Роман Литван. Прекрасный миг вечности

Том 1

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Глава двадцать вторая

Первое время Любовь Сергеевна держала себя с незнакомым человеком под контролем, она была сдержанная и спокойная. Впрочем, она тут же сообщила, что она тоже врач.

— Врач-бактериолог, — добавила она. Ее искренняя натура не терпела никакой недомолвки. — Но я разбираюсь в медицине достаточно хорошо. Надеюсь, вы согласитесь со мной, что бактериолог — это такая же специальность, как терапевт или хирург; в этом нет ничего зазорного. Почему я должна скрывать, что я врач-бактериолог? Я закончила институт. Вы какой институт закончили?

— Ростовский.

Бабушка подавала ей знаки, чтобы она умолкла. Зинаида потянула ее за рукав; Любовь Сергеевна высвободилась от нее.

— О, — улыбнулась она. — А я закончила Первый медицинский. Московский. Мне читали лекции самые наши знаменитости, еще перед войной. Это, во-первых...

— Люба, не мешай, — сказала Зинаида.

— Уйди из комнаты, — сказала бабушка. — Ты мешаешь.

— Ты не даешь мне слова сказать. Я как-нибудь, — сказала Любовь Сергеевна Зинаиде, — больше тебя разбираюсь в медицине.

Врач посмотрела на нее и с безразличным видом перевела глаза на прибор, которым она проверяла давление; во взгляде ее промелькнул огонек понимания.

— У вас сегодня нормальное давление, — сказала она. — Оно даже пониженное для пожилого возраста... Это нехорошо, что давление меняется с повышенного на пониженное. По мне, уж лучше гипертония, чем гипотония... Покой. Исключить волнения... тревоги...

— Почему у нее отечность? — спросила Зинаида. — Что-нибудь с мочой?

— Анализ мочи хороший.

— Хороший? — успокаиваясь, спросила Зинаида.

— Да.

— Значит, можно полагать... — сказала Любовь Сергеевна.

— Погоди. Помолчи, — сказала Зинаида.

— ...что с почками благополучно? Но если почки в норме, а отечность имеет место, значит... Значит, в чем-то другом причина?

— Причин может быть множество, — сказала врач, укладывая инструменты. — И сердце может быть. Склеротические явления... Мне кажется, я наблюдаю здесь нервную усталость. Астения...

— Ага! Что я говорила вам?.. Я им говорила об астении, они слушать меня не хотят. Но вы разумный человек, вы — не они, скажите: это связано с авитаминозом, с недостаточным питанием?

— Что же вы хотите? все-таки возраст... Наверное, мы мало едим овощей и фруктов. Молока надо побольше, другие молочные продукты...

— Что принимать от сердца? — спросила Зинаида. — Валерьянку. А еще?..

— Валерьянки много можно не пить. Она как успокаивающее. А вообще, если будет затруднение в дыхании и сердцебиение, таблетку нитроглицерина под язык... Нельзя волноваться. В этом возрасте, когда и давление скачет, и, возможно, атеросклероз...

— Пора на тот свет, — сказала бабушка, улыбаясь.

— Нет. Отчего же? — вяло произнесла врач. — Мы еще поживем. Нам еще рано о том свете думать.

— Ну, вы видите, какая дикость! Вы видите, с кем здесь приходится иметь дело! Я вас прошу... Поскольку это люди безграмотные и ничего в медицине не понимают... и не только в медицине... Проявите к ним внимание. Я в долгу не останусь. Я, слава Богу, человек состоятельный. Я одинокая, у меня детей нет... Нет, муж есть; но это такой муж!.. Кстати, они мне его и наделили. Одним словом, я умею делать людям добро. Вы понимаете?.. Вы понимаете, о чем я говорю?

— Хорошо. Я постараюсь... что в моих силах... И что будет возможно...

