Роман Литван. Прекрасный миг вечности

Том 1

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Глава двадцатая

Когда Женя и Дмитрий вышли на улицу, они увидели впереди Щеглова и Гофмана, окруженных шестью гоголевскими. Это были не те, кто стоял на сарае, обстреливая из рогаток двор: те не могли так быстро обежать вокруг квартала.

— Зернов... Видишь? — Дмитрий показал пальцем. — И Солоха твой.

— Он такой же мой, как твой.

— Ну, что, Славец? — спросил Дмитрий. — Отобьемся?

Славец подошел к ним. Женя плохо знал его.

— Пошли обратно к Саньке, — сказал Славец. — Засада... Сейчас Панкрат примчится.

— Струхнул.

— Пошел ты!..

— Ребят бросим?

— Это Щегол, — с презрением произнес Славец.

Дмитрий усмехнулся кривой усмешкой.

— Да хотя бы и Силин...

— Что еще за Силин?

— Из класса — дерьмак... Но своих ребят бросать — последнее дело. Женька?

— Пошли быстрее, пока их шестеро. С налету... Значит, так. Троим бьем в ухо, берем Щегла и Мишку и мотаем обратно сюда.

— Приведем их за собой, нас Балда вместе с ними укокошит, — сказал Славец.

— Ладно, разберемся.

— Пошли, — сказал Женя. — Только ты, Славец, бьешь вот того. — Он показал на Васю Зернова. — Мне Солоху оставьте. Ты, Димка, кого хочешь.

— Они нас заметили, — сказал Дмитрий.

— Ничего. Бежим.

— С налету, — сказал Дмитрий, делая рывок.

Они побежали на гоголевских.

Юра попался в засаду по глупости. Он мог перейти на другую сторону или свернуть на Бунтарскую и пойти вокруг. Но он был в полной растерянности после битвы во дворе у Саньки; ему казалось, вся округа кишит гоголевскими, опасность угрожала отовсюду. Мозги его перестали работать, если он, вместо того, чтобы молча и незаметно пройти мимо, заговорил с Зерновым. И тут они грубой силой заставили его встать в середину их, рядом с Гофманом. Трошкин ухмылялся на заднем плане, не вмешиваясь, будто он это был не он.

— Солоха, кончай, — сказал Юра, понимая, что только в нем их спасение; Вася Зернов с упрямой и тупой злостью подталкивал гоголевских к расправе, он был как чужой. — Ты же меня знаешь. — Юра выругался матом для убедительности.

Трошкин отвел от него глаза.

— Я тебя не знаю и знать не хочу!..

— Выражается, фраер, — сказал один из гоголевских. — На улице выражается.

— Надо наказать, — сказал Вася.

— Наказать... Наказать фраера...

Гофману до появления Юры удавалось потушить страсти; гоголевские почти вовсе потеряли интерес к нему: его сдержанные и спокойные ответы не давали им зацепки.

Острие внимания и злости переместилось на Юру. Он снова был центром внимания, он один.

Он бы рассмеялся, если бы мог смеяться в эту минуту, видя, как Гофман коснулся пальцами губы и оттуда повел пальцы вниз, осторожно приближая их к ссадине на подбордке. Пощупав ее, он опустил руку, и словно желая убедиться, что ссадина на месте, он снова повторил процедуру в той же последовательности.

— Ребята, вам не за что меня бить. Ну, просто взять и избить? — Гоголевские толкали его сзади и сбоку. Гофман, не делая резких движений, стоял и ощупывал ссадину.

Юра подумал, что бить их будут обоих вместе. Его подтолкнули в спину.

— Это нюхал? — Грязный, вонючий кулак приблизился к его лицу.

— Кончайте, гады!.. Чего я вам? — крикнул Юра.

— Га-ды? — сказал гоголевский. — Кто гады?

— Да нет... Я... — Юра смутился. От страха он не знал, что предпринять и что сказать им.

Тот же грязный или другой такой же кулак ударил его по носу. Он не успел заметить, как это случилось. На него посыпались удары. Он не отбивался. Он нагнул голову и закрыл ее руками.

Удары были равномерные, и ни один из них не выделился острой болью. Но страх преувеличивал их силу.

