Роман Литван. Прекрасный миг вечности

Том 1

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Глава десятая

«Я родился в рубашке», подумал Матвей. Он сидел на переднем сиденье и угрюмо смотрел в ветровое стекло, не замечая своего шофера, дороги, по которой ехал автомобиль, мрачное настроение полностью завладело им. Арифметика размышлений была сложна и запутана, решение ускользало от его сознания, он был полон нехороших предчувствий, неясных обрывочных планов, страхов и злобы.

Он не обратил внимания на толпу народа в том месте Большой Черкизовской улицы, где Бунтарская улица пересекала сквер, протискиваясь сквозь узкий, скупо отмеренный ей проход. Зеленая деревянная решетка, идущая вдоль всего сквера от Халтуринской улицы до Преображенской заставы, отделяла сквер от трамвайной линии, высокие сугробы снега завалили решетку вместе с акациями. Между линией и решеткой оставалось не более полуметра. На переезде через сквер стояла полуторка, трамвай своим передним вагоном накренился неестественно набок, но стоял и не падал, это было удивительно при таком сильном наклоне, его сравнительно небольшое колесо заехало на колесо автомашины, и в таком положении трамвай остановился.

«Я родился в рубашке...»

Он с неудовольствием подумал о родственниках, которые хотели втянуть его в кошмарную неприятность. «Хорош бы я был, если бы принял его к себе на работу... Где бы я сейчас был?..» Ему сделалось страшно, но он не стал щадить себя и отгонять от себя страх. Он погрузился в черноту страха и душой поворачивался в нем, чтобы лучше познать, что есть что, и надольше запомнить.

«Нет, это просто наглость!..»

Он вспомнил, как Зинаида сказала, что если бы он не отпихнул от себя Илью, то Илья вернулся бы в тот вечер к ним и его не арестовали бы. Он намотался за день и расстроился и не хотел расстраивать нас, зачем ты не сделал для него того, что обещал!.. — Такие претензии предъявила она ему.

Наглость!.. Наглость!..

И глупость, подумал Матвей. Чисто бабья, ограниченная, узкая, безмозглая глупость!..

«Ну, что же, по-твоему?.. Если бы он не поехал к себе на квартиру, ему удалось бы скрыться?.. Кто? ты, что ли, спрятала бы его?.. Это — органы!.. От них не спрячешься... Спасибо, что не здесь еще его арестовали».

«Но в тот вечер его бы не арестовали!..»

«Опять двадцать пять!.. Ну, смысл в этом какой? Какое это имеет значение?.. Не в тот вечер, так в следующий. Какая разница?.. Днем позже, днем раньше...»

«Большая разница! крикнула Зинаида, и Матвей не узнал сестру в этой злой и враждебной, и истеричной бабе. Большая!.. Мало ли что за день бывает!.. Вот мы сидим здесь в тепле, на свободе, а он... Может, на меня трамвай бы наехал, и я ничего на знала бы этого, не дожила!..»

Нет, ей не объяснишь, подумал Матвей. Бесполезно. Она и себя погубит, и сам с нею пропадешь. Не-ет... Это надо на тормозах спустить, отстраниться... Надо от нее подальше.

— Вы что-то сказали? — спросил шофер.

— Нет, ничего, — недовольно буркнул Матвей. — Впрочем, прибавь обороты. Я хочу быть сегодня после райсовета в Главке... Жми, но — смотри в оба!..

Женя выбежал на улицу, прожевывая хлеб, морозом прихватило ему невысохшие еще глаза, он потер ладонью лицо, раздумывая, к кому пойти, облегчение после слез и стесненной, давящей обстановки в доме коснулось его, распространилось в нем умиротворением, разбудило бодрость его. Это было облегчение освобождения. Он вздохнул легко. «Плевать, подумал он, уроки я завтра сделаю. Перед школой».

— Ну, что, Титов?.. Ты слышал про нарушение закона природы? — Семен остановился рядом с ним, меховая кепочка, какой ни у кого другого не было, сидела на голове небрежно, не прикрывая уши от мороза, он был закаленный и сильный. Женя узнал его голос, радостно повернулся к нему, но — внимание! сказал он себе, лукавые, умные глаза Семена затаенно блестели в темноте, и Женя подумал, с ним нужна осторожность. — Пойдем поглядим, если хочешь. Трамвай на машину залез.

