Роман Литван. Прекрасный миг вечности

Том 1

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Глава третья

— Ты где это взял? — спросила бабушка.

— Обменялся. Это теннисный мячик, — сказал Женя.

— Он врет, — сказала Людмила.

— Молчи!.. ты!..

— Он взял у Севки.

— Нельзя брать чужого, — сказала бабушка.

— Я с ним обменялся на фанты. Я ему отдал столичных десять штук и одну былинного богатыря, и коробку «Северная пальмира», от папирос. А он мне мячик.

— Надо быть честным. Чужого нельзя брать. Это еще хуже, чем обманывать. Это одно и то же. Жалко, что мы уехали уже, а то бы вернули тому, у кого ты взял.

— Я не брал. Бабушка. Он сам мне отдал. Мы обменялись. Ну, бабушка, что ты думаешь, я стану у Севки отнимать? Это только эта ехидна нарочно может парашу пустить.

— А ты кто?!

— Не обижай сестру. И вообще нельзя обижать девочек.

— Так она же первая!.. Де-евочка... Сама она врет всегда. Сказал бы я кое-что про сушеную вишню, да уж ладно.

— Вранье это!.. Вранье!.. — крикнула Людмила.

— Я еще ничего не сказал, а ты уже знаешь. Знает кошка, чье сало съела. Только я не такой, как ты, определяла.

— Откуда ты таких слов всяких набрался, — сказала бабушка, притягивая к себе левой рукой Людмилу, которая сидела у окна, а правой рукой Женю и отпуская их на место. — Завтра в школу. Отдохнули? Нагулялись? А по маме соскучились?

— Очень, — сказала Людмила.

— Умница, — сказала бабушка. — Ты в этот раз вела себя хорошо. Тетя Лида довольна осталась. Очень они тебя хвалили. И Фаина. И дядя Толя.

Женя хмыкнул громко, отвернулся и, перейдя проход, сел на другую скамейку, там от окна поднялся мужчина. Электричка поравнялась с платформой Люберцы. Женя увидел толпу пассажиров на платформе, люди вломились в двери и побежали по проходу, быстро занимая свободные места. Он пересел на прежнее место.

— Достань мне книжку, — сказал он бабушке.

— В мирное время я не помню никогда, чтобы такое количество народа было.

— И поездов не было, — улыбнулся Женя.

— Почему? — обиделась бабушка и тут же забыла о своей обиде. — Поезда были. У нас, в Екатеринославе, еще перед империалистической войной была железнодорожная станция. В мирное еще время.

— А электрички?

— Электричек не помню. Паровоз тянул.

— А, паровоз...

— Славно мы жили. Какое было молоко. Какие индюшки. Пойдешь на рынок — выбирай, что душе угодно. А какой был белый хлеб! Вы, дети, не знаете, что такое хлеб. Все свежее. Все дешевое. Копейка — большие деньги были. А после империалистической войны луковица миллион рублей стоила.

— Миллион? Одна луковица?

— Когда родилась Лида, тетя Лида... Когда я ее родила, мой устроил грандиозный пир на четыре с полтиной. На четыре николаевки!.. Но это было в девятьсот пятом году. А после империалистической войны деньги в сор обратились. Но потом он, конечно, только злился и пиров не делал. Одни девки. У Ивана — мальчики, а у нас одни девки. Назвал он вторую Надей. Надежда.

— Кто? — спросил Женя. Людмила молчала и смотрела в окно. Женя привычно отметил темно-синие прожилки у бабушки на виске и под глазом, морщины свисающими складочками пересекали ее щеку, из-под серого платка виднелась мохнатая бровь, и мутноватый в свете окна, выпуклый, как у птицы, глаз смотрел приветливо.

— Что кто?

— Кто назвал?

