Роман Литван. Прекрасный миг вечности

Том 1

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Глава пятая

Илья доехал на седьмом трамвае до Ярославского шоссе и здесь, в районе Студенческих улиц, начал расспрашивать встречных прохожих, как дойти до автобазы, номер которой был записан у него на бумажке.

Противный ветер тянул и тянул вдоль улицы, отражаясь от сплошной стены домов. Колючие крупицы снега попали Илье за воротник. Ветер задувал в отворот пальто, доставая до тела; он продувал насквозь брючину на правой ноге — культя онемела, и нытье от нее передалось вверх по ноге до самой груди, протез, казалось, с хрустом надавливает на культю.

Илья шел, ссутулясь. Он остановился и поднял воротник пальто. Пальцы на руке тоже онемели, он переложил трость в другую руку. Сугробы снега заставляли идти его, словно по морям, по волнам, узко протоптанная тропинка петляла влево и вправо среди заносов, ветер срывал с сугробов и бросал ему в лицо горстями снег, снег таял на лице, и только на бровях он заледеневал в виде маленьких, прозрачных стеклышек. Илья снял перчатку и вытер мокрые капли снега с лица.

Все силы и все внимание уходили у него на борьбу с непогодой и нелегкой дорогой. Он хотел додумать до конца мысль, начатую в трамвае, но мысль обрывалась ветром и холодом, а потом продолжалась с неожиданного места, рывком выныривала на новом месте и снова пропадала. Холод заковал его прочной бронею, и мозги его тоже словно бы продувались ветром. Порывы ветра возникали без какой-либо закономерности, и мысль его не могла приспособиться к их неявному ритму. Он снова и снова ловил ее за хвост, а она опять пропадала. — Как поймать птичку? — Насыпь ей соли на хвост. — Так а как? Она улетит. Надо ее сперва поймать. — Без соли не поймаешь. Сначала насыпь соли на хвост.

Чертовщина! подумал он. Какая лезет чертовщина. Это мама так шутила с ним в детстве. Он верил и не верил ее словам. Совет был полной бессмыслицей, он это понимал; но говорила мама. Здесь была тайна, скрытая от него. Он тогда еще не знал, что такое шутка. «А сейчас я знаю?.. Может, вся жизнь — шутка?» — Насыпь ей соли на хвост — так вот с детства сохраненное чувство всплывает от одного слова.

Недоверие, тайна, надежда... Зыбкость и прочность, падение и опора — вот такое чувство.

Любопытство, тяга к раскрытию тайны, нетерпение — это еще один оттенок того чувства.

Моя надежда — Зинаида. Моя опора — Зинаида. Тяга моя — к Зинаиде. Жизнь свою отдам за Зинаиду, она и есть моя жизнь.

А я уж думал, ничего у меня больше до конца не будет.

Но был проклятый вопрос. Был вопрос о деньгах. Деньги, будь они прокляты!.. Работа...

Дети Зинаиды спокойно отнеслись к известию о замужестве мамы.

Да, спокойно. Спокойно.

Радостно.

В доме было радостно: появился мужчина. А мужчина-то был иждивенец, и толку мало, что это терзало его.

«Ох, как это противно!.. Но ничего, ничего... Дуй, ветер! Свисти, ветер! Сыпь, снег!.. У меня есть Зинаида! Зина...» Они вдвоем смущались больше остальных. Волновалась и бабушка. А дети внимания не обратили на них с Зинаидой в тот вечер, когда они впервые при них ложились вместе в кровать, дети просто так и знали, что если муж и жена, они должны спать вместе, на одной кровати, правда, Илья и Зинаида дождались, чтобы Женя и Милочка уснули; но постели готовились еще раньше вечером. Утром Милочка обследовала его отстегнутый протез.

— Ты пойдешь со мной в воскресенье на утренник в кино? — спросила она.

— Пойду, — сказал Илья.

— Женька ходит сам, а меня с собой не берет. А мама занята. А бубушка не ходит. А у Веры Степановой папа всегда с ней ходит на утренник.

— Решенное дело, — сказал Илья. — Будет воскресенье, и пойдем. — Он подумал: «Хорошо, что мы были с нею вдвоем». Он поздней поговорил с Зинаидой и бабушкой и попросил, чтобы они не запрещали Людмиле говорить ему ты. И ничего не советовали Жене, пусть делает, как решит сам. Женя после каникул был занят изготовлением гектографа.

Илья вошел в ворота автобазы и, по указанию вахтера пересекши двор, отыскал в глубине одноэтажное невзрачное снаружи зданьице. Он отряхнул в тамбуре снег с себя и с облегчением отворил дверь в теплую комнату.