— Как это?

— А вот так это. Увидишь.

Семен пошел по Халтуринской. Руки у него засунуты были в карманы пальто, воротник демисезонного пальто был поднят. Он шел небрежной походкой свободного и бесстрашного человека.

Женя догнал его.

— А куда идти?

— На поворот. Юрка тебе не сказал?

— Нет.

— Он уже, значит, там.

— Сема, правда, у тебя есть телевизор?

— Правда.

— Щегол рассказывал, что можно видеть людей и все, что хочешь, как в кино. Правда?

— Приходи завтра вечером. Я найду, где тебя посадить.

— А можно?

— Говорю, приходи. Сегодня нет программы, выходной у них. Завтра будут показывать.

Женя не знал, что еще сказать Семену. Выражать благодарность словами он не научился. Он начал подсчитывать, сколько времени осталось ему ждать. Радостное нетерпение вошло в него. Он забыл обо всех других делах, приятных и неприятных.

Он вспомнил, в Малаховке у тети Лиды была радиола, и были пластинки. Иногда днем под присмотром Фаины Женя включал радиолу, они слушали музыку. Ему опротивела их музыка и их пластинки так же, как они, после того случая, когда в дом постучала соседка, Фаина с искаженным лицом злобным шепотом приказала Жене убрать пластинки, накрыть скатертью радиолу, он не понял, зачем это надо, и не сразу выполнил приказание, ему жаль было оборвать песню Утесова, к Фаине присоединилась тетя Лида, они обе стали ругаться на него, тетя Лида дернула шнур и сама поспешно захлопнула крышку ящика, набросила скатерть поверх него, а Фаина в это время открыла дверь и слащавым, фальшивым голосом разговаривала с соседкой.

Ему было муторно от этих родственничков, он удивлялся, почему бабушка не понимает их фальшивой доброты, неискренней и непостоянной, но, порой, преувеличенно громкой и навязчивой, если бы не старые друзья детства, он бы лучше остался развлекаться дома на каникулы. В малаховском доме все было нельзя, все нужно было осторожно, и даже их подчеркнутая похвала — ненужная ему — оскорбляла его человеческое достоинство.

После ухода соседки тетя Лида объяснила ему:

— У них есть нечего, а у нас радиола будет играть... Нельзя, чтобы они знали.

Фаина, одутловатым, недовольным лицом маяча перед ним, сказала с осуждением:

— Ты уедешь!.. А нам здесь с ними жить!.. — Ее злые глаза не смотрели на него.

Вот уж кто гнилой фрукт, это она, подумал Женя. Семен внезапно остановился.

— Ты куда, Сема? — Женя посмотрел на него. Он был не один. Рядом с ним стояли три рослых парня, они непонятно откуда взялись, словно выросли из-под земли. Женя их не знал. В темноте было плохо видно, ему показалось, эти парни с Гоголевской, они с Семеном как раз пересекли ее. На Женю никто не обратил внимания.

— Этот, что ли, маленьких обижает? — сказал один из парней.

Второй, ничего не говоря, взмахнул рукой и ударил Семена по лицу.

— Отмахивается гад, — сказал первый и кулаком нанес удар в ухо.

Все трое принялись наносить удары по лицу и по голове. Семен не сопротивлялся. Вперебивку хлюпающие звуки продолжались несколько секунд, ни слова больше не было сказано. Потом парни повернулись и ушли, исчезли неизвестно как и куда и даже крови не было на лице у Семена. Он рукой потер губу и нос, провел по лицу. Он наклонился и сплюнул, вглядываясь в свой плевок на снегу. Все закончилось так быстро, так внезапно началось и закончилось, что Женя не успел ни испугаться, ни подумать о чем-либо. Ему могло бы показаться, что избиение пригрезилось ему; но звуки ударов продолжали жить у него в ушах, он их отчетливо слышал. И вот только сейчас у него испортилось настроение, он подошел к Семену, желая подбодрить его, чем-нибудь помочь, посочувствовать, ему было стыдно за свою безучастность, похожую на предательство, Семен ведь не мог знать, что он не успел ни о чем подумать и принять решение.

— Больно? — спросил Женя. — Чего это они?.. Кто они?..

Семен ничего не ответил. Он молча закончил осмотр, его лицо было не то чтобы обиженное, оно было сухое и неприступное, глаза его были хмурые, в них погасли живые огоньки лукавства. Он не хочет, чтобы его жалели, подумал Женя, не зная, чем проявить себя.

