Роман Литван. Прекрасный миг вечности

Том 1

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Глава пятнадцатая

— Замри! — быстро сказал Виталий.

Юра, который хотел перескочить через лужу, внезапно остановился, услышав команду, и остался стоять на месте. Он качнулся по инерции.

— Можешь дать ему шелбан, — сказал Косой.

— Вы заключились, что ли, на замри? — спросил Азарий.

Виталий приблизился к Юре, приготовив пальцы на правой руке для щелчка. Тамара смотрела из окна террасы. Санька Смирнов, брат менингитной дурочки, и Длинный показались из-за угла Санькиного дома и, перейдя двор, вошли в сарай. Юра увидел краем глаза в соседнем дворе Зину, подругу покойного Алика. Он стоял как вкопанный — Тамара глядела на него — и думал, Слон не вправе получить с него щелчок, он замер по правилам; но он боялся сказать Слону, потому что тогда бы он точно проиграл. «Ну, погоди, я тебя тоже подловлю. У меня оба раза имеются». По уговору, они могли в течение дня скомандовать дважды, и партнер обязан был застыть на месте в любом положении, стоячем, сидячем или лежачем, посреди любого дела, только на дороге, когда по ней проезжал автомобиль, команда не считалась.

Слон протянул руку.

Юра ждал, прищурив глаза.

— Ага, ресницами мигаешь. — Виталий взмахнул рукой и, освобождая средний палец, вкатил Юре в лоб сильный щелчок.

Юра схватил его за руку, с запозданием отпихивая от себя.

— Ты!.. Давай мне обратно щелчок!.. Я замер!.. — Он протянул свои пальцы ко лбу Виталия. Тот отклонился и отбежал от него. — Замри!..

Виталий побежал по двору к воротам.

Гофман, Дюкин и Дмитрий Беглов стояли возле забора и разговаривали, не обращая внимания на Юру и Слона. Женя вошел в калитку. Дюкин помахал ему рукой. Виталий в этот момент набежал на него, попытался затормозить, но сделал это неловко, и Жене пришлось руками оттолкнуть его от себя. Виталий повернулся и мимо Юры побежал через двор.

— А где Длинный? — спросил Женя.

— Он с Санькой, — ответил Дюкин, — инструменты пошел искать.

— Нет. Они уже нашли, — сказал Дмитрий. — Они в сарае.

— В театре, — уточнил Гофман.

— В школу бы не опоздать, — сказал Дюкин.

— Ты сделал уроки? — спросил Дмитрий.

Женя кивнул.

— Задача не получилась. А у тебя? — спросил он у Гофмана.

— Я еще вчера решил.

— Дашь списать после первого урока? — спросил Дмитрий голосом артиста.

— Конечно.

— Ладно, — сказал Дюкин. — А я у тебя потом на уроке скатаю. Там немного?

Гофман задумался, пожевывая губами.

— Чуть больше полстраницы.

— Чепуха, — сказал Дмитрий.

К ним подошел Азарий.

— Ну, что, — снисходительно сказал Дюкин, и кончики огромных его ушей покраснели от смущения, — экзамены скоро будешь сдавать?

— А... — Азарий махнул рукой. — По арифметике у меня могила. Не допустят.

Он был им знакомый только по улице. Он учился в четвертом классе.

— Ну, и как ты? На второй, что ли, год? — спросил Дмитрий.

Азарий усмехнулся беззлобно.

— Может быть.

— Я тебе дам билеты прошлогодние. У меня остались. Вот только по-русскому, — сказал Гофман, — не знаю...

— У меня точно есть по-русскому, — сказал Дюкин. — Я тебе дам.

— Здорово Санькин Ленька придумал, — сказал Дмитрий. — Теневой театр.

— Мне кукольный, — сказал Дюкин, — кажется интереснее.

— Ну, что ты? Что ты?..

— Да!..

— Да брось ты.

— И то, и то интересно, — сказал Гофман. — У каждого свои достоинства.

Дюкин и Дмитрий на секунду прекратили свой спор; все посмотрели на Гофмана с уважением.

— Данила порвал занавеску от теневого театра. Вчера вечером. Избил дурочку...

— А ты откуда знаешь? — спросил Дмитрий.