Внезапно он почувствовал, как его тянут за одежду и надевают кепку ему на голову. Ударов больше не было.

— Пошли, Щегол, вставай. Побежали, —произнес Дмитрий Беглов.

— Ты мне ответишь. Ты ответишь, — плаксивым голосом сказал Вася Зернов Славцу; лицо его было в слезах.

Трошкин лежал на земле, всхлипывая. Женя отошел от него; на Зернова он старался не смотреть.

Четверо других гоголевских остановились на углу, куда они бежали, не выдержав натиска. Один из них вытирал кровь с лица. Они молча смотрели на Женю и его приятелей.

Трошкин поднялся с земли. Он посмотрел на Женю и Дмитрия без вызова, робким, испуганным взглядом, и отвернулся. Он направился к своим, не проронив ни слова. Зернов присоединился к нему.

Из-за угла стали показываться другие гоголевские. В короткое время образовалась целая толпа.

— Смываемся, — сказал Славец.

— Погоди.— Ты что, Женька? — сказал Дмитрий. — Они нас изничтожат за этих.

— Нет. Они им и не скажут ничего, — сказал Женя.

— Ну, да?

— Да. Постыдятся.

— Вообще-то, может, ты прав...

— Если б во время драки, тогда да, — сказал Женя. — А сейчас уже поздно. Зернов постыдится сказать, что ему набили нос.

— Вот блатные! — воскликнул Дмитрий. — Я трусливей народа не встречал. Только кучей они храбрые.

— Да, — сказал Гофман. — Один на один никто из них не пойдет.

— Э, Щегол... Не мог отмахнуться... Вон Мишка, хоть и с раной, — усмехаясь, сказал Славец, — не зажался. А ты зажался.

— Пошел ты, сука, к!.. — сказал Юра. У него из носа текла кровь.

Он не умел посмотреть на себя со стороны и объективно оценить впечатление, какое получается, когда он употребляет ругательства. Они приставали к нему, как приклеивались, одно какое-нибудь выражение полгода или год украшало его лексикон, а потом зацеплялось другое; в каждой почти фразе он повторял его и ничего не мог с собою поделать. В присутствии взрослых и девочек срабатывал в нем некий выключатель, и ругательство надежно блокировалось и не сходило с языка; но его беспокоило, что в один прекрасный день он не уследит за собой, и тогда разразится страшный скандал.

— Надо на колонке умыться, — сказал он всем сразу и никому, ожидая от них ответа. — Течет!..

— Иди. Иди, — ехидно сказал Славец. — Как раз рядом с гоголевскими помоешься. Они тебе помогут.

— Пошли на Бунтарскую, — сказал Женя. — Там тоже есть колонка.

— Точно, — обрадованно сказал Юра. Он с благодарностью посмотрел на Женю.

Но тот отстранился от него и, когда они пошли, он выбрал себе место так, чтобы между Юрой и им оказался Дмитрий Беглов. Впрочем, на колонке он помог Юре умыться; он держал рычаг и указывал Юре, где у него запачканные места на лице и на одежде.

Несколько дней спустя Славец сказал Юре злорадно:

— Здорово гоголевские разгромили ваш драный театр. Семен теперь хвост прижмет. Ему прилично досталось.

Юра с удивлением смотрел на него.

— Тебе чего радоваться?

— Что глаза вылупил?.. Выпадут, — ответил Славец. Он рассмеялся и ушел, насвистывая.

— Разве нельзя, — спросил Юра у Семена о Панкрате, — его поймать и отметелить? Чтобы он маму родную забыл?.. Почему его так боятся? Даже Длинный, который ничего не боится... Он что, правда, такой непобедимый? Он может ножом пырнуть?

— Да не в нем дело!.. — сказал Семен. — Этого гаденыша вон... головой вниз в погреб кинуть и оставить, пока не околеет. Пока плесень его не сожрет...

— Тогда почему его?..

— Потому что потому, заканчивается на у.

— Нет, правда, Сема...

— За ним акулы потащатся... Его тронь — там такие акулы. А он мелочь сопливая.

Это слово — акула — впервые было услышано Юрой в таком значении; но он понял смысл, какой вложил в него Семен.