— Спасибо! Спасибо вам огромное! Я живу почти в центре, у них мне довольно трудно появляться каждый день. За ними нужен присмотр, они дикари! Форменные дикари!.. Вы сами все слышали! Короче говоря, я могу устроить ее почти в кремлевскую больницу. У меня есть связи. Там такой уход, вы сами понимаете... Там ее поставят на ноги. Ей нужно питание. Кстати, вам известно, что это моя мать? Но это ничего не значит, я не такая. Я современный человек... Как вы думаете, паюсная икра — вот эта — ей не повредит? Она ей будет полезна?

— Конечно. Ей нужно...

— Питание. Молодец! Умница! Я в вас сразу влюбилась. Вы — разумный человек. С вами можно разговаривать, вы — нормальная... Конечно, питание. Как же без питания, если астения? Я обязательно... Обязательно... Я в долгу не останусь. Я умею платить за добро. Вот вы увидите. Навещайте ее почаще. И, главное, — с аристократическими, великосветскими интонациями сказала Любовь Сергеевна, — помогите мне ее хоть немного перевоспитать в нормального человека. Хотя она такая упрямая, что надежды мало. У нее дикарские, пещерные взгляды на жизнь. Она, знаете, привыкла все для других. Я тоже такая. Но я умею и за собой следить. Я питаюсь рационально. Я, видите, и за внешним видом слежу. Я врач... А они безграмотные бабы.

— Ну, все, — сказала бабушка. — Договорились до точки. Отпусти человека. Что ты, как банный лист...

— Вот! Вот!.. Вы видите? Вот только такими словечками ты умеешь выражаться. Ничего умного от тебя не дождешься!..

— Я рада, что ты такая умная выросла.

— Короче говоря, вы все видели. Вам все ясно. Все ясно?

— Хорошо, — усмехаясь, сказала врач. — До свидания. Поправляйтесь.

— Пойдемте я вас провожу, — сказала Любовь Сергеевна.

— Теперь останься, — сказала бабушка. — Останься, не ходи. Ты не все еще наговорила?

— Нет!.. Теперь я именно пойду!..

— А чтоб тебя. Делай, что хочешь. Мне все равно. Тебя и маленькую нельзя было ни вразумить, ни заставить.

— Плюнь на нее, — сказала Зинаида.

— Стыдно.

— Люба есть Люба.

— Неудачно получилось, что и она, и врач.

— Был момент, когда я хотела ее выгнать. Или стукнуть чугуном по голове.

— Оставь ее, — сказала бабушка. — Пусть провалится. Не хватало еще тебе с нею связаться... Ты раньше всегда как-то могла быть терпеливая... Ох-хо-хо... Подкачала я тебя с моей болезнью... Стыдно. Но, с другой стороны, она добрая. Дай мне сюда; Милочке будет теплая шапочка... А банку мы спрячем и откроем в сентябре, когда дети будут дома.

— Нет. Эту икру съешь ты. Тебе надо поправляться. Им не надо. А тебе надо.

— Они любят икру... Они, наверное, ее вкуса не помнят.

— Лежи. Отдыхай.

— Сколько можно лежать? Надоело лежать. Ноги ходить разучатся. Зина...

— Что?

— Я все думаю о тебе.

— Не надо обо мне думать, — сухо сказала Зинаида.

— Тебе только тридцать три. Ты молодая...

— Ничего, не пропаду. Ты должна сейчас о себе подумать, — тем же тоном сказала Зинаида. — Ты должна поправиться. Не думай ни о чем.

— Оно само думается.

— Люба в этом отношении права.

Бабушка рассмеялась тихим, веселым смехом.

— Ты представь, какое расстройство для нее: ей трудно появляться каждый день здесь... При всем при том, я тебе должна сказать, ее очень жалко.

— Я вспомнила, — сказала Зинаида, — как она прибежала ко мне в Томилино вся в слезах. Доктор ей сказал, что у нее не будет детей. Она так убивалась. Такая была истерика...

