо противоположно тому, что ждали от него взрослые. Но сейчас он стоял рядом с дядей Витей и терпеливо сносил его нежности. Назло всем этим опостылевшим тетушкам, которые хотели выставить дядю Витю за дверь, назло маме, которая могла с минуты на минуту появиться, он стоял рядом с дядей Витей, и тот неприятно водил у него по шее. Юра почувствовал, как изнутри подымается и заполняет ему сознание обычное его упрямство, но он одернул себя, неспокойно потоптал ногами, дернул плечами и продолжал терпеть.

Он сумел заставить себя, он одержал над собой победу. Никогда прежде он не знал и не понимал, почему он делает так, а не так, чем это вызвано, и он никогда не думал раньше, вызываются ли чем-нибудь его действия и может ли он ими руководить. Он впервые прикоснулся к чему-то фундаментальному в своем поведении, и он понял, что им одержана победа над собой. Он понял, что произошло значительное событие. Он осторожно освободился от дяди Вити, вышел в свою комнату и, возвратясь с книгой, лег на тахту. Взрослые разговаривали между собой, а он лежал на тахте и читал, охраняя присутствие дяди Вити в столовой.

— Соня, — сказал дядя Витя, — я вот... мы здесь... сижу. Вы садитесь, я вам все объясню. А то... как-то через дверь... не удалось объяснить...

— Мне не нужны ваши объяснения, — остановясь на пороге, сказала Софья Дмитриевна. — Не нужны. Не хочу слушать. — Ее лицо приобрело кирпичный оттенок, и она обвела комнату неосмысленным взглядом. Тетя Наташа сникла, уменьшилась в размере, и спинка стула на фоне ее умаления, казалось, стала заметней и выше. Дядя Витя застыл, погружаясь в гипнотическое состояние. Юра отбросил книгу. Он приподнялся на тахте, потом встал и подошел к дяде Вите. Какая-то сила внутри Софьи Дмитриевны, прототип или зачаток чувства меры, и соображение о том, что ее поступок с изгнанием деверя был действительно беспрецедентный, остановил ее на самом краю равновесного состояния. Она ничего больше не сказала, повернулась и вышла из комнаты.

— Вы не думайте, Наташа. Не думайте, — оживая, сказал дядя Витя. — Она добрая. Это я вам говорю. Я точно говорю, добрая. Это ведь она просто так. Не по злобе. Я ей просто надоел. Еще бы... Я ее понимаю. — Басовитый и гнусавый голос дяди Вити выходил через нос, словно горло у него было заткнуто. У Юры запершило в горле, захотелось откашляться. Он покашлял в кулак несколько раз, тем сильнее, чем более бесполезным и беспричинным был его кашель. — Я скоро уеду, — сказал дядя Витя. — Я ненадолго. Да потом... я и на дворе могу переночевать... Сейчас-то... о-го!.. Моя жена заболела. Вы знаете?

Тетя Наташа молча глядела в газету. В комнате было ослепительно светло и жарко. Все три окна, выходящие на юг и на запад, были открыты настежь. Юра взял книгу с тахты, отнес ее в свою комнату и отправился на кухню завтракать жареной картошкой, запах которой давно коснулся его обоняния.

Так было утром в доме Щегловых.

Когда во второй половине дня Дмитрий Беглов и Виталий в поисках Славца направились к Юре Щеглову, Славец и Юра сидели в затемненной юриной комнате, читали повесть Гоголя «Вий», и громкие голоса в столовой не мешали им погрузиться в вязкую и неотвязную среду гоголевского создания, содрагаться и холодеть от ужаса, ужасаясь вместе с героем и страшась за него. Они сидели рядом, молча смотрели в открытую страницу и, дочитав до последней буквы, открывали новую страницу. Они приноровились читать с почти одинаковой скоростью, и им не приходилось ждать друг друга. Они едва дышали от страха, всерьез воспринимая события повести. Они, казалось, необратимо переселились в выдуманный мир, и гроб с ведьмой не над семинаристом, а над каждым из них проносился со зловещим свистом, и не было рядом ни людей, ни знакомых стен комнаты. Опасность, которая над ними нависла, была неостановима.

Юра на секунду поднял голову, прислушиваясь к громким и отчетливым словам в смежной комнате. Он заметил, что Славец тоже не читает, а слушает. Выдуманный Гоголем мир отодвинулся на второй план.

— Он как родился, — скрипучим голосом сказала тетя Поля, — так и не был за всю жизнь в бане ни разу. Стыд!..

— Вы бы лучше молчали, — гнусаво и равнодушно сказал дядя Витя. — Вы здесь живете... Вас терпят, и молчите.