— А я к Саньке как раз шел, — сказал Дюкин. — Он завалился пьяный, Ленька с Семеном, и их отец — Саньки и Леньки — скручивали его. Картина была!.. Санька полез, он ему пол-уха оторвал... Хотели фигуры для теневого театра дальше вырезать. А тут такая баталия. Страшнейшее дело. — Он покраснел. Ему показалось, все подумали о нем, что он выпячивает свою начитанность. Но пример Гофмана, чья рассудительность и способность, не смущаясь, употреблять взрослые фразы — и дело было не только в словах, но и в мыслях, в самом подходе к событиям, — обязывал. Дюкин тряхнул головой и попрыгал несколько раз, избегая встретиться глазами с приятелями.

Он повернул голову и увидел в другом конце двора, как Слон и Косой выкручивают Щеглову руки, тот отбивался от них, из преследователя превратившись в жертву, желающую вырваться и спастись бегством.

— Пусти!.. Пусти!..

— Эй, Мороз!.. — крикнул Дюкин. — Давай правый карман!..

Косой схватился за карман, непроизвольно выдавая, что там имеется нечто ценное. Он хотел бы скрыть это от Дюкина. Он ругнулся, злясь на себя за свою забывчивость.

Гофман рассмеялся негромко и весело.

— Играете в оба кармана? — Он умел смеяться и задавать вопросы без малейшего ехидства.

— Нет, только в правый, — сказал Дюкин.

— Веселятся детишки, — сказал Дмитрий Беглов.

Гофман опять рассмеялся.

— Пусть играют.

Дюкин, отделясь от них, направился к Косому за добычей, хладнокровие и учительский тон Гофмана начинали раздражать его. Он слишком спокойный, подумал Дюкин.

Косой отвернулся от него, пытаясь незаметно перераспределить содержимое карманов.

— Давай не зажиливай, — крикнул Дюкин, прибавляя шаг. — Показывай.

— Да я что?.. Ты что?..

— Показывай!..

— Гляди. — Косой стоял все так же спиной и быстро действовал руками.

Юре повезло ухватить Виталия за шею. Жирный Виталий охнул и стал гнуться, теряя опору. Это было слабое место у него.

— Ой, кончай... Щегол, кончай!..

— Сдаешься? — запыхавшимся голосом спросил Юра. — Давай честное пионерское. Даешь?

— Даю. Даю.

— Нет, ты скажи.

— Честное... честное... Нечестное... Ой, кончай!.. Честное пионерское.

Юра отпустил Виталия, и тот, отклоняясь и мотая головой, позволил, чтобы Юра возвратил ему слабый щелчок.

— Данила, собака дурная! все порвал, все гвозди повылетали. — Санька и Длинный показались из сарая, жмурясь и сморщивая лица от весеннего солнца, заливающего двор и дробящегося многократно в лужах. Они остановились у дверей. — Жертва аборта!.. — сказал Санька.

— Если починим, он опять разломает?

— Я ему разломаю!.. Он меня теперь будет помнить!.. — Санька потрогал рукой себя за ухо.

Юра с удивлением посмотрел на него.

— Прибавил нам работы, — сказал Длинный. — Надо теперь фигуры прятать. Надо ящик для них сделать.

— Собака дурная! — сказал Санька.

— Чего-то охота пропала... А может, начнем?

— Решайте. Я что?.. Я вас принимаю.

Подошли Женя, Дюкин, Гофман и остальные. Юра вместе с ними ждал, что решит Длинный.

— Может, куклы переберем?.. Семен и твой Ленька хотели репетицию делать.

— Ну, так они, наверно, хотели теневую репетицию делать, — сказал Косой.

— А ты видел, чего от теней осталось?

— Как? — Дюкин выступил вперед. — Он ведь только занавеску порвал... Санька... А потом его скрутили.

— Он еще вырвался и бузовал тут, будь здоров.

— Вот гад! — сказал Дмитрий. — Будем делать?

— Охота пропала, — сказал Длинный.

— Геббельсу, главное, подай теневой театр, — рассмеялся Косой. — Магнитом липнет.

— Не суетись, Косой, — сказал Дмитрий. — Такой стал разговорчивый, я смотрю, прямо будто не ты.

— А это и не он, — сказал Санька. — Гляди, лица на нем нет. Нет лица. Нету. Лицо куда твое девалось?

— Отвали, — сказал Косой.