— Ох-хо-хо... Горе мое. Сколько в ней упорства. Сама собой выучилась, никто ей не помогал. А счастья нет у человека.

— А чем ей можно помочь?

— Ничем не поможешь, — сказала бабушка. — Все у нее есть — ума нет, хоть она и врач... Ты Шуру давно не видела?

— Бывает иногда на улице.

— Возле нашей калитки?

— Нет... Просто на улице.

— Зина, я хочу тебя попросить, когда ты ее увидишь, скажи мне. Я как ни выйду — ее нет. Я ухожу. А она тут может подойти. Хорошо?

— Хорошо.

— Ну, хорошо, — сказала бабушка. — Я надеюсь на Мотю. Ты неправа, что сердишься на него.

— Я не сержусь. Просто он, как говорит Люба, плевать на всех хотел.

— Только не на нас.

— Не знаю. Кругом всем на все плевать.

— Вот увидишь... Ты не должна на него сердиться. Он брат. Он один брат... День за днем, знаешь, как оно — время — клин вбивает? Нельзя брата отталкивать. Один он у тебя. Он поможет обязательно. Я ему верю. Я боюсь за тебя. Ты не должна...

— Ладно, — сказала Зинаида. — Не будем об этом больше. Я только хочу тебе сказать: что бы ни случилось, я буду ждать Илью.

— А если жизнь пройдет?

— Ну, пусть пройдет.

— А пока ты одна. И такая молодая.

— Как я не люблю, когда ты меня оплакиваешь!.. Переживаешь из-за меня!..

— Я за многое чего переживаю.

— Ладно, мама. Хватит.

— Ну, ладно. Пусть будет ладно... Скажи мне, какой тебе интерес возиться со старухой? Тебе нужен спутник жизни.

— Он у меня есть.

— Илья?

— Да! Илья!..

— Пройдет жизнь, ты не успеешь оглянуться.

— К чему ты это говоришь?

— Так... Сама не знаю. Чтоб ты знала, наверное.

— Ты что, предлагаешь мне, чтобы я с ним развелась и... искала нового мужа?

— Вы и не были расписаны.

— Неважно!.. Это ты сама так надумала? Тебя Матвей подучил?

— А я ничего и не надумала. Я рассуждаю с тобой. Жизнь у тебя одна. Надо жить полной жизнью.

— Сегодня для меня жить, значит, ждать. Ты не знаешь, какой он человек...

— Я знаю. Но его нет.

— Как нет? Вот письмо пришло.

— Письмо непонятное, — сказала бабушка.

— Саша и он — это одно и то же. После того, как Илюшу забрали, я перестала мучиться. Я поняла, что я не изменница, а это так и надо было у меня с ним, чтобы он был моим мужем. Я тебе не говорила. Мне все время было как-то неудобно перед детьми... перед тобой. Я думала о Саше.

— Ты хорошая женщина, Зина. Мне просто жалко, что проходит у тебя жизнь.

— Да не проходит ничего!.. А если проходит — пусть проходит! Мы с тобой на свободе, едим, в тепле. В своей постели. А он... Неужели ты не понимаешь? Я не могу забыть ни на секунду.

— Я понимаю. Я тоже не могу забыть.

— То ты понимаешь. А то ты говоришь, что надо жить полной жизнью.

— Ты мне дочь.

— А значит, он тебе сын. Если хочешь знать, он в тысячу раз лучше нашего Матвея.

— Матвей мой родной сын.

— Ну, и что?

— Я не знаю, Зина. Ты делай, как сама считаешь нужным... Это такой важный вопрос, до тебя касающийся, что я не хочу вмешиваться.

— Вот за это спасибо. А то уж я подумала, тебя Любой подменили... что это я с Любой разговариваю. Мама, ты не расстраивайся. Все будет хорошо.

— Будет ли оно когда-нибудь у нас — хорошо?

— Будет.

