Роман Литван. Прекрасный миг вечности

Том 1

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Глава двадцать первая

Любовь Сергеевна вошла к Зинаиде, не сказав слов приветствия, прошла в комнату и остановилась над матерью. Бабушка София лежала в постели. Зинаида быстрым движением взяла со стола распечатанный конверт и положила к себе в карман халата.

— Допрыгалась? — сказала Любовь Сергеевна. — Бескультурье!.. Невежество!.. Дом свой отдала дочери, которой в голодный год хлеба кусок жалко пожертвовать. Лучше свиньям выбросить!.. Теперь здоровье потеряла... А здоровье не вернешь. Это самое драгоценное, что есть у человека. Здоровье... Дом — пусть подавятся, в конце концов!.. Оно им и вышло не на пользу, как мы видим. Толя ее пьет, кутит, бегает за юбками. Он, подлец, наделал мне с зубами такое, что я мучаюсь с тех пор, с самой свадьбы у Матвея... Ты же знаешь, на свадьбе я хотела его задержать. Он меня бить хотел. А он рукой вот так вот дернул... зубы расшатались, и с того самого дня я не знаю покоя.

— Тысячу раз слышали уже, — сказала бабушка. — Ты бы здоровалась, когда входишь, сначала.

— А Матвей... Ты ведь знаешь, как у него с женой. Тебе известно?

— С места в карьер... С порога говорить начинаешь...

— Я говорю о Матвее! — вскрикнула Любовь Сергеевна. — Бестолковость какая... Даже выслушать спокойно не может... Ты же упрямая, с тобой говорить нельзя. Упрямого могила исправит, как горбатого... Хорошо тебе здесь, в этой тесной комнатушке? Очень хорошо!.. А они втроем в громадном доме живут, который принадлежал моему отцу и твой был по праву, пока ты, по глупости своей, сама не отдала этой негодяйке, этой Лиде. А я тебя предупреждала. Я специально приехала... Надо было, чтобы Матвей вмешался. Он мужчина. Он — брат... Но ему некогда, видите ли. Министр!.. Я на этого Толю не так даже сердита, как на дочь твою. Это такой подлейший человек... Чего с него взять, если она родную мать могла?..

— Та хватит тебе, — сказала бабушка. — Перемени пластинку. А то я помру сию же минуту... Приятные разговоры у тебя...

— Я ее больше видеть никогда не хочу! Нет ее!.. Она для меня не существует!.. У Матвея дома тоже такие дела, что этого следовало ждать. На голове у него ходят. Я его встретила на днях. Случайно. Разве он, такая шишка, найдет время, чтобы навестить сестру? Что ты?.. Он мне жаловался. Кровь из него сочится по каплям, не пот, а кровь!.. Чтобы мне быть такой счастливой, как он, чуть не плача, жаловался мне. У него такое... Такое!.. Когда это было раньше, чтобы Матвей делился со мной о своих делах? Такой всегда замкнутый, нелюдимый... Кто о совести забывает, тому не бывает счастья. Я в Бога не верю, я врач. Но есть закон мировой, есть! Не может не быть!..

— Та хватит тебе. Хватит.

— Короче говоря... Короче говоря, я как медицинский работник имею контакты с докторами, с умными и знающими людьми... Я консультировалась насчет тебя. В твоем возрасте еще рано думать о смерти. У тебя еще два года назад здоровья было — на всех нас могло хватить. Ты его растратила, когда дом весь на себе тащила, о внуках заботилась, потом потеряла этот дом... Внуки растут, и пусть растут. Они к тебе на могилу придут?.. Подумай немного о себе. Пора уже. Если совсем еще не поздно. От детей тебе счастья нет. Матвею, тому только до себя. О Лиде разговор конченый. Конченый разговор... Надя далеко, у нее, может быть, все в порядке, но тебе-то что за радость?.. Зина, твоя любимица?.. Она осталась одинокая, и ты из-за нее только расстраиваешься.

— Ох, какая ж ты все-таки дура, — сказала бабушка.

— Мама, не обращай внимания. Я ее, — сказала Зинаида, — просто не слушаю.