— Прямо вспомнишь, какой был в первом классе, — сказал Дмитрий. — Другой пацан был. Тихий-тихий.

— И во втором, — сказал Юра.

— Ты еще! — огрызнулся на него Косой. — Заткнись, маменькина брошка!..

— Тэ-тэ-тэ... — презрительно гнусавя, сказал Юра. — Сам ты брошка!.. Вошка!.. — Он рассмеялся и вспомнил, что, правда, Косой был тихий и незаметный и вздрагивал, если кто обращался к нему, он был такой робкий, прямо-таки убогий какой-то. Ему понравилось, как Санька по-особому повернул слова о лице, лишив их привычного переносного смысла.

Косой зло смотрел на него.

— Ладно. — Длинный повернулся к сараю. — Давай просто так посидим.

— Жалко от солнышка уходить, — сказал Дюкин.

— Сесть-то здесь негде, — сказал Длинный и вошел в дверь.

— Пошли, — сказал Санька.

— Сколько до школы времени? — спросил у него Гофман.

— Черт его знает. Я сегодня не пойду.

— Как так? — спросил Дмитрий.

— Неохота.

— Может, я тоже сорвусь, — сказал Длинный. — Я еще подумаю. А ты, Мороз?

— Да я, знаешь...

— Кончай, Длинный, дурачка разыгрывать. Обалдел, что ли?

— С тобой, Дюка, я не договариваюсь.

— Может, я с вами пойду, — сказал Азарий. — Только чего делать будем?

— А я школу не пропущу. Хватит с меня, — сказал Юра.

— А тебя не спросили, — сказал Косой.

— Я, может, не трусливей тебя, — беззлобно заметил Юра, — но я, наверно, глухой, или тугоухий, как тот граф...

— Граф Тугоухий, — сказал Виталий.

— Тугоухий, — сказал Санька.

Юра рассмеялся вместе со всеми. Он уже не мог остановиться, его несло в центр внимания, ему казалось, все понимают его шутку и его безобидность, и все, думалось ему, так же, как и он, искренни и открыты, и добродушны.

— Мороз и я... Гоголя читал?.. Храбрей Тараса Бульбы только мы с Морозом. — Слишком быстро замелькали в его памяти книжные образы и собственные мысли; язык не поспевал превращать их в слова. — Только я тугоухий храбрец, а он разговорчивый.

— Ты дундук тупой, — со злостью сказал Морозов.

— Ну, и пусть!.. Ты-то кто?

— Но ты тупой? Тупой!..

— Да, конечно, — согласился Юра. Он мельком нахмурил лоб, испытывая неприятное чувство, оттого что уступает злому напору. — Я тупой, когда с тобой.

— Давить таких храбрецов!.. Ты у меня еще поговори! — сказал Морозов.

— Гоголя-моголя, — сказал Виталий. Мальчики засмеялись.

— Я ж тебе ничего плохого не сделал, — сказал Юра Косому.

Тот замкнул губы и отвернулся от него. Юра увидел не то чтобы осуждение, но пренебрежение в глазах Гофмана и Жени и остальных. Длинный улыбнулся одним уголком рта.

— Твой Клоп приходил с гоголевскими... Вынюхивают, — сказал ему Санька.

— Дураки шуток не понимают, — проворчал Юра.

— Я ему рога обломаю, — сказал Длинный.

— С ними еще Геббельсов малолетка был. И Евгений Ильич.

— Чего их тянет к гоголевским? Не пойму, — сказал Дмитрий.

— Они их воровать учат, — сказал Дюкин.

— Не ври.

— Точно, Длинный. У них грошей во!.. А у малолеток ума нет.

— Ну, я ему рога обломаю.

— Пьяных обирают, — сказал Дюкин. — Гончар видел.

— Гончар врать не станет, — сказал Косой.

— Пьяного тоже нелегко обобрать, — задумчиво сказал Санька. — Надо, чтобы он совсем с копыт был.

— Не то говоришь, — сказал Дюкин.

— А ты его поучи, как говорить.

— Не ехидничай, Геббельс!..

Виталий рассмеялся.

— Это случай был. Один мужик нырнул на Архирейке. Выскакивает, у него осколок в ноге. Кровищи!.. Другой ему говорит: разве так надо нырять? Смотри... Нырнул; минута проходит — нет; две минуты — нет; пятнадцать минут — нет. Стали его искать, вытащили, а у него полбутылки в голове торчит.