— Люба — дура-дура, а умные вещи иногда говорит... Ты и Женя с Милочкой мне ближе всех остальных. Я хочу, чтоб вы счастливы были. Чтоб ты счастлива была, Зина.

— А я хочу, чтоб ты была здорова.

— Как корова, — добавила бабушка.

— Вот и хорошо. Ты ж сама говоришь, что Мотя поможет.

— Трудно в этом деле помочь. Если б он царь был. А он, подумаешь, шишка на ровном месте. Самому как бы не слететь. Ты его пойми, Зина. Он на виду. И одновременно не такая большая у него власть. Трудно... Кто туда попадает, оттуда не возвращаются. Это уж прямо, как с того света.

Зинаида отвернулась, наклонив голову. Она села на Женин, бывший дедушкин, диван, положила на колени шитье и взяла иголку с ниткой.

Бабушка лежала, утопая головой в подушке. Глаза ее были закрыты. По временам ее губы шевелились, и легкая судорога проходила у нее по лицу.

В комнате была тишина.

Было слышно, как скрипит ступенька крыльца под тяжестью сидящего на ней Ефима. Он дышал воздухом после вкусной еды.

— Мама, — сказала Зинаида. — Я хочу тебя попросить, чтобы ты поняла меня. И если ты действительно думаешь иногда обо мне, чтобы ты не делала больно мне и себе. То, что я сейчас одна, это мне очень больно... Но так надо. И выхода нет. Только ждать. Мне больно, что ты переживаешь из-за этого. Я не хочу, чтобы ты переживала. Если я буду знать, что ты спокойно к этому относишься и что ты вместе со мной, так же думаешь, — половина тяжести с меня спадет. А то так получается, что мы как будто враги с тобой, друг друга перебарываем и хитрим, и... принуждаем друг друга. Не надо это. Не надо об этом и говорить больше. Прости меня, что я взрываюсь иногда. Прости, — Зинаида пересела к бабушке на кровать и погладила ее по волосам, а потом погладила ее руку и сжала ей пальцы. — Не надо об этом. Выкинь из головы. Не думай ни о чем плохом. Тебе надо поправляться. Я же не переживаю оттого, что ты не хочешь выйти замуж. Я не пристаю к тебе, — сказала Зинаида шутливо. — А почему я должна что-то делать против своей воли?

— Глупышка.

— И потом, Милочки и Жени вполне мне хватает для счастья. У нас большая семья.

— Им нужны игрушки, — сказала бабушка. — Им хочется и полакомиться, а я не могу им это предоставить сполна.

— Ничего, мама. Вот это как раз пустяки. Здоровее вырастут. Все, что им нужно для роста, они получают.

— Но ты от себя отрываешь.

— Я уже выросла. Вот ты у меня совсем как маленькая, это правда.

— Ты хорошая, Зина.

— А зачем так уныло! Опять уныло!

— Радоваться нет настроения.

— Отчего у тебя нет настроения? — со злостью спросила Зинаида и поднялась с кровати.

— Не знаю. Что-то плоховато мне сегодня.

— Плоховато? Опять кружится голова, мама? Или сердце? — Она мгновенно сбавила тон и внимательно посмотрела на бабушку Софию. — Что с тобой, мама?

— Да так что-то... Плохо дышится.

— А я подумала, что у тебя плохое настроение, потому что опять ты переживаешь из-за меня. Ох, я совсем стала ненормальная. Ну, ничего, ничего. Я возьму себя в руки. Говори, что хочешь, мама. Делай, что хочешь. Не обращай на меня внимания, пожалуйста. Я больше никогда не рассержусь на тебя.

Она отошла к дивану и снова села за шитье, шепча губами: «Я никогда не рассержусь... Я плохая... Я никогда не рассержусь...»

— Что ты там бормочешь? — спросила бабушка. — Как старая бабка? Я сейчас встану и пойду напьюсь.

— Лежи. Я принесу тебе. Компота?

