Роман Литван. Прекрасный миг вечности

Том 1

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Глава одиннадцатая

Женя на следующий день, после школы, пошел к Семену смотреть на чудо ХХ века, смотреть телевизор. Юра сопровождал его. Они забежали сначала домой к Жене. Женя оставил портфель, отпросился у мамы, к удивлению Юры, который ни у кого никогда не должен был отпрашиваться; он еще в дошкольном возрасте самоуничтожительным плачем приучил родителей потакать его желаниям. Они направились к дому Юры. Юра рассказывал, не умолкая, подробности того, как это и какое получается изображение на экране.

Женя молчал, нетерпеливо отметая болтовню приятеля; он был нацелен на предстоящее событие, приготовляясь увидеть и сравнить увиденное с воображаемым.

Но сеанс у телевизора не состоялся. Сам телевизор был на месте. Воры его не взяли. Но среди бела дня, когда и на первом, и на втором этаже полно было бодрствующих взрослых людей, в присутствии матери Семена, квартиру их обворовали.

Софья Дмитриевна видела двух прилично одетых мужчин, они не вызвали в ней подозрения. Мужчины прошли по двору мимо нее, вошли в дверь Семеновой квартиры.

— Я видела, что у нее лицо не такое, — сказала Софья Дмитриевна. — Не такое какое-то... Но кто же мог знать?

— Я была во дворе, — говорила она. Дядя Леня, которого специально вызвали, позвонив ему на работу, Игорь Юрьевич, тетя Поля и Юра с Женей слушали ее сбивчивые воспоминания. — Она сидит у окна... Сидит и сидит. Те два бандита зашли к ним. Она сидит. Я думала, их нет уже. Я могла не заметить, когда они ушли... Они ее запугали... Она могла мне знак подать, ну, я не знаю... крикнуть. Она очень напугалась. Они еще и потом... Поставили перед ней часы и велели ей тридцать минут сидеть и раньше не выходить, а то убьют. Она им сама все отдала. Они в ее чемоданы спокойно уложили и ушли. Чтоб они сгинули!.. сдохли!.. Она теперь может заболеть...

— Я тоже ее видел в окне, — сказал Юра. — Я когда в школу уходил, а ты чистила снег... — Ему казалось, мать Семена грустно и понуро сидела у окна, он заметил, но не придал этому значения. — Она как будто убитая горем была. — Он посмотрел на стену, которая отделяла от них квартиру Семена, глаза его были расширены от страха. Он представил, как воры ставят перед матерью Семена часы и велят ей ждать тридцать минут, и она, как в кошмарном сне, хочет убежать и позвать на помощь, но послушно и молча сидит и ждет, а бандиты могут с нею делать, что им взбредет в голову — связать, запихнуть в рот кляп или пырнуть ножом. Голос мамы ненадолго отвлек его. Он отчетливо, словно бы наяву, видел то, что произошло у соседей днем; картина отпечатывалась в нем унылыми ощущениями страха и неуверенности.

— Да, да. Ты как раз тоже вышел во двор. — Это случалось чрезвычайно редко, чтобы мама вот так спокойно и доброжелательно откликнулась на его слова и подтвердила их. Он с благодарностью посмотрел на нее. Она сказала: — Леня, слушай... Нам надо переделать двери и сделать дополнительные замки. Дополнительные. От него, — она махнула рукою в сторону мужа и не посмотрела на него, — ничего не приходится ждать. Он только может... Ладно, не хочу говорить. Тоже называется мужчина. Хорош... Разве такой должен быть мужчина?

— Ты начала говорить про замки. — Дядя Леня невыразительной скороговоркой своей заставил сестру понять и принять упрек, и согласиться с справедливостью упрека. Один лишь он, простоватый и простой, молчаливый, спокойный, будто неживой, мог повлиять на нее так благотворно и притушить ее пороховое раздражение. Они были двоюродные брат и сестра, Софья Дмитриевна невысоко о нем думала, но он был честный и преданный человек и не болтун, и она любила его. Юра вспомнил, дядя Леня воевал на Сахалине и рассказал ему, как там мальчики, играя в войну, выбрали одного из себя Гитлером, поймали его и взаправду повесили. Когда через несколько часов взрослые нашли его и сняли, он был мертв. Дядя Леня сказал: — Давай поговорим о деле. Я для этого сегодня приехал.