Семен все так же молча повернулся и пошел обратно. Женя бросился за ним, но потом отстал. Он сдержался и не напомнил ему, что они шли на поворот, и не спросил, почему Семен передумал.

Жене было знакомо это чувство униженной гордости, чувство неприязни к свидетелю унижения. Потом это проходит, подумал Женя, через время. А у него — я не знаю, когда пройдет. Но когда-нибудь пройдет? Ему было жалко Семена, и он не мог высказать ему свою жалость или хоть чем-нибудь помочь ему, и это было обидно. Настроение было испорчено. Вот гад! подумал он о Трошкине, ближайшем своем соседе, — его работа. Гоголевские — это сила, куда против них? Он вздохнул. Он подумал, что это нечестно, что Солоха, гад и подлец, использует гоголевских, шкура! сам-то он ничего не стоит. Но я с тобой встречусь, подумал Женя, или, наоборот, совсем тебя знать не буду!.. Вот гад! со злостью повторил он, молниеносная драка вспомнилась ему во всех подробностях, еще и еще раз он увидел ее от начала и до конца, он не способен был забыть ее и переключиться на другое. Других мыслей не было. Драка представлялась ему живо и отчетливо, отчетливей и ярче, чем три-четыре минуты тому назад наяву. Вот она начиналась, и дыхание перехватило у Жени при первом ударе, нанесенном Семену, а тогда он не успел ничего ни подумать, ни почувствовать. Словно это он сам попал в опасность, словно на него налетели трое на одного — он смотрел и слушал с остановленным дыханием и не мог оторваться.

А я бы тоже стоял, как истукан? подумал он. Нет, я бы не позволил...

А что было бы потом? после?..

Нет! все равно не позволил бы!.. Все равно!.. Потом — это потом. Плевать!..

Но он тут же вспомнил о Семене и подумал, со стороны легко рассуждать. Когда оно начнется, там все по-другому. Гоголевские — страшная сила, против них не попрешь.

Единственная мысль, не относящаяся к драке, посетила его, мысль о телевизоре, о завтрашнем приглашении, которое теперь неизвестно как осуществить, но эта мысль не возобновила в нем легкого и праздничного ожидания, того настроения не могло быть в нем после того, что он увидел, мысль мелькнула и исчезла, он вновь погрузился в унылую растерянность, воспоминание о драке не оставляло его.

Только что Семен ушел, Женя заметил Косого, идущего к нему по Халтуринской со стороны их домов, за его фигурой вдали еще был виден силуэт удаляющегося человека в кепочке, небрежно посаженной на голове.

— Ты оттуда? — спросил Косой. — Или туда?

Женя увидел знакомую капельку у него на кончике носа и слезящийся от холода глаз. Черт его знает, подумалось Жене, неужели он не чувствует и не может вовремя вытереть. Уж хоть бы мог просто так иногда, чувствует-не-чувствует, вытирать под носом... Противно.

Косой был сам по себе неприятен ему. Он был противен Жене еще и потому, что в сознании у Жени он был объединен с Николаем Кольцовым. Вот это было странно, Илья Дюкин был из той же компании, и Степан Гончаров, оставшийся в четвертом классе на второй год, был все из них же, из бунтарских; но эти двое были отдельно.

— Ладно, идем, — сказал Женя.

— Так ты еще не был на сквере?

— Нет.

— Мне Кончик сказал. Прибежал... А я как раз ем, матуха не пустила. Я пошел к Длинному... — Косой захихикал. — У него, слышь... Отгадай, что у него. Ну, Титов, что?.. Отгадай...

— Охота была.

— Ну, и не скажу, — сказал Косой. Он перестал смеяться и зло нахмурился.

Они шли рядом и молчали. Женя думал о своем, не обращая внимания на Косого, словно того и не было на белом свете. Неприятен был ему Косой. Он был неинтересен Жене, и его новости были неинтересны. Женя мельком подумал, обидчивый этот Косой и злобный, и летом в играх он выбирал малышей послабее и податливей, чтобы властвовать над ними. А к Длинному он пошел специально, подумал Женя, чтобы выслужиться, на Длинного Косому нельзя тянуть; а в школе он сгоряча заупрямился, и Лариса Васильевна выгнала Длинного в коридор. Он пошел к Длинному, потому что хотел подмазаться и у него была любимая привычка первым прибежать и рассказать новость, он любил это сделать с таинственным вступлением, с подготовкой, чтобы набить себе цену, он, видно, думал, от этого ему прибавляется авторитет. И вообще в его характере было что-то скользкое и торгашеское, как у Кольцова и как у Бондарева, это постоянное желание нагадить другому, совершить подлость, если это безнаказанно, и никакого полезного дела, когда попросят, не делать даром.