— Он еще смеет мне говорить... терпят!.. Бродяга грязный... Я еще ему стирала его грязные вещи... Больше не дождется от меня! Не дождется!.. Я всегда правду говорю... — Голос тети Поли превратился в ядовитое шипение, и она сумела вместить в него столько злобы и ненависти, сколько невозможно было предположить в такой маленькой и сухонькой старушке. — Мне никто никогда не может сказать, что я говорю неправду. Я говорю правду... Если кому-то... бродяге и попрошайке не нравится... Мне Соню жалко. Но у него нет стыда перед людьми... Он наглый! — крикнула тетя Поля. — Наглый!.. Наглый!..

— Погоди, Полина, — громко сказала Софья Дмитриевна, и голос ее был сравнительно спокойный. — Вы мне скажите, вы долго будете сюда ездить? Так часто... И с вашими вшами и вонью... Я вас не хочу видеть! — с расстановкой сказала Софья Дмитриевна.

Юра покраснел от стыда. Ему было стыдно перед Славцом. Слезы выступили у него на глазах. Он напрягся всем телом, замер, ощущая те же самые унижение и боль, которые, казалось ему, в эту минуту испытывает дядя Витя. Он не любил дядю Витю, но он так остро жалел его, что это чувство жалости было сильнее чувства любви к матери, которую он в эту минуту ненавидел. Дрожь прошла у него по телу. Он до боли закусил губу. Он хотел перестать дрожать, и от возмущения ничего не мог с собой сделать. Возмущение матерью и неприличием сцены уничтожило в нем все разумные мысли. Он сидел, сжимая кулаки, красный и злой от обиды за свою горькую судьбу.

— Так я ведь, Соня, приехал... Я приехал, — сказал дядя Витя, — к Игорю. Если вы не хотите, я и не приехал к вам... Я приехал к Игорю... брат... это ведь его дом. А? Что ж, я не могу...

— Что вы сказали? — оборвала его Софья Дмитриевна. — Его дом?!.. Выродок!.. Убирайтесь вон отсюда!.. Грязный! вшивый!.. Ворюга! Вон!

— Соня. Соня, успокойся. — Тетя Поля снова вскочила со стула и испуганно засуетилась вокруг сестры. — Соня, не надо... Пусть его... Соня.

— Вон!!! Если вы еще раз посмеете... Если еще раз... ко мне... Я вас кипятком... из кастрюли!.. Я в милицию на вас донесу!..

— Стыдитесь, — сказал дядя Витя. — Постыдитесь, Соня...

— Я тебя ненавижу! — крикнул Юра, вбегая в столовую. — Ты не смеешь! — Он остановился напротив матери, лицом к лицу, от бешенства плохо видя ее лицо, но все-таки замечая, что оно в красных пятнах, а глаза у нее бешеные и тоже невидящие. Злость лишила его способности остановиться и подумать. — Ты — дура! — крикнул он матери.

— И ты, выродок!.. — Софья Дмитриевна взмахнула кулаком и ударила Юру по спине. Она тяжело ударила его и хотела ударить вторично.

— Перестань! — истерично закричала тетя Поля, хватая ее за руку.

— Разве это ребенок! — Софья Дмитриевна оттолкнула сестру. Она толкнула ее еще раз в направлении двери. — Убирайтесь все!.. Его надо было маленьким придушить! О! о!.. Как мне надоело... Надоело! Жить надоело!.. — зарыдала она, ломая руки.

Она бросилась в юрину комнату, подбежала к книжному шкафу с застекленными створками, святая святых своего сына, и, не повернув ключа, рванула дверцы на себя, ломая замок.

— Вот так тебе!.. Так!.. Я вам всем... Кто я вам?! — Она остервенело загребала руками книги на полках и швыряла их на пол, разбрасывала по комнате. Славец тихо и осторожно, стараясь быть незаметным, подвинулся к стене. Он хотел выбежать вон, и в то же время он хотел досмотреть до конца изумительные события. Собака и кошка, вспугнутые тяжелыми томами, бросились из комнаты, на бегу сводя им одним понятные старинные счеты.

Юра вбежал в комнату вслед за матерью. Он, совершенно потеряв рассудок от бешеной злости, пытался произносить слова, но слова у него не получались, а получался только рев и плач, и когда Софья Дмитриевна увидела, что у сына пропал дар речи, она остановилась. Юра с плачем кинулся к ней, оттолкнул ее от книжного шкафа и изо всей силы ногой ударил ее по голени. Он вскрикнул от боли, вывихнув пальцы на босой ноге. В следующую секунду он увидел выражение, которое появилось на лице Софьи Дмитриевны, в ужасе отшатнулся от нее и бросился бежать куда глаза глядят.

дальше >>

________________________________________________________

©  Роман Литван 1989―2001 и 2004

Разрешена перепечатка текстов для некоммерческих целей

и с обязательной ссылкой на автора.

Рейтинг@Mail.ru Rambler's
      Top100