— Нет. Дай мне просто воды.

— А может, чаю?

— Не хочу. Воды.

«Здравствуйте, дорогие мои. Трясет пол вагона, поэтому корявые буквы. Извините. Здесь мы все корявые. Это такая уж история. Не знаю, попадет к вам письмо или нет. Ничего не знаю. Куда оно попадет, не знаю. Поэтому обращаюсь к вам всем, но ни к кому в отдельности. Домой писать не имею права, понимаете? Передайте им от меня привет. Маме, сестре. Большому великану, который напротив, огромный привет. Он самый умный человек. Он сто лет назад правильно учил. Сто лет. Сегодня — это сегодня. Желаю ему, пусть живет, он должен жить. Он честный и умный. Это редко. Подлость часто. Низость часто. Жестокость, тупость часто. Справедливость редко. Бред, сплошной бред. Это сон, от которого нет пробуждения. Нет и не будет. Никогда не будет. Только конец избавит. Когда? Как? Никто не может знать. Я не знаю. Урки, тем не надо знать, они не хотят знать. Они жрут и спят. А я хочу знать. Но не знаю. НИЧЕГО. Никому не доверяйте. Вот истина жизни. НИКОМУ. Но это значит смерть. Нет. Тот самый конец задолго до конца, это хуже смерти. Каждый решает для себя сам. Равнодушие — подлость. Толстой не имел понятия, что такое подлость. Мы вегетарианцы поневоле. По своей воле — это пустяк, ничего не может быть легче. Пусть попробовал бы поневоле. Или подлость, или конец, середины нет. НЕТ. Вот какие чудеса. Это не сказки Андерсена. Это не сказки Гофмана. 58. 58. 58. Ясно? Братья Гримм сдохнут от зависти, когда узнают. Человек привыкает ко всему, кроме собственной боли. К чужой боли привыкнуть пустяк. Для всех. Для многих, вернее. Но не для меня. Ясно? Если не будет конца другим способом, он наступит для меня от этого. Не могу видеть. Не могу слышать. З, забудь меня. Прости. Меня нет. Не говори маме. Только привет ей. А сама забудь. Будь счастлива. Я любил тебя всем сердцем. Ты лучшая женщина на земле. Не было. Не будет. Я вспоминаю. Я счастлив. Довольно с меня. Будь ты счастлива обязательно, ты должна. Я прошу тебя. Со мной прощайся, и все. Конец. А ты еще долго живи, ходи, руки твои, твои губы, не прячься от жизни. Детей обними. Не говори им ничего. Ни к чему.

Вздохну последний раз.

Тебя вспомню.

Кажется, провезли мимо Свердловска. Неизвестность. Колумбы без мачты, без окон. Палуба есть. Едем по земле, земли не видно. Внутри джунгли.

Всё. Надо бросать. Илья. Целую горячо. В последний раз. Конец. Живи, живи, будь счастлива. Илья. Нет времени. Нет бумаги. Добрый человек, если найдет, пожертвует конверт с маркой.

Надпиши адрес: Москва, Лермонтовская, дом 57, кв.4, Кор-ой. Спасибо, пусть тебе тоже удача. Только не выбрасывай, одну только марку. Спасибо!»

— Что ж тут непонятного? — сказал Игнат. — Все понятно.

— Что понятно? — спросила Зинаида.

— Ай, святоши!.. Святоши! мать их бабушка!.. Ох, будь моя воля!.. Моя бы воля... Если бы да кабы, во рту выросли грибы. Тоже не в счет. Ничего нельзя сделать. Нет, ничего. Говорил Василию — не послушался. Сыну говорил... И его туда же. И его!.. Всё это. Конец.

— Тот ненормальный стал. И этот ненормальный, — сказала бабушка. — Они друг друга понимают.

— Сейчас. Сейчас. — Игнат держал перед глазами письмо. Он вглядывался в бумагу. Руки его дрожали. Лохматые брови всползли кверху, и казалось, старик готов расплакаться.