— Можно считать, мы живем на улице, — сказала Софья Дмитриевна. — Любой может войти, было бы желание. Ставню в террасе снять ребенок может. Здесь на кухне одно стекло, кого оно остановит? А это разве дверь?.. Мы открыты для любого нападения. Это перед войной можно было в замочную петлю палочку всунуть... И хоть на неделю оставляй дом без присмотра... А сейчас развелся такой бандитизм — просто ужас!.. На Часовенной улице стариков убили...

— Единичный случай, — сказал Игорь Юрьевич. — Соня, не обобщай.

— Сиди уж!.. — сказала Софья Дмитриевна.

— Соня, прошу тебя...

Юра со стыдом увидел, как отец делает страшные глаза и кивает головой, показывая на Женю, морщит лоб и подмигивает, и кашляет в кулак, чтобы привлечь внимание Софьи Дмитриевны. Его шутовской вид был оскорбителен; он считал других дураками; Юра вспомнил его трусливые наставления: нельзя говорить, это опасно.

Надо держать язык за зубами, с усмешкой говорил он. Ешь пирог с грибами, а язык держи за зубами. Он усмехался, и его упитанность была отвратительна Юре. Он был слишком крупный и толстый, и лысеватый. Юра, вслед за матерью, презирал его.

Я стараюсь не только не говорить, но даже не думать ни о чем запретном, так проповедовал ровесник века. Он объяснял: потому что, если я буду думать, я могу во сне проговориться, кто-нибудь услышит и донесет. Нельзя. Софья Дмитриевна поддерживала его; заботясь о благополучии сына, она не без труда пересиливала себя и в этом единственном вопросе действовала сообща с мужем.

Юра, назло им, не хотел понимать их опасений и разделять их осторожность. Он презирал их обоих. Все, что исходило от них, было неправильно и глупо, не как у людей.

Он с удивлением обнаружил, что Азарий с завистью смотрит на их дом и их отношения; он не мог понять, чему здесь можно завидовать. У Азария в доме была постоянная свара, грызня, спокойно там не говорилось ни одной фразы. Но для Юры там был рай, приходя к Азарию, он был свободным и самостоятельным человеком, свара не затрагивала его. При этом к нему относились с уважением; но, несмотря на его присутствие, мать и отец Азария, и его тетя, похожая внешне на Юрину тетю Полю, только с проклятьем, только с издевательской насмешкой могли сообщаться между собой. Юра смотрел на них, ему было с ними легко и весело. Правда, очень тесно жили они, все пятеро в одной небольшой комнате; но и это не представлялось ему недостатком.

— Старик и старуха, — сказала Софья Дмитриевна. — Уже поймали. Племянник оказался. Он не с ними жил. Он знал, где у них что лежит, убил их и забрал деньги... Он их топором разрубил и бросил в погреб.

— Больной какой-нибудь, — сказал Леня.

— Здоровее нас с тобой. Бандитизм...

— Ужасный бандитизм, — сказала тетя Поля, показывая пальцем на сестру. — Она ночью просыпается и ходит слушает. На днях она меня напугала. Я слышу, кто-то ходит в квартире...

— Ну, поехали, — сказал Игорь Юрьевич. — И эта сорока включилась.

— А вы бы лучше подумали немного о своей жене! — возбуждаясь и краснея, с загоревшимся взглядом крикнула тетя Поля.

— Она может помолчать? — спросил Игорь Юрьевич.

— Я просто боюсь, когда все засыпают... и темно, — сказала Софья Дмитриевна брату. — Надо сделать настоящие ставни. Чтобы задвигался брус.

— Это все несложно, — сказал Леня.

— Рабочего надо нанять, — сказал Игорь Юрьевич.

— Да я сам сделаю, — сказал Леня. — Мы с вами вдвоем встанем в воскресенье и сделаем.

Тетя Поля произвела на свет шипение, предназначая его мужу сестры и словно заявляя о своем восхищении Леней и ехидно напоминая Игорю Юрьевичу, что уж он-то ни у кого не вызовет восхищения.

Она показалась очень противной Юре.

— Ведьма!.. — неожиданно крикнул Игорь Юрьевич. — Уродливая старая ведьма!.. Всюду она вмешивается!..