Они молча дошли до Большой Черкизовской.

Редеющая толпа народа и накрененный трамвай оказались не на повороте, а дальше вправо, напротив Бунтарской улицы. Они пошли по тропинке, протоптанной вдоль Большой Черкизовской. Трамвай смотрелся фантастически. Семен сказал, что на повороте, подумал Женя. А оно вон, оказывается, где.

Он ничего не сказал Косому.

— Какой кошмар!.. Это просто счастье, что так закончилось... так хорошо закончилось!.. — Молодая женщина, по возрасту близко к Зинаиде, ведя за руку девочку, ровесницу Людмилы, остановилась перед Женей и Косым, им было трудно четверым разминуться на узкой тропке, зажатой между сугробами, вывеска 73-го отделения милиции на двухэтажном деревянном доме пришлась как раз над их головами. — Это кошмар!.. До сих пор в себя не могу прийти, — сказала женщина, обращаясь к Жене. На ее доверчивом лице застыла незамечаемая ею усмешка, взбудораженное удивление страху своему и пережитому происшествию подстегнуло ее разговорчивость. Женя отметил, что она говорит с ним не только как со знакомым человеком, но как с равным ей, со взрослым человеком. — Мы оттуда, понимаешь? Оттуда... Мы сидели в первом вагоне... Как это получилось?.. Это кошмар, ты видел?.. Я не хочу больше смотреть туда. Не смотри, — сказала она дочери.

Они разошлись, Косой и Женя сделали лесенку в сугробе и взошли на нее, уступив дорогу женщине. Женя слышал, как голос ее слабеет за его спиной, удаляется, девочка молчала, а она говорила без умолку, повторяя дочери свои впечатления.

Женя увидел в толпе знакомые лица, его внимание переключилось, он не заметил, когда замер последний звук женского голоса.

— Щегол!.. Дюк!.. — крикнул Косой, убыстряя шаг. — Гляди, Титов, Хромой тоже притащился. — Он вспомнил, что обижен на Женю, и отвернулся от него. — Эй, Дюка, привет!..

— Мороз, видел? — сказал Дюкин.

— Я всё видел... Я стоял тут, когда трамвай на нее наскочил... Я с самого начала видел, — сказал мальчик с костылем под мышкой, у которого не было левой ноги по колено.

— Ты видел, — презрительно сказал Юра.

— Да, видел. Она вот оттуда выруливала, а...

— Закройся, Хромой, — сказал Кончик. — Заткнись.

— А ты!.. Ты!.. — Мальчик был нервный и восприимчивый, ненавистное прозвище лишило его дара речи. Он не успел привыкнуть к нему. Он с угрожающим лицом надвинулся на Кольцова. — Давай стыкнемся!.. Ты, гад!.. стыкнемся!.. На коленки встанем и стыкнемся, по-честному!.. Слабó?

— На колэ-энках, — передразнил его Кольцов, отбегая на несколько шагов. — Колэ-энки, догони сначала меня!..

Хромой стоял, опираясь на костыль, беспомощный и растерянный.

— Гадина недоделанная!.. Ты не гад, а гадина недоделанная!.. Дерьмо!.. Собака!.. — брызжа слюной и не владея собой, ругался Хромой.

— Колэ-энки!.. На колэ-энки!.. — Кольцов крутился вокруг него и весело смеялся. — Догони... Догони, Хромой...

