Роман Литван. Прекрасный миг вечности

Том 1

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Глава шестая

В строительной конторе оказался все такой же упитанный и приземистый человечек, он повертел бумажку в руке, с недоверием рассмотрел ее и Илью; казалось, он и Илью хочет повернуть в разные стороны и обсмотреть со всех сторон, чтоб увидеть, что у него там скрыто. Но Илью он вертеть не стал, опустился за свой конторский обшарпанный столик и буркнул, глядя в сторону:

— Какая специальность? — Он был тоже начальник, как Матвей, но весь он и всё у него в конторе было более тусклое, чем у Матвея, более низкого сорта, не чувствовалось здесь горения и бодрости. И помещение было пустое, мрачное, ничуть не похожее на кабинет Матвея. И он, хозяин помещения, был надутый и угрюмый бирюк, погруженный в себя. Даже в приемной перед кабинетом Матвея было уютнее, там, по крайней мере, было светло и тепло, а тут, в конторе, дуло от разбитого окна, начальник сидел за столом в пальто и шапке, дверь открывалась сразу на двор, и горластые люди, занеся с собою холод и снег, ворвались в контору и, словно все они вместе с начальником были туги на ухо, грубо принялись кричать на него, а он с недовольным лицом буркал тихо и коротко почти неразличимые слова и глядел в сторону. Он отводил глаза, не смотрел на людей и у него был такой вид, словно он сидит к ним боком на краешке стула и нетерпеливо ожидает подходящего случая или сигнала, чтобы вскочить и броситься бежать отсюда.

«Вот так учреждение... Времянка. Или самая завалящая шарага на свете», подумал Илья, не увидев ни одного портрета на замызганных стенах.

— Я экономист, — сказал он, заметив, что начальника оставили на минуту в покое.

— У нас здесь стройка, — недовольно сказал начальник. — Кирпич. Цемент... Дранка.

— Может, я в нормировщики сгожусь?

— Нормировщик у нас есть.

— А учетчик какой-нибудь?

— Учетчиком я могу девчонку поставить.

— А чем я от нее отличаюсь? — грустно сказал Илья и, подняв трость, с глухим стуком прикоснулся два раза к протезу.

— Фронт? — спросил начальник, меняя выражение и поворачиваясь лицом к Илье.

— Да.

— В начале? В конце?

— В сорок втором.

— М-да. — Появившаяся было обмяклость на его лице снова сменилась сухим недовольством, видимо, это было обычное для него состояние. — У вас диплома нет?

— Нет.

— Без ноги по лесам не полазишь. — Он размышлял. — Меня не интересует, где и почему вы работали раньше. Это ваше дело. Вы здешнюю публику видели?.. Пальца в рот им не кладите. Лучше свою биографию держите про себя. Так лучше.

— Я так и сделаю.

— А куда вас применить, я не знаю. Просто не знаю.

«Меня применить... Не знаю».

— Ну, нет так нет, — сказал Илья, поднимаясь и по-красиковски жестко сжимая губы. — На нет суда нет.

Спасибо, что говорил по-человечески, подумалось ему. Сегодня и этот товар редкость. В такой обстановочке — тем больше чести ему.

— Зайдите денька через два. Подумаем.

— До свиданья, — сказал Илья. Начальник уже не слушал и не замечал его, новые горластые люди, занеся с собою холод, вошли в контору. Воздух наполнился громкими и грубыми словами. Начальник опасливо и недовольно боком поглядывал мимо людей и отвечал им сдержанно и невнятно.

Илья вышел наружу.

Что это такое? подумал он. Что это за дела такие?

Он вспомнил, как Красиков с его наружностью матерого зверя, скрипуче и сухо выговаривая слова, сказал одному из фомичевских шестерок:

— Вы питаетесь кулуарными отбросами. — И тот отшатнулся с отвислой челюстью. Это было еще в тот период, когда они готовились к борьбе.

Ах, Иван. Иван. Какая нелепая смерть!.. Если б не водка, светлая могла быть голова!..