— Вот так он всегда, — сказала Софья Дмитриевна. — Сколько от него приходится терпеть...

— Пусть я ведьма, — сказала тетя Поля, — но я честная. Я люблю правду.

— Но, Соня, — жалобно сказал Игорь Юрьевич, — она же на каждом шагу мне действует на нервы. Нельзя же так!..

— Подумаешь, — сказала тетя Поля. — У него нервы!.. У него нет ни сердца, ни нервов...

Игорь Юрьевич повернулся к ней с вытаращенными глазами.

— Уходите вон!.. — крикнул он, топоча ногами. — Вон!.. Чтобы духу ее здесь не было!.. Это же невозможно!..

— О... О... — сказала Софья Дмитриевна, становясь похожей сухим и заостренным лицом на сестру.

Тетя Поля, пригнув шею, юркнула из кухни.

— Ну, что? — крикнул Игорь Юрьевич жене. — Ты видела!.. Я не хочу ее терпеть в доме!.. Или я, или она!..

— Это у него через пять минут пройдет. Он должен на кого-то выкричаться. — Софья Дмитриевна не смотрела на него. Бешенство мужа странным образом уравновесило ее настроение, она почувствовала себя уверенной и спокойной. — Если бы он был нормальный, все было бы иначе. Но, к сожалению...

— Что!.. Я ненормальный? А ты... а она нормальная!..

— Игорь, да бросьте вы, — сказал Леня. — Ну, ничего не было.

— Вам ничего. А у меня каждый день такие нервотрепки. Я тяжело работаю, и дома нет покоя. Откуда она взялась на мою голову?.. Я готов ей платить, пусть снимет угол где-нибудь. Но, знаете... — Он приблизил лицо свое к Лене и, переходя на шепот, с виноватой усмешкой сказал: — Язык не поворачивается сказать ей, чтобы она уходила, оставила нас... Это ж такая несчастная судьба. Ее уж так наказало, что не дай Бог. Не дай Бог.

Юра с презрением смотрел на него. Ему было жаль тетю Полю, и он злился, оттого что Женя видит их семейный скандал, и уже не в первый раз его злость, которой нужны были цель и выход, направилась со всею безумною и затаенною силой на отца. Он молчал и злился, и злость откладывалась у него на сердце.

— Хороший пример сыну, — сказала Софья Дмитриевна.

Игорь Юрьевич открыл дверь в комнаты, вспомнил, что там тетя Поля, захлопнул ее и, перейдя кухню, вышел вон. Он с громким стуком закрыл за собою дверь.

— Ты знаешь, какая она честная. Я ей могу доверять больше, чем себе самой, — сказала Софья Дмитриевна. Леня молчал и сидел с безразличным лицом, не мешая ей высказать мысль. И это его безразличие, послушное и терпеливое, успокаивающе действовало на нее. — Она крошки не возьмет. Крошки... В нее приходится впихивать буквально со скандалом. Ну, ты знаешь Полю... Он ей так грубит. Житья не дает... — Она сделала паузу, ожидая, что ответит Леня. Он молчал. — Вот меня судьба моя наделила наказаньем до смерти. До смерти теперь мне мучиться...

Леня привычно и покорно слушал. Скандальные объяснения были в традициях этого дома. Юра так и понимал, что дяде Лене надоели жалобы, которые он слышал в сотый или в тысячный раз, даже сегодня, при обстоятельствах необычных; тем удивительнее было его спокойствие.

— Софья Дмитриевна, — сказал Женя. — Если телевизор не украли, может, они его включат? Но нам, конечно, нельзя их беспокоить.

— Вот умный мальчик, — воскликнула Софья Дмитриевна. — Тебе бы не мешало поучиться у него воспитанности, — сказала она сыну. — Такой рассудительный. Он, наверное, не лезет в драки. Не дерется, и из класса его не выгоняют... Любо-дорого поговорить с таким мальчиком, а ты... Ты, как твой отец, ненормальный...

Юра враждебно покосился на нее, его нервы и мышцы напряглись, независимо от него; он рванулся к выходу. Игорь Юрьевич отворил дверь. Юра носом уткнулся в его пухлую грудь, и отец по инерции отбросил его назад, в кухню.