— Вернется он или не вернется? Куда его везут? — спросила бабушка. — Какой срок дали?

— Дядя Игнат. Люба, моя сестра, должна войти. Не знаю, может, через минуту, а может, через полчаса. На крыльце — это ее муж сидит.

— Ефим, — сказала бабушка.

— Да. Она пропала. Может, совсем уехала. Если она придет, при ней не надо говорить.

— Почему?

— Она много говорит.

— У нее не все дома, — сказала бабушка. — Она захочет сделать хорошо, а сделает такое, что хуже злейшего врага.

— Вот он пишет, — сказал Игнат, — что осудили его по пятьдесят восьмой статье. Значит, как враг народа... Везут в теплушке. Валентине надо позвонить.

— Я позвоню, — сказала Зинаида.

— Ах, как мне мать жалко. Я ее молодую помню. А он весь в отца. Недотепа. Говорил я ему, уехать!..

— Я виновата.

— Здесь не поймешь, кто виноватый, — сказала бабушка. — Скоро дышать, и то недоступно будет.

— А что это здесь написано, что он не знает, куда попадет письмо?

Игнат поднял на нее испуганные глаза.

— Конечно, не знает. Он эту бумажку мятую бросил на землю. Да еще, может, не сам бросил, а кого-то попросил бросить. Он ее не в почтовый ящик опустил; кто-то другой. Значит, всюду есть люди... Поэтому он и имен никого не назвал. Чтобы не притянуть за собой никого.

— А марки все же не было. Я почтальону рубль отдала.

Она заметила его испуг. «Он тоже любит Илюшу», подумала она.

А он испугался, что она спросит его, почему написано: «трясет пол вагона»? Почему — пол? Она пропустила мимо то, что он понял с первого взгляда.

— И все-таки дошло, — сказал великан. — Вот чудеса!..

— Куда его повезли? — спросила бабушка.

— Если Урал проехали, это, значит, либо на Колыму, либо в Северную Сибирь, либо в Среднюю Азию... Может быть, на Дальний Восток. На Сахалин. Он не знает и не пишет. Никто ничего не знает. Надо ждать еще вестей.

— Будут ли? — спросила Зинаида.

— Хочешь иметь — будут, — сказал старик.

— Мрачное письмо, — сказала Зинаида.

— Ну, раз без окон... Не светло.

— А вот здесь: сто лет. Сегодня — это сегодня.

— Ну, это мы с ним когда-то говорили.

— А урки?.. Страшно от этого.

— Это я и раньше слышал. Там урки командуют. Вся власть у них... Он слишком жалостливый, не от мира сего... Плохи дела. Боюсь сказать... Огорчать вас не хочу. Но обнадеживать... надежды тоже мало.

— Никакой надежды?

— Мало. Где он сейчас? И что с ним сейчас? Письмо-то, может, писано месяц назад. За месяц и здесь может кирпич на голову свалиться, а там...

— Илюша... Илюша... — раскачиваясь на табурете, произнесла Зинаида.

— Недотепа, — сказал Игнат. — Недотепа... Год назад он должен был бросить свой дурацкий институт! Был бы здесь сейчас, живой.

— О-о, — вырвалось у Зинаиды.

— Ну, что ж теперь? — торопливо сказала бабушка. — Что было, то сплыло. Что же теперь?

— Вот как она его, эта ученая братия!.. Ученая мразь! Святоши!.. Такие, как Илья, на каторге, а мразь...

— Разве у нас есть каторга? — спросила Зинаида.

— Нет, — сказал Игнат. — Нет. Если бы она была, нынешним зэкам она бы курортом показалась.

Он поднялся с дивана и сделал шаг по комнате. Но его огромному телу негде было поместиться. Он снова сел на прежнее место.

— Что я должна сейчас делать? Посоветуйте.

— А что вы можете?.. Ждать.