— Своим умом хотите жить? Живите!.. Живите дальше!.. Нормальные люди видят свет, общаются, учатся... Вы ничего знать не хотите. Я тебя предупреждаю!.. — Любовь Сергеевна ткнула пальцем в Зинаиду. — Угробишь мать — это будет на твоей совести. Ноги моей у тебя не будет!.. Я им предлагаю самый лучший совет... Самых лучших врачей и лекарства... Они слушать меня не хотят!.. Не слушайте! Не слушайте!.. Вы как жили бескультурные и невежественные, такими и помрете!..

— Не дал Бог здоровья — не даст и лекарь, — сказала бабушка.

— Это дикость!.. Так только дикари рассуждают... Только где-нибудь в Африке сейчас так рассуждают.

— Ко мне как раз сейчас врач должна прийти. Так ты хоть утихомирься. Чтобы хоть она тебя не узнала. Прошу тебя... Молчи и не встревай с нею в разговоры. Стыдно... Пожалей меня.

— Если не хочешь, я рта не открою. Я могу взять и уйти... Вот мне интересно будет послушать, какой у вас здесь врач. И что она о тебе скажет.

— Лучше бы ты, правда, ушла, — сказала Зинаида.

Любовь Сергеевна отвернулась к окну и не услышала ее.

Ефим, ее муж, отдуваясь от жары, топоча, взошел на крыльцо и появился в комнате.

— Где тебя носит! — сказала Любовь Сергеевна. — Я уже полчаса как здесь, а тебе по всем подворотням наведаться нужно.

— Здравствуйте, — выдавил он хрипловатым голосом, опустился на скрипучий стул и огляделся вокруг жадными глазами.

— Здравствуйте, — сказала Зинаида.

— Здравствуйте, — сказала бабушка София, садясь на постели. — Люба, подай мне халат.

Зинаида собрала посуду на столе и вышла с нею на террасу. Возвратясь, она вытерла стол тряпкой и тоже отнесла ее на террасу и вернулась с веником.

Любовь Сергеевна, вытаращивая глаза и утрируя выражение, какое было на лице у Ефима, сказала ему:

— Смотришь!.. Чего бы сожрать? Сожрать! Жратва!.. Только что я тебя накормила, как полк солдат, а тебе мало... О! все, что угодно он отдаст за жратву!.. За что мне срамота такая? Стыдно с ним пойти к кому-либо. В прошлую субботу были у Наташи. Я принесла пирог покупной. Он как пристроился к нему и чуть не целиком его съел в одиночку... У тебя будет диабет от пережорства. У всех, кто не сдержан на еду, на жирную пищу, на сладкую, — все кончают диабетом. И ты попомни мое слово, если ты не возьмешь себя в руки...

Зинаида подметала пол.

— Ты не расстраивайся раньше времени, Зина. — Бабушка сочувственно смотрела на младшую дочь, у которой появилась привычка в последние месяцы задумываться, ничего не видя и не слыша вокруг себя. Она не замечала времени. Она могла остановиться с тарелкой в руках и на десять, на пятнадцать минут застыть в глубокой задумчивости. — Мотя обещал все сделать — сделает. У него есть нехорошие манеры; но вруном он никогда не был. Он очень родственный, Зина... Он бы не обещал, если бы у него было сомнение.

— Куда уж раньше? — сказала Зинаида. — Не о чем говорить. Ты, главное, не тревожься. Всю весну и все лето... второй раз болеешь.

— Пора и честь знать, — сказала бабушка. — Конец когда-то должен быть?

— Вот полюбуйся на нее! — сказала Любовь Сергеевна. — Когда ума нет!.. Считай: калека... Когда ума нет, это хуже любой болезни. В шестьдесят пять лет она уже себя хоронит.

— Не годами жизнь считается, а пережитым.

— Питаться надо правильно. У тебя же астения... У нее астения!.. Ты знаешь, отчего бывает астения? От плохого питания. У меня на работе есть одна врач, она почти заведует отделением... рентгенодиагностическим... Там сейчас нет заведующего, она исполняет его обязанности. Ей шестьдесят два года, она твой ровесник. Она и не думает о пенсии. А у тебя склероз, отложение солей, от этого и твоя отечность, и боли в сердце, и все остальное. Бескультурье!.. Надо лечить! Надо питаться! А не пихать все во внуков. Хватит! напихала. Во всех нас, во всех пихала, можно и самой немного... Где моя сумка? Куда я дела мою сумку? Я принесла... Тебе. Тебе. Только тебе... Где сумка?.. У тебя астеническое обострение. Авитаминоз. Надо лечить.