— Утонул, что ли? — перебивая свой смех, спросил Дмитрий.

— Утонул.

— Насмерть?

— Старó, — сказал Санька. — То ли дело, в Латвии великаншу поймали. У них целая семья. Она ростом три метра. А муж три с половиной. У них сын два с половиной метра. Ее поймали, а отец и сын успели убежать. Они пятитонку голыми руками подняли и бросили в озеро. Вместе с шофером. За ними в погоню танки послали. Ну, она слабее, конечно. Запуталась в деревьях; ее схватили. Людей поубивали!..

— Разве бывают великаны? — спросил Длинный.

— Выходит, бывают.

— Откуда ты про Латвию узнал? — спросил Дюкин.

— В «Пионерке» писали.

— Да врет он, — сказал Дмитрий.

— А где они одежду брали? — спросил Длинный.

— А они голые бегают. Они вроде дикарей. И разговаривают плохо.

Гофман улыбнулся молча. Юра хотел сказать, что читает каждую «Пионерку» и ничего там про великанов не было. Но незаслуженная обида сделала его отщепенцем. Он слушал живой разговор, и ему хотелось бы вступить в него, но не было настроения.

— Врет. Врет, — сказал Дмитрий.

— Не вру. Я тебе, если осталась, газету покажу.

— Покажи.

— Может, правда, не врет, — сказал Длинный. — Они могут и к нам прибежать.

— Запросто.

— Сила!.. Щегол. Ты — грамотей. Чего скажешь?

Юра наморщил лоб и притянул плечи к ушам. Длинный внимательно и с уважением смотрел на него.

— Как бы там ни было, великаны должны быть на земле. Раньше были. Наверняка, не всех уничтожили. Может, сколько-нибудь к нам забежало.

У Саньки сделалось довольное лицо.

— Да. — Длинный покивал головой.

Дмитрий повернулся к Виталию.

— Тот мужик на Архирейке насмерть утонул?

— Ну, до тебя, как до жирафа, доходит, — сказал Санька.

— Вон Дюка мне рассказывал про ожившего мертвеца, — сказал Борис.

— Это что, — сказал Виталий. — У меня бабка умирала на полчаса. Насовсем. И опять ожила.

— Как так?

— А так... И все помнит. Рассказывает, кого она там увидела. Говорит, здорово там. Голубой-голубой свет льется, а лампочек нет.

— Откуда же свет? — спросил Борис.

— Да окно, наверно, было открыто...

— Сам ты окно, Мороз!.. Просто льется, и все!

— Откуда-нибудь он должен идти, — сказал Юра.

— Зануда ты, Щегол.

— Погодите, — сказал Борис. — Давай дальше, Слон.

— Она теперь такая веселая все время. Говорит, помирать не страшно. Бог есть.

— Ну, и что? — сказал Санька. — Моя бабка сама видела Бога. Утром рано вышла из дома, а он мимо нее пролетел во всем белом. А твоя, выходит, ничего не видела.

— Она голубой свет видела. И всю свою родню, какая померла уже. Все собрались возле нее, и она их всех узнала... И еще, знаете?..

— Ну?

— Она сама себя видела, как она лежит на кровати, а моя мать и тетки вокруг нее ходят. А она вроде сама сверху на них глядит...

— Вот заливает!.. Сама лежит. И сама сверху глядит. Так не бывает.

— Чего скажешь, Слон?

— Не знаю. Она так рассказывала. Я ей верю.

— Когда мертвец ожил в гробу, это факт. Его раскопали и увидели, какой он там скрюченный лежит. А бабьи сказки — это не факт.

— Дюка, а почему он был скрюченный? — понизив голос, спросил Борис.

— Он задохнулся. Он ожил, а воздуха-то нет там.

— А нельзя через землю дышать?

— Да ты что?.. Если б не крышка, ты еще, может, выберешься. А когда крышка и сверху на нее два метра земли навалят, такую тяжесть, я думаю, Санькин великан не поднимет, не то что простой человек.

— Бр-р... — Дмитрий потряс головой и плечами.

Мальчики рассмеялись смущенно.

— Наверно, в школу пора, — сказал Женя.

— Пора, — сказал Гофман.