Женя в понедельник дождался Дмитрия, они позвали Бориса, и втроем остановились на углу Лермонтовской и Халтуринской. К ним присоединился Дюкин. Тогда они направились в школу.

Женя споткнулся на правую ногу о корень дерева, и когда, посмотрев на него, поднял глаза, увидел старуху с пустым ведром, пересекающую им путь. Он с досадой подумал, теперь несчастье произойдет обязательно: обе приметы совпали. «Нужно зацепиться левой ногой... Но нет. Это ничего не изменит. Это будет нарочно и будет не в счет...»

Переходя Гоголевскую, они незаметно огляделись вокруг. Никого не было видно.

В классе, встретясь с Женей, Трошкин первый с ним поздоровался. Женя ответил ему, сохраняя серьезное выражение на лице и весело усмехаясь в душе.

До лета единственным важным событием были экзамены. Гоголевские притихли, они словно бы смирились и не помышляли более о новом нападении. Однажды, купаясь на пруду, Женя видел небольшую компанию гоголевских, но те только посмотрели и ничего не сказали, и не сделали. Женю с приятелями и гоголевских разделяло буквально несколько метров; гоголевские резались в карты, а они загорали.

Экзамены потребовали затраты определенного труда и канули в прошлое. Они уже не были в новинку, как в четвертом классе. Женя отнесся к ним спокойно.

Театр во дворе у Саньки после разгрома был прикрыт. Хозяева не разрешили возобновить его. Театральная компания переместилась к Борису. У него помещение было не такое привольное; но в маленькой сараюшке было место для зрителей и для актеров. Взрослые ребята планировали в будущем нарастить стены, приподнять вверх крышу и сделать пристройку, на полтора-два метра увеличив длину зала. Малыши лермонтовские ходили в театр зрителями, от них не было отбоя; и прежние зрители с Просторной и Крайней тоже пришли во двор Бориса следом за театром. Евгений Ильич, который хотел зайти и посмотреть, был взят Семеном и Борисом за ветхие одежды его и выброшен враскачку за ворота. Валюня просил за него, они были родственники и жили в одном доме; но его просьбу не услышали.

Клоп сам не пожелал проявить любопытство. Он имел право находиться в своем дворе; но когда театралы собирались, он уходил, не удостаивая их взглядом. Все знали, что он направляется к гоголевским. У Бориса с ним возникали стычки, не ограничивающиеся одними только словами. Клоп грозился зарезать старшего брата. Иногда Борис появлялся среди приятелей со следами побоев на лице, и их происхождение оставалось загадкой: столкновения с Клопом не могли иметь такие последствия для Бориса Ермакова.

Женя каждый раз хотел спросить Длинного, и что-то удерживало его. Длинный после своих неведомых сражений был особенно хмурый и неприступный.

Щеглов, по контрасту с Борисом, был слишком болтлив. Женя мог бы сдружиться с ним: он был добрый и неглупый. Но часто вел он себя по-глупому. Его незлобивость и вместе с тем капризная и прилипчивая откровенность не нравились Жене. «Этакий одуванчик, порхающий птенчик», подумал он однажды.

Юра чувствовал отношение к себе со стороны Жени. Это было ему обидно. Женя притягивал его. Обиды его не хватало больше, чем на полдня: он вновь возвращался к Жене и навязывал ему свое общество.

Весь июнь они провели на улице. Были игры в колдунчики, в разрывные цепи. В разрывных цепях участвовали девочки. С ними также играли в ручеек; это было ново и необычно — стоять, держась за руки: девчоночья рука была мягкая, нежная, прикосновение к ней вызывало особенное какое-то чувство. Юра, как более начитанный, рассказывал мальчикам о чертах женского характера.

— Женщина — друг человека, — сказал Виталий. Всем очень понравилось.

Женя продолжал посещать тренировки на «Сталинце». На Просторной устроили волейбольную площадку. Семен, Леня Смирнов и Батя брали его в свою команду. Сухими и теплыми вечерами играли через сетку; мяч совсем становился невидимым, когда прекращали игру.