Смеялись Косой и Юра, который в эту минуту видел лишь смешную ситуацию. Игра чисто внешне выглядела смешной. Юра, не предполагающий ни в ком иного настроения, не похожего на его собственное, стоял и смеялся, глядя, как смешно вертится на месте Хромой, размахивая костылем, не поспевая за маневрами Кончика, а тот забегает ему за спину и в удобный момент дергает его, толкает, Хромой терял равновесие и нагибался, опираясь руками на снег, и снова выпрямлялся, поворачиваясь за Кончиком, Слон стоял на безопасном расстоянии, и довольная ухмылка выражением блаженства отпечаталась на его лице, Косой и Клоп, брат Длинного, и Эсер, издавая кровожадные выкрики, присоединились к Кончику, терзая Хромого со всех сторон. Клоп толкнул Хромого и отбежал. Кончик бегал вокруг него, меняя направление. Юра стоял, ничего не делая. Неожиданно костыль Хромого обрушился ему на спину и на голову, шапка слетела с головы, Юра с внезапною злостью в груди, немедленно перестав смеяться, хотел наброситься на Хромого и хотел поднять и надеть шапку, он ничего плохого не сделал Хромому, «Даже Хромой, вместо Кончика и Клопа, полез на меня, именно на меня», с обидой подумал он. Он поднял шапку и, разогнув спину, увидел лицо Хромого и нацеленный его костыль.

Он, не помня ни о чем, бросился к тому месту, где стоял Слон.

— Ты!.. Чего ты!.. Хромой дурак!.. За что ты на меня попер!.. — Ушиб на голове болел, и даже спина, через пальто, ощутимо отозвалась на удар Хромого. Но сильнее боли была обида. Он бы хотел уничтожить Хромого, неотвратимая злость лишила его способности смеяться. Кругом смеялись над Хромым и теперь и над ним тоже. Юра выругался грязными словами. — Хромой!.. Собака безногая!..

Хромой, подпрыгивая на костыле, пошел к нему. Маленький, мерзкий, приблатненный не по возрасту Толик, младший брат Геббельса, разбежался за спиной у Юры и неожиданно толкнул его навстречу Хромому. Юра дернулся головой и руками. Слон, взвизгнув испуганно, повернулся и побежал со своего места. Юру по инерции влекло на Хромого, он с большим трудом переменил направление и вслед за Слоном побежал, Хромой метнул в него костылем, но промахнулся. Эсер ногой отшвырнул костыль дальше, а там уже Кончик взял его в руки и, сунув под мышку, захромал, поджав левую ногу.

Хромой остановился на одной ноге. Он пропрыгал несколько метров, с замедлением пригибаясь к земле и делая быстрый скачок.

Кончик на костыле семимильными шагами без труда отдалился от него.

Косой и Эсер, словно командуя Хромым, кричали в такт его прыжкам:

— А-а-а-а хлоп!.. Э-а-а-а хлоп!..

Потом они стали кричать:

— Хра-а-а мой!.. Хра-а-а мой!..

— Хромой, иди домой!..

— Иди домой!..

Хромой стоял, невидящими глазами глядя на них. Он глядел на Кончика и на свой костыль у него в руках, но ничего не говорил. Он присел на правой ноге и опустился на снег.

— Кончайте... Не надо, ребята. Кончите... — Леня встал возле Хромого. Он был одногодок Толика Беглова и Клопа и жил в том же доме на Открытой улице, в котором жил и Хромой. Его жалобный голос, спотыкающийся на каждом звуке, прибавил веселья компании. Леня пугливо озирался, и плечи его подрагивали от озноба. Язык плохо слушался. Леня уклонился от снегового обломка, пущенного Косым, но продолжал стоять рядом с Хромым и не убегал. Азарий, его брат, остановился на полдороге между ним и остальными мальчиками. — Гриша, не надо... Кончай, Гриша-а, — сказал Леня, обращаясь к Косому. Вид у него был жалкий и придурковатый. Косой и вслед за ним Клоп швырнули по куску снега, целясь в Леню. Он упрашивал их протяжным, ноющим голосом: — Паша-а, Гриша-а, кончите... Не надо...

Снежок угодил ему в голову.

Эсер и Слон принялись обстреливать Хромого и Леню.

Леня вертелся, уклоняясь от снежков; они были жесткие и тяжелые, подтаявший днем снег застыл к вечеру загрубелою коркой.

Хромой безучастно сидел на снегу.

Жалость к брату оказалась сильнее благоразумия, Азарий, не колеблясь больше, схватил кусок снега и швырнул его в Эсера.

Снежок, пущенный Слоном или Косым, окарябал Лене щеку. Леня начал всхлипывать.

— Кончик, — крикнул Азарий. — Кончай шкодничать!.. Отдай Вовке костыль. Он простудится.