— Слышишь, мама?

— Давай будем ждать, — сказала бабушка. — Мы его успели узнать. Он хороший — Илья.

— Надо жить долго. Долго. Авось переживем мерзавцев, они тоже смертны. Я верю в чудеса. Недаром я колдун и дворник.

— А вы сделайте, — сказала Зинаида, — чтобы Илья здесь очутился. — Одну короткую секунду она смотрела на Игната требовательным и настойчивым взглядом, как когда-то смотрела на Илью, вошедшего впервые в их дом, она смотрела на него и верила в несбыточное чудо.

— Этого я, к сожалению, не могу.

Ее взгляд сделался усталым и безразличным.

Она подошла к матери и машинально взяла ее руку в свою.

— Я верю, что Мотя что-нибудь сделает, — сказала бабушка.

— Мотя — это кто?

— Это мой брат... — сказала Зинаида. — Какой он враг народа? Если он враг народа, тогда кто не враг?

— Народ сам себе врагом стал, — сказал Игнат. — Вот рука... И сегодня у меня бы силы хватило пару харь расколотить! Но пользы не будет никакой. Не будет пользы.

— Значит, я буду ждать, — сказала Зинаида.

Никто ей не ответил.

Бабушка сидела на кровати, подпершись руками. Зинаида заметила, какая она сгорбленная и уменьшенная в росте. В волосах ее было много седины, морщины на лице и шее безобразили ее облик.

«И моя жизнь кончилась тоже, подумала Зинаида. Ильи нет. Ничего больше нет».

Великан-дворник медленно поворачивал в руках трость с изогнутой ручкой. Его могучие плечи и крупная голова с седыми вьющимися волосами и с красным мясистым лицом загораживали половину диванной спинки.

— Ей-богу, я бы себя не пожалел. Страха нет во мне... Но страшно другое. Страшно, что ты как будто один. Как будто один с собой... Но нет, самоубийством заниматься мы еще погодим.

Бабушка подняла голову, вопросительно глядя на него. Она хотела спросить его.

Но тут они услышали голос Любови Сергеевны, ругающей во дворе своего мужа. Ее пронзительный голос проникал во все щели.

Зинаида сжала уши руками.

— Ничего, они сейчас уйдут, — сказала бабушка. — Я так сделаю. Уговорить ее нельзя. Напугать тем более. Ее можно обмануть. Я ей скажу, что хочу спать и мне нужен полный покой. Я больная. Я имею право распоряжаться.

— А я уйду, — сказала Зинаида.

— Да. Да, — бодро и молодо встрепенулась бабушка. — Я ей скажу, что ты ушла к друзьям до позднего вечера. Я одна, и мне нужен покой. Она и уйдет, она не выносит молчания.

— И смех, и грех. Если вы не против, дядя Игнат, я навещу тетю Раю на полчаса-час.

Старик развернул газету, освобождая сверток, который был у него с самого начала. Он поставил на стол деревянную фигурку, сделанную из куска изогнутого корня. Сама природа задумала и вылепила это изделие. Рука мастера лишь местами чуть-чуть подправила его.

— Другу моему принес. Пусть будет на память. Маленький колдун-дворник.

— Спасибо, — сказала Зинаида.

— Хорошо я подсмотрел?

— Вы сами так сделали? — спросила бабушка.

— А ничего не надо было делать. Надо только уметь смотреть. Вокруг нас полно всякой всячины, а мы дальше носа не видим. Не умеем. Или ленимся. Или не хотим. Не умеем — можно научиться. А ленимся и не хотим — за это надо платить жизнью.

— Или он очень умный. Или я такая дура, — сказала бабушка Зинаиде позднее. — Иногда я его совсем не понимаю.

дальше >>

________________________________________________________

©  Роман Литван 1989―2001 и 2004

Разрешена перепечатка текстов для некоммерческих целей

и с обязательной ссылкой на автора.

Rambler's
      Top100