Роман Литван. Прекрасный миг вечности

Том 1

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Глава тринадцатая

— Надо выключить свет, — сказала Софья Дмитриевна. — Нагорело за этот месяц столько, что ужас.

— Не надо, — сказал Юра. Перед матерью приходила тетя Поля, почти с теми же словами и с тем же намерением, но он прогнал ее.

«Педагогическая поэма», раскрытая пополам, была засунута одним краем под подушку. Ему не читалось. Он подложил руку под голову, смотрел в потолок, но видел ту сцену, которая произошла днем в квартире Семена. Беспомощность и полная зависимость матери Семена, ее подчиненность чужой воле, злые, бездушные действия бандитов не выходили у него из головы.

— Ты все равно не читаешь, — сказала Софья Дмитриевна.

— Уйди!..

— Опять твои фокусы, — сказала она.

— Уйди!.. Пусть горит!.. Уйди!.. — с надрывом сказал Юра.

Она сжалась от обиды, застыла, готовая взорваться. Грубые слова задели ее; но она сдержала себя. Чутьем матери она подметила особую струнку в тоне его слов. Ей показалось, это не простой каприз, здесь есть непонятная ей пока, но важная для него причина.

— Вот твой Славец... Он с своей мамой и бабушкой так невежливо никогда не разговаривает. Почему ты не можешь быть таким? Посмотри, как он внимательно относится к маме... Он внимателен к ней...

Юра почувствовал знакомое унылое раздражение. Он прикрыл глаза, стараясь не обращать внимания на слова матери. Ее поучения были столь же остроумны, как и ее советы. Ее и отца. Два сапога пара. Сами они не понимают своей глупости? Это — фантастика!.. Когда они поучают его — не дерись, драться опасно, тебя могут побить, помнишь, как тебе подбили глаз?.. — они нагоняют на него тоску, лишают его мужества, хотят сделать его еще слабее и ничтожней, а он не хочет быть слабым, он хочет быть, как Кончик, как Славец, как Титов. Они всё врут. Врут!.. Если они говорят, не дерись — надо драться!.. Ведь врет же она про Славца, он терпеть не может свою бабку и матуху, а его вежливость... «Узнала бы ты его вежливость, подумал он о матери, я бы тогда послушал, что ты запоешь...»

— Пусть горит... Я засну при свете, — сказал Юра. И неожиданно он добавил, признаваясь ей в том, что хотел бы скрыть не только от всех, но и от себя: — Я боюсь темноты.

— Это что-то совсем новое... — Софья Дмитриевна недоверчиво усмехнулась, вглядываясь в сына. — Тебя напугала кража?

— Не знаю. — Ее беспокойство сделалось ему докучно и неприятно. — Пусть горит!..

— Ну, пусть. Пусть... Я погашу, когда ты заснешь. Только не мечтай долго. Дурень думкой богатеет, знаешь, как говорят?.. Надо спать.

Он повернулся на левый бок, чтобы избавиться от нее. Книга с грохотом упала на пол. Софья Дмитриевна нагнулась, подняла книгу и отнесла ее на письменный стол; это было удовольствием для нее, она хотела, чтобы он выспался один раз, он взял в привычку читать до часу, до двух часов ночи, она ничего не могла с ним сделать, а так, без книги, она надеялась, он не долго пролежит.

— Я еще буду читать, — сказал Юра.

— Ладно. Завтра будешь читать.

— Дай мне книгу. Я буду читать. — Он повернулся на постели, лицом к матери. — Дай.

— Поздно уже. Полежи и засни.

— Дай книгу!..

— Ты что? с ума сошел?

Он вскочил, отбросив одеяло, подбежал к столу и вернулся с книгой.

— Отстань.

— Босиком... холодный пол, — сказала Софья Дмитриевна с запозданием. Он уже снова лежал, и снова лицом к стене; книгу он положил себе под щеку. — Почему ты такой упрямый?.. Ты упрямый, как осел. Помнишь? — осел был в Исфаре, у соседей. Он ревел, и ты начни реветь, будешь копия, как он. Если он не хотел идти, его можно было убить, он с места не двигался. Осел...

Ему было досадно, что она не уходит и мешает ему. Но он не смог удержаться и пробурчал, чтобы возразить ей:

— Ну, и пускай осел. Подумаешь...

— Очень хорошо, — сказала Софья Дмитриевна. — Очень умно... Так умно, дальше некуда.

— А чем глупо?

— Екатерина Алексеевна мне пожаловалась на тебя... Зачем ты подбил глаз Олегу? Чуть не выбил глаз... Он такой хороший, воспитанный мальчик. И он больной. Как тебе только не стыдно?.. Вместо того, чтобы дружить с ним, ты дерешься.

— Нечаянно...

— Не ври.

— Ну, и плевать, — сказал Юра.

— Бессовестный ты.