— Ты все знаешь.

— Да. Астения...

— В старости могила лечит.

— Не хочу говорить с тобой! Дикость!.. Как ты только ее выносишь! — крикнула она Зинаиде. — Особенные нервы нужно иметь. Вот!.. Дубина!.. Ты же сел на мою сумку!..

— Да я не сел на нее.

— Ты все помнешь!..

— Она стояла за мной.

— Я ищу сумку!.. Он на ней сидит и молчит!.. Ну, видали где-нибудь такое!.. — Любовь Сергеевна выдернула сумку и замахнулась ею на мужа. Он прикрыл голову рукой.

Зинаида поставила перед ним глубокую тарелку с гречневой кашей и положила начатую буханку черного хлеба. Ефим набрал столовой ложкой топленого масла из банки и перемешал его с кашей. Он с жадностью набросился на еду, набирая в рот кашу и откусывая хлеб. Когда он вычистил тарелку, он отрезал кусок хлеба, намазал его маслом и съел его на закуску.

— Ты будешь есть? — спросила Зинаида.

— Нет! — Любовь Сергеевна с брезгливой гримасой посмотрела на Ефима.

— Чаю будете?— Давайте, — сказал Ефим. — Варенья не осталось какого ни то?

— Дай ему повидла сливового, — сказала бабушка.

— Ему все равно, — сказала Любовь Сергеевна. — Он, как свинья, сожрет все, что найдется. — Она отвернулась, чтобы не видеть его, и начала обряд доставания из сумки продуктов.

Обряд этот был знаком всем тем, кто имел с нею дело и кто бывал облагодетельствован ею. Она погружала руку свою в сумку и, забывая ее там, говорила длинное вступление, часто вовсе не относящееся к даримому предмету. Она могла говорить долго, это всем было известно, и поскольку внимание общества на какое-то время становилось ее беспомощным вассалом, это был ее коронный номер. Потом, когда она все-таки доставала, предположим, банку паюсной икры, как на этот раз, — прежде чем передать банку Зинаиде, она держала ее в цепкой руке, натянуто улыбалась и давала подробный совет, как надо есть икру, с чем ее надо есть, как ее хранить.

— Ужас. Ужас, — говорили о ней родственники. — Не надо ее подарков, и не надо ее самой.

У бабушки сделалось головокружение, и она легла головой на подушку и попыталась расслабить руки и ноги и не слушать дотошные разглагольствования.

Зинаида ушла на террасу.

Один Ефим пил из большой кружки дымящийся чай, ел варенье и бесстрастно смотрел перед собой сквозь узенькие щелочки заплывших глаз.

— Хватит. Хватит, — простонала бабушка.

— Одним словом, — раздраженно сказала Любовь Сергеевна, — не с кем разговаривать. Не с кем!.. На. На. Забирай. Где ты там?.. А это я случайно, в городе, встретила... Короче говоря, это Жене тенниска. А это Миле шапочка на зиму будет. — У нее появилось было на лице выражение довольства и одержимости, она готова была снова пуститься в длинные рассуждения; но отвращение к ней бабушки и Зинаиды не укрылось от нее. У нее пропала охота делиться с ними. Лицо ее замкнулось. Но она все-таки не удержалась и сказала: — Иду я мимо Военторга, знаете, на Калининском проспекте?.. Я уже почти прошла мимо. И вдруг, вижу, на улице, прямо на троттуа-аре... — Она так и сказала по-аристократически: троттуа-аре. — ... стол, на столе груда, целая груда! рубашек. Натуральный шелк. Я думаю: дай, я все-таки спрошу, может быть, на моего откормленного дубину найдется размер. Ну, на него, конечно...

В входную дверь постучали. Незнакомый женский голос заговорил с Зинаидой, и через несколько секунд врач вошла в комнату.

дальше >>

________________________________________________________

©  Роман Литван 1989―2001 и 2004

Разрешена перепечатка текстов для некоммерческих целей

и с обязательной ссылкой на автора.

Rambler's
      Top100