— От гоголевских надо отбиться. Они нам театр сожгут, — сказал Борис.

— Где же от них отобьешься? — сказал Дмитрий. — Даже Батя и Гена-Дурачок пасуют.

— Семена отметелили, — сказал Санька. — Он ни разу не отмахнулся, Титов?

— Ты бы отмахнулся, — сказал Женя.

— Семена зимой обворовали, — сказал Виталий.

— Может, не они? Вроде не должны они в своих краях по-крупному воровать.

— Должны-не-должны!.. Дюка. У них законы неписаные.

— Закон-тайга, Длинный.

— Точно, Санька.

— Длинный, надо армию собрать. Если всех собрать, нас вон сколько много...

— Хо-хо-хо. — Морозов, хихикая, в упор уставился одним своим глазом на Юру. — Щегол армию соберет!.. Комбригом будет — против гоголевских!..

— М-да, — сказал Женя, холодным взглядом скользнув Юре по лицу.

— Надо придумать, — сказал Борис.

— Черт его знает! — сказал Дмитрий.

— К нам они не хотят, — сказал Гофман.

— Нá фиг они нам нужны! — сказал Борис.

— Да, — сказал Гофман. — Они бы тогда заразились нашим интересом и не думали бы нам навредить.

— Солоха на Семена зуб имеет. Это он их навел на него. С него надо начать, гад!..

— А Вася Зернов, думаешь, будет в стороне? — спросил Дмитрий.

— Не знаю, — сказал Борис.

— Договориться-то никак нельзя.

— Только дрыной хорошей, — сказал Борис.

— Желательно железной, — добавил Санька.

— С гоголевскими?.. Ха!.. У них ножи.

— У них и револьвер есть, — сказал Дюкин.

— Наложили, наложили бунтарские.

— Ничего не наложили, Длинный. Чего зря в петлю лезть? — сказал Морозов.

— Идея!.. Нужно Андрея с Рыжим притянуть. За ними калошинские пойдут. Калошинские против гоголевских тоже сила. Давай, возьмем их в наш театр. Длинный...

— Молоток, Геббельс. Я — за. Ты как, Санька?

— Ну, если ты...

— Титов, что скажешь?

— Можно попробовать.

— А что за пацаны? — спросил Санька.

— Законные пацаны.

— Что? варит черепок? — сказал Дмитрий.

— Варит. Варит. — Юра не удержался, чтобы не вставить слово.

— Щегол, — позвал его Морозов.

— Что?

— Тьфу ты!.. — Косой отвернулся к Виталию: — Слон.

— А?

— На!.. — выкрикнул Морозов.

— Как маленького прикупил, — смеясь, выговорил Санька. — Как малолетку...

Кругом смеялись от души безудержно. Борис соскользнул с чурбака, на котором он сидел, и завалился на Азария. Сверху на них прилег Дмитрий.

— Дурак Косой, — сказал Виталий.

Морозов, красный от натуги, выбирался из кучи-малы.

— Хо-хо-хо-хо...

— Дурак, — повторил Виталий.

— Ох-хо-хо, — вслед за Морозовым, крикнул Борис и рывком поднялся на ноги.

— Я только что книгу закончил. Как фрицы, — сказал Дюкин, — пленных наших убивали. Там один, с виду средненький... подвели его к лестнице. Перил нету. Нужно с камнем по ней подняться, а под нею бассейн с крокодилами. Если на какой ступеньке на мгновение остановишься, часовые тебя сразу вниз сталкивают. Они на каждой ступеньке стояли, с другой стороны от бассейна. Вот его привели, оглядели его и выбрали ему камень. Ну, он взял его и без остановки, не торопясь, поднялся доверху. Потом его завели в душ, закрыли. Сначала вода полилась, а потом пошел газ. А он сообразил раньше еще. Намочил рубашку. Мокрой рубашкой рот и нос закрыл, и так дышал. Фрицы через полчаса входят, а он живой. Много там чего делали, испытывали его. Он через все прошел.

— А потом? — спросил Юра.

— Потом его расстреляли.

— Расстреляли, — сказал Борис. — Для чего же он испытания проходил? Конечно, когда расстреляют, лучше, чем если крокодилы сожрут...

— Длинный, ты про баскетболиста знаешь?

— Про какого?

— Ну, который тоже в плену... наш чемпион. Ему фашисты... они поставили сто человек... Сейчас, погоди.