— Пусти!.. — взвизгнул Юра.

— Что я такое сказала? — Софья Дмитриевна испуганно смотрела на сына и протянула руку, желая удержать его на месте. — Я ничего не сказала... Не смей выходить на улицу. Уже поздно.

— Сын, останься, — сказал Игорь Юрьевич.

— Да ты не знаешь ничего!..

В голосе Юры дребезжали готовые пролиться слезы.

— Я ничего не сказала, — повторила Софья Дмитриевна.

— Что случилось? — спросил Игорь Юрьевич. Юра отвернулся к печке, он не хотел никого видеть и не хотел говорить ни с кем. — Что случилось, сын?.. Вот видишь, Соня, как его задергала обстановка. Ни в коем случае нельзя... Я категорически настаиваю, чтобы в доме, наконец, установился порядок.

Игорь Юрьевич пытался говорить солидно и веско. Он положил ладонь на затылок сыну. Юра отдернулся от него.

Он не хотел их никого знать. Но даже если бы он попытался связно объяснить матери причину своей враждебности, он бы не смог этого сделать.

Ему все было противно и тошно.

Но взрыв его случился из-за пустяка, и он сам не понимал, в чем дело. Они всегда ему ставили кого-нибудь в пример и всегда делали замечания, одно другого глупее и несправедливей. Сказать, что Титов не дерется; сказать, что Азарий способный и прилежный и что Юре надо поучиться у него; поучиться у Славца вежливости, а у Слона Виталия честности — такое могли придумать только лишь его родители. «Я честнее Слона, подумал он. Я честный, а Слон хитрый и затаенный. А Славец — жмот и сволочь, и он знает больше меня ругательств. Азарий — грязнуля, у него тупая башка. Если бы я мог драться, как Титов, и имел бы такую же силу, никто не лез бы на меня».

Софья Дмитриевна сказала:

— Женя, ты заходи к нему почаще. С тобой можно говорить, а он хотя бы один раз сделал что-нибудь без фокусов. Он не может без своих номеров.

— Ну, хватит. Довольно, — сказал Игорь Юрьевич.

Юра почувствовал внутри себя сухое спокойствие. Если бы не присутствие Жени, ему было бы наплевать на все.

— Он бы мог, — сказала Софья Дмитриевна, — вот так же вежливо, по имени-отчеству со старшими... Но кто глупцом уродился, тому ничто не поможет. Воспитание здесь ни при чем.

Юра невольно рассмеялся. Он сел на корточки, спрятался лицом в руки и вздохнул тяжело, и опять засмеялся.

— Он смеется, — полувопросительно сказал Игорь Юрьевич. — Соня... — Он усмехался недоверчиво и смотрел то на сына, то на жену. — Это не истерика?.. Не тронь его.

Софья Дмитриевна прислушалась. Она внимательно смотрела на Юру. Он просто смеялся, истерики не было. Софья Дмитриевна расслабилась удовлетворенно, и в ту же секунду лицо ее снова заострилось, она сказала Лене:

— Ну, ты видишь... Могу я быть счастливой, как все люди? Люди живут и не знают тех страданий, какие мне приходится терпеть!.. — Обретенное мужем спокойствие и отчужденная независимость сына подстегнули ее раздражение. Равнодушное и безразличное лицо брата внезапно вывело ее из равновесия. Она, не успев подумать, открыла рот, и Леня, к великому изумлению, услышал от нее: — Ну, что ты сидишь, как истукан!.. Хоть бы ты слово сказал!.. Сидишь, как... жлоб!.. Ты же видишь, какое у меня горе, сгори оно все еще до того, как я это все узнала!..

— Я не могу... — Игорь Юрьевич гневно и жалобно таращил глаза. — Я не могу, когда ты так говоришь. Какое горе? О чем ты говоришь?.. О каком горе? Чего тебе не хватает!.. Болячки хорошей? Какое горе!.. Дура ты истеричная!..

— О!.. О!.. Разошелся, — успокаиваясь, сказала Софья Дмитриевна.

дальше >>

________________________________________________________

©  Роман Литван 1989―2001 и 2004

Разрешена перепечатка текстов для некоммерческих целей

и с обязательной ссылкой на автора.

Rambler's
      Top100