— Титов, пойдем ко мне во двор!.. Я тебе что-то покажу!.. — Юра прибежал к нему утром. Накануне играли во дворе у Виталия в садовники — я садовником родился, не на шутку рассердился... — и Юра привязался к Таньке, рыжей и веснушчатой, его останавливали, но он грубо и зло продолжал приставать к ней. Славец ударил его по лицу. Юра бросился на Славца; они подрались. Никто не мешал их драке. Кончилось тем, что Юра заплакал. — Пойдем скорей, не пожалеешь!..

У Жени было недовольное лицо, и это охладило восторженность Юры. Он совершенно забыл о вчерашнем конфузе своем, а тут вдруг вспомнил и приписал ему причину сдержанной встречи.

Женя в одиночестве был занят тем, что стоял перед зеркалом и вглядывался в свое изображение, изучая себя в фас, в профиль и пытаясь заглянуть на себя сзади. Результаты разглядывания, в основном, удовлетворили его, но некоторые детали внешности пробудили в нем вопросы и сомнения, которые он запомнил, чтобы позднее возвратиться к ним. Он отступил от зеркала назад и вправо и перестал видеть себя; в зеркале появился угол комнаты возле окна и половина бабушкиной кровати. Ему захотелось узнать, что делает его изображение, когда он видит его. Когда он смотрел на него, оно делало то же, что и он сам. Он медленно приблизил лицо к краю зеркала; оно было пусто, лишь предметы в комнате отражались в нем. Внезапно он увидел свою голову и настороженное лицо свое. Нет, так не получится, подумал он. Как бы это так сделать? Ему также интересно было узнать, что происходит с неживыми вещами в его отсутствие, вне поля его наблюдения, за его спиной. Приход Юры смутил его.

Во дворе Юра показал ему две ямы, тщательно замаскированные. Они заросли травой. Переплетения корней малины и колючий куст крыжовника над одной ямой делал трудным доступ к ней. Другая яма была прикрыта давнишними досками, а сверху на доски был насыпан слой земли, так что обнаружить ее было непросто.

— Я хотел вишню посадить. Стал копать... Видел? — восторженно и гордо спросил Юра.

— Зачем эти ямы?

— Не знаю. Может, клад. От старых хозяев осталось. Как ты думаешь, Титов?

— Кто ж его знает. Поглядим. Лопату давай.

— А здесь доски. Прямо как жилье чье-нибудь... Может, там нора вовсе, а не яма? Нора в Америку.

Женя хмыкнул. Он раздвинул корни малины, сунул вниз лопату и постучал ею о дно. Яма была глубиной около метра.

— Яма как яма. Шалаш можно устроить.

— Сила.

— Землянка. Над ней шалаш, — сказал Женя. — На свалке можно найти старые обручи от бочки.

— А вдруг там подземный ход? — спросил Юра, показывая на вторую яму. — Подземелье... и там Гитлер прячется. Его по всему свету ищут. А он там сидит... Ты контуженую старуху в Сокольниках видел?

— Она тут при чем? — На повороте трамвая перед метро, на углу, целыми днями сидела на земле старая седая женщина. Может быть, она и не очень старая была. Волосы ее были совершенно белые, как мел. Она дергалась головой, плечами и всем своим туловищем. Ее всю корежило в неудержимом тике. Перед ней стояла металлическая мисочка для милостыни...

— Да ты что! — Юра замахал руками. — Не понимаешь?.. Он прячется в подземелье. А она его агент. Вынюхивает... Его-то всякий узнает, какую бы пластическую операцию ни сделал... А она спокойно сидит и слушает, чего делается. И ему сообщает.

Женя растерянно посмотрел на Юру. После секундного раздумья он засмеялся.

— Через край переливаешь, Щегол.

— Как хочешь, — сказал Юра. — Только страшновато немного.

Женя нахмурился бесстрашно.

Они подцепили лопатой доски над второй ямой. На них повеяло характерным запахом.

Это была заброшенная выгребная яма.

— Вот так клад, — сказал Женя.

В начале июля он уехал в пионерский лагерь.

дальше >>

________________________________________________________

©  Роман Литван 1989―2001 и 2004

Разрешена перепечатка текстов для некоммерческих целей

и с обязательной ссылкой на автора.

Rambler's
      Top100