— Ну, о ком мы говорим. Мой... Дедушка ваш. Додумался он, что уж коли такая напасть, пускай хоть какой интерес будет. Чтобы, значит, пускай в доме будет Вера, Надежда, Любовь и матерь их София, то есть я. — Бабушка рассмеялась, и Женя потянулся к ней на ее тихий, завлекающий, ироничный смех; ирония в смехе была едкая, но не злая. Уже не в первый раз он слышал от бабушки историю о ней и ее дочерях, и именах, которыми наделил их дедушка, и скучно было ему, но он сидел и слушал, и в знакомом бабушкином рассказе была заключена для Жени непонятная весомость, нужность, как нужно было ему дышать и двигаться, и знать, что есть мама, и бабушка, и родной дом, сухой и теплый. — Надю он случайно назвал. А после решил так. Надежда, Любовь, Вера. Так вот три подряд были названы, раз уж напрямую не сделалось. Потом уж дядя Матвей родился. А потом мама... Верочка умерла в двадцать первом году, ей было девять лет, младше тебя, Женя, дай тебе Бог здоровья... Видно, так Господь рассудил... Когда Любе было лет пять, ее стукнули головой. Я сейчас точно скажу — Верочка уже больная была, а маму я носила еще... Да, пять лет. Она с малых лет вредная была. Кирилл, двоюродный брат, ваш двоюродный дядя, это сын моей сестры, толкнул ее, она упала и сделалась мертвая. Знахарка посоветовала накрыть ее черным — целиком, с головой. Я так накрыла, и она ожила. Целый день лежала без памяти. А Верочке ничего не помогло. Мой-то спятил... когда мама родилась, он хотел ее Верой назвать. Это при живой еще Верочке. Он иногда очень недалекий был, царствие ему небесное. С большими странностями. Ну, надо сказать, пережил он немало. И с Верочкой, шутка ли! и в девятнадцатом году в Екатеринославе, когда была экспроприация, у него даже гвозди отобрали. Работать нечем было. Была у нас банка варенья, и ту унесли.

Женя очнулся от монотонного слушанья.

— Это кто же унес? Белобандиты?

— Экспроприация.

— А вы разве были буржуи?

— Такие буржуи, что дедушка от утра до ночи головы не поднимал. Свечку в темноте экономил, огарки собирал и делал из них коптилочку. За занавеской был у него закут, он и вечером там работал. А когда начались безобразия в восемнадцатом, в девятнадцатом году, мы решили все бросить и уехать. Ленин в газете написал: конь о четырех копытах, и тот спотыкается, а человек тем паче ошибаться может. И сразу прекратились безобразия. Но между нами уже было решено уехать... В Братолюбовке, где я в детстве росла, рядом с нашим селом — местечко оно называлось, там у нас евреи жили — жил помещик. Жена от него сбежала, а он по полгода в Одессе жил, богатый, у него домов было много собственных, он их в карты проигрывал. Прямо целый дом за ночь, сядет и проиграет. Так рассказывали. А дома, не то что наши — дворцы. Он такой дворец в карты, на ветер... Меня мой папа брал с собой, он ему мясо возил. Мы там ночевали, нас кормили на кухне. Какое у них было сливочное масло!.. Разве сейчас могут быть такие продукты?.. Так вот этого Кефалý в восемнадцатом году убили.

— За что?

— Свои его не трогали, они его любили. Он добрый был, приветливый... Бандиты его убили. Местные. За то, что помещиком был. Растащили все, разграбили. А жена его, говорят, успела состояние за границу перевести, и сама уехала. Она любила мужчин... Моя-то вся родня до революции там жила, а потом все уехали оттуда. Кирилл, он мне племянником приходится, в Средней Азии живет. Давно не пишет. Одна племянница, это от брата, при немцах погибла в Екатеринославе... в Днепропетровске...

— А за что помещика убили?

— За что, за что!.. А за что Кирилла в тридцать седьмом году посадили? Вот взяли и посадили. Тогда никто не возвращался. Спасибо, жена у него упорная, как ей удалось его вернуть, для всех нас загадка. Так он за восемь месяцев такой опухший стал от голода, что его узнать было нельзя. Они к нам заезжали, через Москву ехали. Страшнее земли он был... Весь черный.