— Ну, Геббельс, ты заврался.

— Я не как ты, Слон!.. Я, честно, не книгу читал, а мне дядя мой рассказывал. Он в Куйбышеве живет. Он приезжал и рассказывал...

— Так чего баскетболист? — спросил Дюкин.

— Фашисты ему говорят, значит... Поставили они его перед щитом. Ну, баскетбольный щит...

— Ну, ясно. Ясно, — сказал Борис.

— Да. Дали мяч. Баскетбольный.

— А может, волейбольный? — спросил Санька. В глазах его мелькали бешеные огонечки, но лицо оставалось серьезное и внимательное.

Юра хихикнул.

— Погодите, — резко сказал Борис. — Ясно, баскетбольный.

— Да. Говорят ему, сто раз попадешь подряд... Подряд, ни одного смаза — все будут живы. Один раз промажешь — всем капут. Тебя одного оставим. Представляете, какое напряжение?

— Ответственность, — сказал Гофман.

— Тут просто так бросаешь, — сказал Женя. — И то... Если не думать, можно попасть. Если совсем без напряжения. Хоть сто раз.

— Хоть, — передразнил его Морозов.

— Да. Это точно. — Борис рассмеялся. — Ты всегда, Титов, «хоть» да «хоть».

— А чего тут особенного?.. Что дальше, Димка? Попал он?

— Вот он стал бросать. Девяносто девять раз бросил и попал. Стал бросать сотый раз. У него рука дрогнула. Не добросил. И всех расстреляли. И его тоже.

— Гады! — сказал Борис. — Из-за одного раза не могли помиловать.

— Как же ты сказал, что его оставят. А его тоже расстреляли, — сказал Санька.

— Да, правда, — сказал Юра.

— Откуда я знаю? Обманули.

— Фашисты, — сказал Дюкин.

— Тетя Поля моя в очереди стояла, — сказал Юра. — Там одна тетка рассказывала, что две девочки-близнецы живут. У них одна нога общая. Одна на двоих... На двоих три ноги. Они так сидят, и спят вместе. И болеют... У одной температура поднялась — у другой тоже температура. Только в последнее время они не болеют вместе. Одна заболеет, а другая не болеет. Им девять лет.

— На двоих? — спросил Виталий.

— Нет, почему? Они родились девять лет назад. Каждой по девять лет.

— Чепуха, — сказал Дюкин.

— Каждой по девять лет, значит, им восемнадцать, — воскликнул Морозов.

— А может, у них вообще только одна нога? — сказал Санька.

— Щегловская нога, — сказал Морозов.

— Щегол Юрочка, — кривляясь, сказал Санька, — отдал им свою ногу, они на ней ходят... — Он подавился смехом. — А Щегол вприпрыжку рядом.

— Платочек им поддерживает, — сказал Дмитрий Беглов.

И он против меня! подумал Юра. Над Слоном они не смеялись... И над ним тоже... Над Длинным тоже не смеялись...

— Чего тут смешного! — крикнул он, надрывая горло, смеющиеся лица вокруг сделались ему ненавистными. Дюкин единственный не смеялся; он стоял молча, сухо смотрел на Юру. — Вон Дюк!.. над его чушью никто не смеялся!.. А он чушь порол!.. Чушь! Чушь!.. Басни для маленьких!.. Бассейн с крокодилами!.. Испытывали... пленного... Чушь!..

— Ну, ты! — сказал Морозов.

— Он сейчас раздвоится, — сказал Санька. — И им станет обоим по шесть лет.

Дюкин засмеялся, задрав подбородок. Все смеялись.

Чем серьезнее они слушали прежде басни друг друга, тем более насмешливо воспринимались ими Юрины слова. Он так и отметил это для себя.

Уходя из сарая, он был удручен и подавлен.

— Длинный, не будь дундуком! — крикнул Дюкин.

Бунтарские свернули к себе на улицу. Борис и Азарий остались во дворе у Саньки.

«Даже Косой сумел переиграть меня, подумал Юра, возвыситься надо мной». Кусая губы, он торопливо шел по Просторной. Рядом с ним шли Гофман, Дмитрий и Женя Корин. Молчаливое презрение Косого, когда тот не откликнулся на его добродушный призыв и без единого слова отвернулся от него, показалось ему хуже пощечины.