Может быть, послушать Игната и сделаться столяром?.. Я смогу. Ну, не вышло из меня вузовского работника. Ни кандидата, ни инженера. Не вышло... Не вешаться же!.. Нет, вешаться мы не будем... Запрятаться в раковину, как Игнат, зарабатывать на хлеб и жить в свое удовольствие... На хлеб я заработаю. На хлеб с маслом заработаю. И гори ты, все остальное — все эти начальники и конторы, и вузы!.. Зине это все равно. Безразлично ей будет, кандидат наук я или работяга. Она меня любит. Она моя. Моя. Моя Зина. Зина!..

Он вспомнил нежную и ласковую Зину, ее нежное и мягкое тело, это было радостно, это было счастье. Для этого стоило жить. Что вы понимаете, Артюшины и — как тебя? — Трутневы?.. Карьера!.. Рваться!.. Еще рваться!..

К чертям!

Нет, вешаться мы не собираемся, не дождетесь!

Он спускался на эскалаторе в метро, и женщина рядом с ним отодвинулась от него, посмотрев удивленно и настороженно. Еще несколько человек оглянулись на него.

Я, кажется, говорил вслух, подумал он, впервые оглядываясь вокруг себя. Он усмехнулся внутри. Он подумал: "Надо взять себя в руки, а то попаду в сумасшедший дом. Только этого не хватало в моей жизни. Этого и тюрьмы. Но лучше тюрьма".

Он вспомнил, как Зина, прижимаясь к нему и обнимая его, прошептала ему на ухо горячим шепотом, губами залезая в ухо, так что он с трудом разбирал грохочущие слова:

— Хочу, чтобы у нас с тобой был ребенок... Хочу ребенка от тебя... но не имею права...

Это была радостная боль. Это была боль, и одновременно это было счастье.

— Сейчас не имеем права... Позже... А?.. Илюша... А?.. Как ты скажешь?..

Он ей доверял полностью. Она была откровенна с ним до самого невозможного предела. Она открывала ему все, о чем думала, доверяя ему выбор окончательного решения. Она верила ему и знала, что он верит ей. Это было их главное богатство.

Она знала, как он мечтает о своем ребенке, и вот она сказала ему свою мысль прямо и открыто. Зина — это было его богатство. Он был достаточно в возрасте и достаточно много думал обо всей жизни, о всех ее сторонах, чтобы знать о себе, что для него не может быть любви без откровенности и тем более без искренности. Если бы в такой женщине, как Зина, не было ни чуткости, ни тактичности, ничего другого, кроме прямоты и откровенности, он бы ценил ее и любил ее за одни эти качества.

Если б не эти проклятые деньги! подумал он. Деньги... Работа...

— Илюша, что мое, то твое. У нас все наше... Бери и трать, и не думай. Как же ты без денег? Ты — мужчина. Бери...

«Золото мое... Легко сказать, бери. Не могу я быть иждивенцем!.. Вот именно, я — мужчина, я должен вас всех опекать и кормить. Я должен вкалывать и кормить вас... Вот такой я уродился. Моей душе невмоготу, чтобы было наоборот...»

А оно сейчас было именно наоборот, и он страдал от этого. Его дыхание было запертое, и сердце стучало невесело, и на душе не было подъема. Не было того состояния чувства, которому следовало быть от огромного счастья, подаренного ему судьбой. Он не докучал своими переживаниями никому вокруг себя, он был спокоен и уравновешен, но за этим спокойствием собственная его душа корчилась на дыбе. Зина угадывала его настроение. Она говорила ему, что он главный, что он хозяин. Она настраивала таким образом детей. Не надо ни от чего переживать, говорила она, мало ли чего не случается в жизни. Все наладится. Все будет хорошо. От ласковых слов ее у него кружилась голова, с самой далекой молодости не повторялось у него это забытое ощущение. У меня есть ты, а у тебя — я, говорила она, остальное приложится. Остальное — мелочи, родной. Она переживала за Илью, и он знал это и от этого страдал тоже.

Он ночевал в эту ночь на своей квартире на Спартаковской. Сестры дома не было, когда он пришел, она вернулась поздно. Она налаживала личную жизнь. Он посидел вечер с матерью. Полистал книги. За два месяца нового года он третий раз заезжал сюда и первый раз остался ночевать. Он решил, что расскажет обо всем Зине завтра. Он знал, что она волнуется и ждет его, но не было сил у него ехать в Черкизово.

Не осталось у него сил на то, чтобы, рассказывая Зине, вторично в этот день совершить унизительное и безрезультатное хождение по конторам.