— Обождите, — сказала ему секретарша. — Я доложу начальнику.

И здесь, как у людей, подумал он. Как по-настоящему.

Он расстегнул пуговицы на пальто и сел ждать, вбирая тепло. Закрытая дверь внушала ему тревогу. На столе секретарши звонили сразу два телефона. Женщина за другим столом не обращала на них внимания. Она вытирала сопли маленькому мальчику и разговаривала с ним строгим голосом. Мужчина заглянул из коридора и снова прикрыл дверь, не войдя в приемную. Илья обводил помещение глазами. Институтские коридоры и классы вспомнились ему. Он так и думал увидеть нечто, на порядок, на два порядка более примитивное, менее... академическое, чем в вузе. Затертые обои с цветочками. Четыре недоломанных стула; на одном он сидел, поскрипывая от одного только вдоха-выдоха. Он попробовал сесть спокойно, не скрипя. Ничего не получилось. Стул под ним самопроизвольно шевелился и издавал скрип. Скрруп-шуруп, скрруп-шрруп... Но на стене перед ним висел портрет Сталина. Илья повернул голову и поднял глаза: на стене, к которой он сидел спиной, висел портрет Карла Маркса.

— Войдите. — Секретарша оставила открытой дверь.

Он вошел в кабинет начальника.

Это была комната совсем иного сорта, довольно большая и хорошо отремонтированная. Главной ее достопримечательностью, помимо самого начальника, был стол начальника в форме буквы Т. Длинный стол для заседаний стоял вдоль комнаты, он был покрыт зеленым дорогим сукном, с каждой его стороны были приставлены по шесть стульев с высокими спинками, обитыми черной кожей; поперек него в дальнем конце комнаты стоял непосредственно стол начальника, внушительное, очень дорогое по виду сооружение, и за ним, спиной к окну, в кожаном черном кресле сидел сам начальник. На столе у него, под правую руку, находился телефонный селектор со множеством рычажков, с диском и с тремя телефонными трубками — одна трубка лежала на рычаге слева, другая лежала справа, третья наверху. Начальник с нескрываемым удовольствием нажимал на рычаги, хватал то одну, то другую трубку, кричал в них указания, задавал вопросы, крутил диск, соединял кого-то с кем-то и сам участвовал в беседе. Какой-то из телефонов успевал зазвонить, начальник хватал трубку, ошибался, пустив черта, кидал ее на рычаг и, схватив другую, третью, отвечал в нее резко, бодро. Одна трубка была у него в руке, другую он прижимал ухом к плечу и этою же рукой жал на кнопку звонка, вызывая секретаршу, она входила, он бросал ей два слова, потом говорил в трубку, что это он не ему говорил. Он был в потоке дел, весь в делах, он был чудовищно занят. Такого Илья у себя в институте не видел.

Он с первого взгляда отметил, что Зинаида и Матвей слеплены природой из одного теста. Было много общего во внешности брата и сестры. Но только для Матвея природа применила искаженную матрицу. Где у Зины была нежная красота, у него была диспропорция, его лицо производило странное впечатление незавершенности, безликости, отсутствия собственной характеристики. Это было типовое лицо службиста.

— Садись, — сказал он Илье. — Слушай, ты мне давай чтобы к четверти пятого ты был здесь!.. Понял!.. Никаких!.. никаких кузовов!.. Я сказал, никаких... Понял!.. После... потом покрасишься! Потом покрасишься, понял?.. Когда хочешь!.. Ты член партии?

— Да нет...

— А что, собственно, у тебя вышло в твоем вузе? Ты кем был? — Он быстро посмотрел на Илью сквозь заплывшие веки и опустил взгляд на диск, набирая нужный номер. — В вузе был давно? Я говорю, долго там работал?.. А близкие там у тебя... связи остались? Крепкие связи. — Он закончил набирать номер и совсем отрешился от Ильи. — О, Сергей Иваныч, привет!.. Трутнев тебя... Да я тоже сто раз на дню... Как жив?.. Отлично! Рад!.. Рад за тебя!.. Обязательно надо, есть много, о чем... А сейчас у меня к тебе один... Сделаю. Для тебя, Сергей Иваныч, в первую очередь... У меня к тебе один вопрос. Ты там с избирателями дока, много раз встречался, а я... Да. Да... Спасибо... Уговорили попредставительствовать. Через два дня у меня встреча... Да, с моими. С моими... Ну, конечно. А я ни лыком, ни... Да... Да... Ну, спасибо, Сергей Иваныч. Выручил. Я подошлю человека за бумажкой. Я тебе потом ее верну... Не... Ну, отлично. Спасибо! Спасибо! Будь!.. В любое время... Будь! — Он бросил трубку на рычаг и откинулся в кресле. Он посмотрел на Илью. — Завал работы, — доверительно сказал он Илье. Голос у него был с солидной хрипотцой.