— Ну, ни за что-то не посадят. Наверно, судят, и если виноватый, тогда сажают.

— В тридцать седьмом году ежовщина была. Тогда тьма людей погибла. Ни за что, за одно слово могли взять человека и посадить.

— Бабушка, может, они шпионы были?

— Сиди, Женя, со своими шпионами. Возле нас в Малаховке два брата жили. Тихие, приветливые, никто от них грубого слова не слышал. Простые рабочие. Знаешь, как к рынку идти, тупичок... Там еще у тебя живет...

— Иганя.

— Вот-вот. Они рядом с тем домом тоже дом стоит с терраской... они в нем жили. Кому они мешали?.. Взяли их, и как в бездну канули. Какие были хорошие ребята. Еще неженатые, только жить начали. Вот какие безобразия творились. Страшные безобразия. А ты спрашиваешь — за что?.. Никаких судов не было. Беззаконие было.

— Ну, а остальные чего молчали? Надо было хотя бы Сталину написать!..

— Тише ты... Об этом нельзя громко вслух говорить... Сейчас за это тоже могут посадить... Ты про такие дела знать знай, да помалкивай. Люди всякие бывают. Есть такие, что доносят. Он тебе прикинется и ласковым, и свойским, а ты не верь. Что слышишь дома, никому не повторяй. Будь осторожен. Большую беду можешь напустить и на маму, и на нас всех. Про себя держи, что знаешь. У твоих приятелей, смотри, тоже кто-нибудь есть, кто доносит. Не доверяйся, бойся этого... Вон напротив нас в кепке синей сидит... не смотри на него, после посмотришь... Смотри как будто в другую сторону... Откуда нам знать, что за человек? Рожа у него больно сладкая и глазастая. Возьмет да потащит. Что тогда?

Женя вспотел от горячего бабушкиного шепота, ему сделалось неловко и странно, мужчина в синей кепке смотрел на него и на бабушку и словно бы кивал им и подмигивал. Поезд медленно-медленно переезжал с одного пути на другой, он всегда так медленно тащился на подъезде к Казанскому вокзалу. Пассажиры начали подниматься и, шатаясь от толчков вагона, подтягиваться к дверям.

Женя подумал, что когда они приедут домой, он сбегает на часок к Дюкину. С утра сегодня его мучил интерес, как там Дюкин и остальные. Длинные каникулы подошли к концу. «Ерунда, — подумал он о бабушкиных страхах. — Приеду, и сбегаю». Ему не терпелось поделиться с ними новой идеей. Полуторанедельная жизнь в Малаховке еще была для него реальной и хорошо видной, в сравнении с нею воспоминания о Черкизове казались затертыми и смутными; но мыслями он тянулся туда, в старый и постоянный мир Черкизова с своим домом, с мамой и с ежедневными друзьями. Вот так меняется центр тяжести интересов человека — он сидел и думал о чем-то похожем на эту мысль, но, конечно, без слов, образами и ощущениями.

Когда они пошли по платформе в толпе пассажиров, бабушка оглянулась налево и направо, и за спину себе, она крепко сжимала женину руку, торопясь протиснуться и обогнать впереди идущих людей; ей не удавалось это сделать в тесной толпе. Самолюбие Жени было задето. Но он не удержался и тоже посмотрел, кто идет следом за ними. Там было множество лиц, незнакомых и неприметных. Случайно он увидел у другого края платформы мужчину в синей кепке, который также, как они, медленно двигался в толпе и разговаривал с женщиной, она держала его под руку. Женя заметил сумку в свободной руке мужчины. Тот не смотрел в их сторону. «Она сидела за нами, — подумал Женя. — Это он ей подмигивал».

дальше >>

________________________________________________________

©  Роман Литван 1989―2001 и 2004

Разрешена перепечатка текстов для некоммерческих целей

и с обязательной ссылкой на автора.

Rambler's
      Top100