Он подбежал к Кольцову, протянул руку за костылем. Кольцов убрал костыль от него и свободной рукой толкнул его в грудь.

— Иди!.. Ты!.. — сказал Кольцов. — Еврей!..

— А ты!.. ты!..

— Ну?.. — угрожающе спросил Кольцов.

— И не стыдно тебе?.. Он же без ноги!.. — крикнул Азарий.

— Стыдно, у кого видно, — спокойно сказал Кольцов.

Косой зашел за спину Азарию и лег под ним.

— Азар!.. Азар!.. — крикнул Леня, чтобы предупредить его.

— Азар!.. Азар!.. — передразнили Толик Беглов и Клоп, визгливыми интонациями утрируя крик младшего брата.

Кольцов, наклонив голову, плечом надавил на Азария, тот не понял, зачем Кольцов это делает, сделал шаг назад, его ноги споткнулись о тело Косого, и он грохнулся на спину, раньше чем успел понять, что происходит.

Звонкий смех мальчиков оглушительной волною расколол воздух.

Слон схватился руками за живот и согнулся пополам.

— Ой, не могу!.. Сейчас я обоссусь!.. — выдавил он через силу и боком, в согнутом положении, побежал в сторону, словно желая убежать от своего смеха.

На Азария, на Леню и на Хромого отовсюду посыпались снежки.

Юра без улыбки смотрел на происходящее. Дружные действия мальчиков увлекали его присоединиться к ним, быть, как все, вместе со всеми, не задумываясь, веселиться громче всех и безудержнее всех. Но ему не было смешно. На этот раз настроение толпы не гипнотизировало его. Он еще был зол на Хромого, но он не радовался его беде. Азарий был знакомый ему, Юра бывал у него дома, и тот бывал у него. Кончик торжествовал, усмехаясь презрительно и лениво по обычной своей манере. Из лермонтовских, если не считать Корина, здесь были только Клоп и Эсер. Эта страшная и закрытая для понимания публика, все эти Евгении Ильичи и Валюни, и Клепы с Пырями и Самоварами впридачу как-то ладили между собой, жили непонятной для Юры жизнью, выплескивая из своих глубин жестокие, бесчеловечные мероприятия, а внутри себя держались крепко один за другого и самоотверженно и даже проявляли жалость друг к другу. Он подумал, счастье, что никого их нет. Он подумал, Кончик и Косой такие же гады, ничем не лучше, если бы сюда добавить лермонтовских, останется только убежать на край света.

Он увидел Корина и Дюкина, выходящих из-за трамвая; они закончили осмотр.

Он догнал их. Они оживленно разговаривали, обсуждая аварию, но когда он поравнялся с ними, они замолчали. Их лица нахмурились.

Юра, не умея молчать и не замечая их неудовольствия, принялся в полный голос возмущаться поведением Кончика и остальных. Дюкин странно смотрел на него. Юра нечаянно оказался впереди и только тут заметил, что Дюкин и Корин остановились и повернули обратно.

— Женя, я тебе говорил про команду тимуровцев. — Он опять их догнал. Он задыхался от быстрой ходьбы. — Давай устроим у себя... Будем тоже воду кому-нибудь таскать... Защищать слабых... Может, дрова наколем?..

— Тимуровец... — Дюкин так это сказал, словно в каждом слоге этого слова была буква ф, и перед словом была ф, и в конце слова была ф. Лицо его было хмурое и недовольное.

На серьезном лице Жени Корина проступило подобие ухмылки, Юра видел ее всякий раз, когда повторял ему предложение сделаться тимуровцами. Он так и не услышал ни разу определенного ответа. Женя молча подошел сзади к Кольцову, взял его за локти и стянул их крепким захватом у него на спине. Костыль выпал из рук Кольцова, он вертел шеей, пытаясь понять, кто напал на него. Он лягнулся ногой, но не попал, потому что Женя предусмотрительно расставил широко ноги и наклонил корпус, отодвигая Кольцова от себя настолько, насколько позволяла совместная длина его и Кольцова полусогнутых рук.

Дюкин нагнулся, поднял костыль и кинул его Володе.

дальше >>

________________________________________________________

©  Роман Литван 1989―2001 и 2004

Разрешена перепечатка текстов для некоммерческих целей

и с обязательной ссылкой на автора.

Rambler's
      Top100