Илья сидел внешне спокойный и неколебимый, чуждый суетливой болтливости, и думал о том, как отвратителен ему Матвей. Он вспомнил, с какой гордостью говорили о Матвее бабушка София и Зинаида, и он с презрением перечеркнул воспоминание. Быть просителем у этого чинуши, у этого ходульного убожества, сознавать, что ты проситель, зависимый и жалкий, вот какая ему выпала участь. Незавидная и противная, тошнотворная участь. Он раскусил его. Он его понял насквозь, словно он изучал его долгие годы.

Но он не дал этим настроениям в себе жить более секунды, он забыл о них. Они промелькнули между прочим и исчезли.

Он пришел сюда с определенной целью, и эта цель владела им. Цель эта привела его сюда, посадила на этот стул, она была главным фактом, который заслонил от Ильи все другие факты, его собственные желания и нежелания. Она диктовала ему его поведение.

Одни лишь покрасневшие кончики ушей могли выдать его волнение. Глаза его ничего не выражали, лицо его было спокойным и твердокаменным, спокойные руки недвижно лежали одна на другой на зеленом сукне, покрывающем длинный стол.

Но весь целиком внутренний Илья восстал против поведения Ильи. Он ощетинился. Выпустил колючки, и колючки вонзились ему в грудь и в сердце больнее, чем боль оттаявшей в помещении культи. Культя ныла. Илья подумал сделать движение, чтобы опустить руку к ноге и сквозь брючину поправить протез и помассировать обрубок ноги. Но он не пошевелился, рука его осталась на месте. Он наморщил лоб, когда ноющая волна захватила какой-то нерв, и нерв этот поддернул Илью до самого паха. Но он не пошевелился. А когда резкая боль, похожая на щекотку, выровнялась, он разгладил гримасу на лице, и Матвей мог ничего не заметить, что произошло внутри у Ильи.

Матвей в это время думал и не знал, что ему делать с этим новым родственником. Этот честный и совестливый, малоразговорчивый простак, который не обманет и не подведет, Матвей знал, именно по своей совестливости мог наделать кучу неприятностей. Он хорошо знал, как надо бояться честных простаков, они были хуже проходимцев, и особенно ему сейчас не хватало еще на шею взрослого младенца с его честностью, совестью и всеми дурацкими слюнями на губах. Он уже твердо знал, что никакого дела с Ильей не сделаешь. Он потерял всякий интерес к Илье, тот ничем не мог быть ему полезен. «Где она его только откопала?» подумал он о Зинаиде, и заодно уж с неудовольствием подумал о матери, она по телефону договорилась с ним об Илье. Он вспомнил, мать радовалась предстоящей свадьбе. «Чему радуется?.. Надо сказать Светлане, чтобы подыскала там какой-то подарок...» Он держал в руке телефонную трубку, лицом наклонился к бумажке на столе, делая занятый вид, и Илья совершенно не интересовал его.

Илья минут пятнадцать сидел в кабинете у Матвея. Он сидел и слушал его разговоры по телефону и наблюдал короткие и быстрые разговоры с посетителями, с секретаршей. Он обмяк в тепле. Он почти забыл о том, что Матвей неприятен ему, он ждал от него решения судьбы своей, помощи; но настроение у него было гнусное. Губы его через силу разомкнулись, с трудом пошевелился язык.

— Я бы мог, наверное, быть бухгалтером... Учетчиком... Если у вас есть место.

— Ну, ладно, — сказал Матвей. — Вот я тебе здесь написал адрес. Возьми, поезжай туда... Это контора строительная, он, — он ткнул пальцем в бумажку, — меня знает. Мы работаем вместе. Скажешь — от меня. Объясни ему все. И держись бодрее. Желаю удачи. Всё!.. Зиночке и матери привет передавай. — Он вдруг поднял глаза на Илью, Илья увидел в них теплое выражение, почти смущение. — Ты их сегодня увидишь?

— Э-э... естественно.

— Естественно!.. — то ли с неудовольствием, то ли с насмешкой повторил Матвей. — Зина — золото-баба!.. Ну, будь. — Он, не вставая, протянул Илье короткую ручку через стол.

И больше он не смотрел на Илью.

дальше >>

________________________________________________________

©  Роман Литван 1989―2001 и 2004

Разрешена перепечатка текстов для некоммерческих целей

и с обязательной ссылкой на автора.

Rambler's
      Top100