Он хотел, чтобы немного отстоялось у него на душе и забылось. Он не хотел утешения. И сочувствия он тоже не хотел в этот вечер, он леденел от одной мысли, что ему могут сочувствовать — это означало бы слишком большое напряжение для него.

У меня, подумал он, кость широкая. Крестьянская кость. Но и ее прочность не беспредельна. Но — прорвемся!.. Я мужицкой закваски.

Прорвемся, думал он, засыпая. Будет покой... и будет прочная основа. Зина у тебя есть. Помни об этом. Помни крепко... Как она говорит? Остальное — мелочи, приложится. Надо взять себя в руки и так и думать: мелочи... Родная Зина...

Он заснул в первом часу ночи. Его разбудил громкий стук в дверь. Он удивился, как быстро пролетела ночь, спросонья ему показалось, что он только что уснул, или, в крайнем случае, еще только самое раннее утро.

Он приподнял голову с подушки. В дверь стучали, не переставая, настойчиво. Мать прошла от своей кровати и в темноте наскочила на стул.

— Который час? — спросил Илья.

— Какого беса несет, на ночь глядя? — Она дошла до дверей и стала возиться с замком. — Сейчас!.. Сейчас!.. Пожар, что ли?.. Кто тáм?.. Сейчас свет зажгу... Кто тáм?.. — В дверь стучали. Замок не открывался. Дрожащие руки не слушались ее. — Ой, Илья, что-то случилось...

— Пусти, мать. — Он стоял в трусах, на одной ноге, опираясь на трость. — Включи свет. Я открою.

Раньше чем мать успела повернуть выключатель, Илья укротил замок, и дверь тут же рывком отворилась, так что он едва успел отпустить ручку, чтобы не вылететь в залу вслед за ней, он схватился рукою за дверной косяк, свет из залы ослепил его, он все же разглядел почти закрытыми глазами нескольких мужчин в штатском, в темных костюмах, впереди стояла Татьяна Ивановна, а за их спинами виднелась тупая физиономия Виктора Самохина с свинячьими глазками.

Один из штатских, упругий и мускулистый, оттолкнув Илью, вошел в комнату, Илья прокрутился на ноге и, чтобы не упасть, присел, цепляясь рукою за стену. Другой остановился над Валентиной, светя фонариком, скинул с нее одеяло. В это время первый пощупал и отбросил подушку и в одно мгновение перекопал постель Ильи.

— Оружие есть?

— Ой, что это вы? — сказала Валентина.

— Караул... — прошептала мать.

— Понятые, входите сюда. Смелее. — Третий штатский с самой первой секунды остановился над Ильей и наблюдал за ним, не отводя от него глаз. Илья поднялся и сделал попытку отпрыгнуть к середине комнаты. — Куда!..

— Дайте одеться, — сказал Илья и не узнал своего голоса. — Одеться... И протез пристегнуть...

— Стой, где стоишь!.. Сколько времени тебя ловили, теперь не скроешься. Это ж надо — инвалид, а против Советской власти лихо закрутил. У-у, враг народа!.. Я тебе покажу, как портить нам всю нашу отчетность!.. Нашу работу, — поправился он.

Мать всхлипывала, сидя на стуле. Татьяна Ивановна набросила ей на плечи платок и наклонилась, чтобы что-то сказать, но под взглядом второго штатского, который обыскивал Валентину, как от удара, отпрянула и быстро отошла в сторону. Мать дрожала нервной дрожью; два или три раза было слышно, как клацают у нее зубы.

— За что?.. — сказала она. — За что это?..

— Ну, конечно, — ехидно отозвался первый штатский. — Не за что. Тыщу раз слышали. Но ничего, у нас ошибок не бывает, мы из вас вытрясем правду... Куда твой сын спрятал антисоветчину, старуха?

— Что вы делаете? — воскликнул Илья.

Первый штатский хладнокровно резал кожаные ремни на протезе и не обращал на Илью внимания.

— Как же он пойдет? — сказала мать.

— Пойдет. У нас пойдет. — Осмотрев срез на ремне, он отбросил его не глядя, через плечо, и принялся за следующий.

дальше >>

________________________________________________________

©  Роман Литван 1989―2001 и 2004

Разрешена перепечатка текстов для некоммерческих целей

и с обязательной ссылкой на автора.

Rambler's
      Top100