Роман Литван. Прекрасный миг вечности

Том 1

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава тридцатая

— А Фомичев на фронте не был? — спросил Игнат.

— Нет.

— Как же он майором стал?

— Черт его знает!.. Присвоили погоны...

— А ты рядовым закончил?

— Да.

— Говорил я тебе, что время пакостное?.. Не посчитаются с тем, что ты фронтовик, инвалид?.. Что теперь делать будешь?

— Не знаю. Найду работу.

— Уезжай из Москвы. — Илья молча смотрел на старика. Его удивило, что он видит испуг в его глазах. — На год. На два года... Я сон про тебя видел.

— Зима... Куда ехать?.. У меня и денег не остается.

— Паспорт при тебе?

— При мне.

— Уезжай. Я тебе дам тысячу рублей.

— А мать?

— Мать не пропадет. Не пропала она четыре года, пока ты воевал...

— ...по тылам.

— Валентина прокормит.

— Вы начали верить снам.

— Чего бы тебе не поехать в Омск?.. Тебя там знают, ты работал, найдут, чем занять. Нога у тебя, мой дорогой, деревянная, не отморозишь. Поезжай в Омск. Уезжай дальше от Москвы. Пока машина провернется, дай Бог, время переменится... Уезжай, Илья. Завтра уезжай. Сегодня купи билет на завтра и уезжай.

Какие-то сны, подумал Илья. Он хотел бы с юмором отнестись к словам старика, но тревога закралась в него. Мрачные мысли и неустроенность последних недель породили тревожное беспокойство, оно было постоянно наготове внутри у него, и малейший пустяк рывком отдавался на сердце, это было похоже на испуг, хотя в большинстве случаев это на самом деле были мелочи и пустяки, которых не стоило не только пугаться, но и секундного внимания не стоили они. Он стал задним умом понимать состояние Григория Ивановича. Он понял, отчего брались у Шеберстова раздражительность и злобность. Он сам отчасти сделался таким же, но, кроме сестры и матери, никто не видел его раздраженным и грубым. Впрочем, он нигде не бывал. Во время деловых разговоров в Министерстве и в райкоме партии, куда он обратился с жалобой, он держался, как обычно. Но чтобы оставаться самим собой и при этом быть вежливо-корректным, ему приходилось напрягать волю и постоянно контролировать себя.

— Дядя Игнат... Как я смогу отблагодарить вас?

— Глупости!.. — сказал старик. — Раиса знает. Забирай деньги и уезжай. Приедешь — напишешь. В Омск поедешь?

— Наверное, в Омск. Не в нашу деревню...

— О, нет!.. Нет!.. Туда — нет!..

— Больше некуда. Вы мой единственный друг, дядя Игнат.

— Вот и хорошо...

— Спасибо.

— Хорошо... — Прощаясь, старик сказал: — Способности у тебя, и сердцем ты чистый, бесхитростный, а вот получается, что ты — непутевый. А может, потому непутевый, что бесхитростный? Все — наоборот. Вот жизнь!.. Святоши — те знают, чего им надо. Они интересного дела не ищут, ищут выгодного. Такие, как мы с тобой, должны покою добиваться. И на этом конец. Большего захотим — попадем в ощип, как тот кур.

— У вас есть покой? — спросил Илья.

— Есть... Тебе не хватает мудрости, Илья.

— Я не мог иначе. Если бы я, как раньше, не понимал, какая работа... Нет, даже если б и не понимал. Достаточно того, что я верил шефу и видел, какая с ним была сделана подлость.

— За правду боролся?.. Аж вот здесь трепыхалось, так было приятно за правду бороться?.. Я тебя насквозь вижу. Ты — скрытный, Илья. Не говорил, но я знаю, какое чувство тянуло тебя в омут. Правдолюбец!.. борец!.. Правду отстаивал?

— Ну, пусть правду отстаивал.

— А чего ты злишься?.. Если на себя, это хорошо. На меня нечего злиться.

— Я на вас не злюсь.

— И думал, вокруг такие же, как ты, правдолюбцы, такие же балбесы. Поймут тебя, тут же полюбят тебя и поддержат. А уж там капут Фомичеву.

— Больно все это слышать, дядя Игнат.