«Плевать, подумал он, если ты не веришь. Сто раз я буду повторять?»

Вчера вечером, когда он вернулся с Большой Черкизовской, Геббельс, Слон и Олег, которых он увидел в окно, зазвали его на улицу, он переоделся в тети Полину телогрейку, не по росту, с ними были несколько малолеток из дома Гофмана, Юра вмешался в их игру и захотел по-своему командовать мелкотой, он не понял, как это случилось, до сих пор его мучила совесть, и злой поступок делал его еще злее, злость направлялась на Олега, он и смотреть не желал на него отныне, он взмахнул правым и левым рукавом, длинные рукава болтались на руках, Олег неожиданно заплакал, закрылся ладонями и убежал.

Ему тоже было двенадцать лет. Он болел часто, пропускал занятия. Он учился в четвертом классе, учительница хвалила его.

Юра целый день ждал, и беспокойство ожидания заглушало совесть; он знал, что Олег не сможет промолчать, он жил на втором этаже, над Юрой. Замечание вылилось, наконец, на него. Он почувствовал облегчение. Он лежал, а совесть его на свободе подняла голову, сожаления, воспоминания осязательные и слуховые от хлесткого удара теребили ему сердце.

«Ну, теперь надо, чтобы она, подумал он, заговорила про мороженое. И конец».

С насмешливой, сухою злобой он вспомнил свое стояние на повороте, в начале Халтуринской улицы, у ящика мороженщицы, которая в течение двух часов — двух с лишним часов — отметала все его просьбы, мольбы и уговоры и гнала его от себя, а он просил и не мог остановиться, и оторваться от лицезрения ее ящика, это было месяц назад, у него не было рубля, он бы мог пятнадцать раз добежать домой и обратно, но он стоял, не отрываясь смотрел на нее, на ящик, на редких, случайных покупателей, на священнодействие открывания ящика и выдачи покупки, на притягательные, белой бумагой обернутые прямоугольные пачки, сильный мороз решительно понукал его уйти, мороженщица была недобрая и неуступчивая, а он стоял, смотрел и ждал, сам не зная чего, — чуда? светопреставления? — он был одет в легкую куртку, несмотря на мороз, портфель свой он бросил на снег, на тротуар, ни мама, никто из знакомых не появлялись, он отупел, вошел в режим вожделенного ожидания, и, изнемогая, не мог никак выйти из него. На этот раз сухая его насмешка направлена была на него самого, к маме у него не было претензий ни за то, что она в ярости ударила его, ни за то, что отказалась купить мороженое; он понимал, что справедливость на ее стороне. Если бы она не пришла его искать, он обратился бы в ледяную статую, потому что мороженщица скорее готова была удавиться, чем подарить ему полпачки мороженого.

Софья Дмитриевна сказала:

— Посмотри, как все мальчики хорошо ведут себя. Слушаются родителей. Хорошо учатся. Одного тебя выгоняют из класса... Ты с малых лет выродок. Тебя маленького надо было придушить... Если ты и дальше так будешь себя вести, умрешь под забором, ни кола, ни двора у тебя не будет. Толку от тебя не будет. — Она говорила спокойно, как заученный урок, ни взрыва, ни напора не было в ее голосе, и слова ее все до единого наперед знакомы были Юре. Был двенадцатый час, она устала, хотелось ей спать, после ухода Лени настроение ее было спокойное. За портьерой похрапывал Игорь Юрьевич.

— Лучше под забором, — сказал Юра, — чем с вами.

Глупость сына не смогла вывести ее из равновесия.

— Ты еще не знаешь, почем фунт лиха. Ты думаешь, мама и папа всегда тебе будут подносить. Всю жизнь... Кончится это когда-нибудь. Рано или поздно тебе придется самому за себя думать... Тогда, с мороженым, я уже решила, что тебя нет на этом свете. Всех твоих приятелей обошла... Тоже мне, приятели!.. с Олегом, с хорошими мальчиками ты не дружишь... Все были дома, одного тебя нет. Потом кто-то мне посоветовал пойти за тобой в школу, может быть, ты там остался. Мне это в голову не пришло: через два часа после занятий. Только Юра мог простоять два часа на морозе... Стоять и просить... И не стыдно тебе?.. Сколько ты у меня здоровья отнимаешь!.. Когда ты, наконец, начнешь понимать?

Она ушла к себе. А он стал думать, куда девается он, его «я», если отрубить ему ноги, руки и голову, если случайно попадет он под трамвай — туловище с одной стороны колес, голова с другой стороны — где будет «я»? в голове? там, где сердце и грудная клетка?

Это были сложные и жуткие вопросы.

Они были захватывающе интересные.

дальше >>

________________________________________________________

©  Роман Литван 1989―2001 и 2004

Разрешена перепечатка текстов для некоммерческих целей

и с обязательной ссылкой на автора.

Rambler's
      Top100