Он погрузился в себя. Он переживал свое унижение, вспоминая, как он пытался их всех развлечь, а они насмеялись над ним. Он нутром своим понимал, но не способен был еще зафиксировать мысль о том, что прежде их и хуже их он сам насмеялся над собой. Горечь собственной вины давила его, он был зол на весь белый свет, спрашивая себя, за что ему такое несчастье, такое непонимание и обида. Его угрюмый вид побудил Женю и Гофмана заговорить с ним довольно доброжелательно; но он вряд ли обратил внимание на перелом в их отношении к нему: он продолжал, не переставая, думать о своей обиде.

— Щегол! Эй, Щегол! — Виталий остался далеко сзади. Он не спешил. — Я к тебе приду вечером. Поиграем в бильярд. Хорош?..

Юра не ответил ему.

«Когда я его ударил? подумал он об Олеге, вспоминая худенького, бледного мальчика и темный синяк у него под глазом. — Я был в телогрейке. Были сугробы снега... Давно...»

Слово малолетка, сказанное Санькой Длинному, еще раньше, в сарае, проникло в сознание Юры, он почувствовал толчок и вспомнил Олега. И воспоминание давило его в продолжение всего разговора, неудачного и неприятного для него. Наряду с обидой, оно давило его сейчас.

Он вспомнил, Екатерина Алексеевна стоит в трамвае, он стоит под ней, на нижней ступеньке, она задает ему вопрос, разговаривает с ним, а он отворачивается и молчит, куда подевалась его кошмарная болтливость? он молчит, будто замком скреплены его губы, задеревенел язык. Он спрыгивает. Она, удаляясь, смотрит на него.

«Это тоже было давно. На прошлой неделе? Нет, на позапрошлой. Раньше... На первое апреля меня обманули до того. Или после? Конечно, вот дурак! там были каникулы...»

Он вспомнил, как, притихнув, настороженно присматривался к маме и ждал нападения с ее стороны. Нападения руганью. Он ее не боялся. Что она могла ему сделать? Ни избить, ни оставить без еды, без фруктов она не могла. Но ругань ее, ее манера по многу раз повторять одно и то же, укорять, пророчествовать и стыдить — были неприятны ему. Он знал, что все пройдет, и тут же все забудется. Но он не мог выносить ожидания. У него не хватало терпения ждать, когда начнутся ее словесные побои, и его мучила досада. Прошел день, и второй день. Он постарался забыть о нависшей угрозе. Слабое, едва ощутимое беспокойство сверлило и отравляло ему настроение.

Через несколько дней после встречи с Екатериной Алексеевной мама сказала:

— Как тебе не стыдно, Юра? Екатерина Алексеевна хотела с тобой говорить... — Он сжался, приготовясь к тому, что его сейчас будут долго пилить, а там неизвестно, чем кончится, если затрагивались его здоровье и жизнь, родители могли проявить суровость. — Ты так невежливо и нагло даже... отвернулся от нее и не стал с ней разговаривать. Как это можно? Совсем ты потерял совесть?.. Так нельзя вести себя со взрослыми. Я должна краснеть за тебя?

Он вздохнул с облегчением и не смог удержаться от улыбки. Это вызвало взрыв негодования у Софьи Дмитриевны.

Он вбежал в дом, схватил свой портфель. На обед не оставалось уже ни минуты.

— Возьми поешь что-нибудь... Что я маме скажу? — Тетя Поля умоляющими глазами смотрела на него.

— А!.. Не надо, — на ходу сказал Юра.

Беглову и Корину еще надо было бежать до их домов — одному по Просторной, через линию, а другому по Халтуринской, через два квартала. Но зато потом им на столько же ближе оставалось идти до школы.

Он соскочил с крыльца, заталкивая в портфель углом попавшую тетрадь и пытаясь застегнуть ремешок. Он опасливо покосился на соседнее крыльцо, там было пусто.

«Екатерина Алексеевна ничего не рассказала родителям о моем подвиге». Его мысли переключились на школьные дела. Угроза опоздания вытеснила все прочие беспокойства.

дальше >>

________________________________________________________

©  Роман Литван 1989―2001 и 2004

Разрешена перепечатка текстов для некоммерческих целей

и с обязательной ссылкой на автора.

Rambler's
      Top100