— Знаю. А мне, думаешь, не больно видеть, до чего довели тебя разлюбезные святоши, которые мизинца твоего не стоят!.. Я могу рассказать, кто был вокруг тебя и кто о чем думал. Про святошей все ясно. Они о собственной шкуре думали. Им на твою правду трижды тридцать три раза начхать!.. Были еще вокруг тебя честные трудяги. Честные, но замордованные жизнью и теми же святошами. Забитые, замордованные, однообразная долбежка и страх за день грядущий превратили их из людей в клячи дрессированные, в взнузданные клячи. А коня в узде правда не интересует. Не жди, чтобы он искал слово правды или изрекал правду. Не потому, что он не умеет говорить. Его вообще ничто не интересует, кроме овса. Вечером, после трудового дня, когда с него снимают узду на ночь, он просит: «дайте овса!», и он страшно доволен и овсом, и трудовым днем, и всей своей нечеловеческой жизнью. Что для него правда!.. Не нужна она ему, у него брюхо сытое. Даже когда его потащат на живодерню и, казалось бы, оставшийся час-два он может обойтись без жратвы, а высшие понятия приобретают для него особое значение, сила привычки сработает, и он будет вопить: «дайте овса!», а о правде он не заикнется и не вспомнит. Воспитанная привычка выше высшей необходимости.

— И все только либо то, либо это?

— Да. Это так.

— Страшные представления у вас. Страшная картина.

— Я это не выдумал. Я это видел своими глазами!.. Я это на своей шкуре испытал!.. Но ты, конечно, умнее всех. А я старый дурак. Злопыхатель. Пусть хотя бы на будущее ты поумнеешь. Илья, есть такие, как ты. Но где они? Оглянись. Куда они девались?.. Им нет места в этой жизни. Я — такой. Ты можешь считать меня эгоистом, мерзавцем, но только понимая все до конца и добившись покою, мы — и я, и ты, и другие такие же — можем остаться в живых.

— Жуть. Злопыхатель вы — это точно. — Как ни странно, безысходная картина, чем ужасней и безысходней она вырисовывалась со слов старика, развеселила Илью. Возможно, здесь сработал закон контрастов: чем хуже — тем лучше. Объективно хуже — внутренняя защита лучше. Но может быть, человек просто неспособен постичь глубину больше определенной, и тогда он отметает все, иначе он должен прекратить жить.

— Шутишь? Это хорошо.

— Жуть, как говорит одна моя добрая знакомая. Она не святоша, по вашей терминологии. И не трудяга. Не знаю, кто она. Никакой она не борец, конечно. Просто доброе, шаловливое существо. Она честная.

— Ты с ней?..

— Нет, — прервал Илья. — Ничего нет, дядя Игнат. Должен вас разочаровать.

— Одинокий ты.

— Да.

— Неуютный.

Илья подумал, а почему, собственно, он не сделал попытки сблизиться с Галиной? Нет желания, подумал он. Не хочется. Я ее видел с мужчинами, ее провожали. Ну, и что? Нет, конечно, дело не в этом. Не хочется. Почему?

И он вспомнил Зинаиду. Больно кольнуло в сердце. Он стоял перед стариком расслабленный и не следил за собой, по его лицу прошли тени грусти, подавленности, угрюмости. Игнат решил, что расстроил его своими словами о его одиночестве и неуютности. Чтобы загладить вину, он заговорил о книгах. Он проводил его до калитки и, пытаясь расшевелить, говорил за двоих, с несвойственной ему торопливостью. Он спросил его мнение о Лермонтове-прозаике, затем о Гончарове. Илья ответил односложно. С неба сыпал мокрый снежок. На дорожке, по которой они шли от крыльца до калитки, отпечатывались неглубокие и сырые их следы. На заборе налипла шуба из мокрого снега. Серо-голубой снег лежал на земле, словно чужой платок на чужой спине. Чем горячее говорил Игнат, тем больше замыкался Илья, понимая растерянность старика и не имея силы прийти ему на помощь. «Я леденею», подумал он. В нем не было благодарного умиления, забота старика не оживляла его. Серые сумерки подъедали остатки дня, декабрьский день угасал, не родившись. Был всего только третий час дня.

Они расстались. Игнат вернулся в дом.

— Одного надо убеждать, — сказал он Раисе, — чтобы остановился на секунду и вокруг поглядел, на других. А Илью нашего — ты подумай! — нужно погонять к самому себе обернуться. И не заставишь!.. Вот порода. Василий погиб неизвестно где, как кулак. А сын его — без ноги, контуженый — непутевый, хочет правду получить. Безумие!.. Безумие!.. — Он затих, недовольный собой, своим фальшивым возбуждением. Понурый Илья стоял у него перед глазами. — В наше время получаешь не то, чего заслужил. Получаешь совсем не то... хочешь ты или не хочешь.

дальше >>

________________________________________________________

©  Роман Литван 1989―2001 и 2004

Разрешена перепечатка текстов для некоммерческих целей

и с обязательной ссылкой на автора. 

Rambler's
      Top100