Роман Литван. Прекрасный миг вечности

Том 1

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Глава седьмая

Мося выступил из угла, за спиной Ларисы Васильевны приблизился к ней и выдернул пушинку у нее из шали. На задней парте Вася Зернов приподнялся, взмахнув руками, выкрикнул приглушенно и утробно:

— Давай, Мося!..

Он не хотел, чтобы Лариса Васильевна услышала его. Сдавленный смех перебегал по классу, однообразный постоянный гул стоял в воздухе. Лариса Васильевна слушала, как Любимов читает с выражением стих азиатского акына, и ничего не замечала. Мося скорчил рожу, присел, потряс руками, выдернул еще пушинку у Ларисы Васильевны, поднес ее, придерживая пальцами, к губам и дунул на нее. На последних партах откровенно ликовали. Ученики, сидящие впереди, с трудом удерживались от смеха, смех душил их, Юра Щеглов, не способный управлять собой, слез под парту и облегченно расхохотался.

— Гляди, какой канал прорыли... — декламировал Любимов. Он показал широким жестом перед собой. В классе засмеялись.

— Артист, — сказал Трошкин Васе Зернову. — Темную надо ему устроить.

Мося не мог перенести потерю славы, он бросился на пол, ползком добрался до дверей и вернулся обратно. Хлопнули крышки парт, заскрипели парты. Ученики привстали, чтобы наблюдать за ним.

— Щеглов, — сказала Лариса Васильевна, — ты сейчас встанешь у меня рядом с Мовсюковым. Научись вести себя... Садись, Любимов, ставлю тебе пятерку. С удовольствием ставлю.

— Темную, — сказал Трошкин.

Рыжов повернулся к нему.

— Это можно, — сказал он. — Чтоб не зазнавался, фикстула.

Женя сидел на парте с Андреевым. От Бондарева он ушел сразу же, как только представилась возможность. Видели, как Бондарев играет с его пугачом, а ему он сказал, что не брал пугач, не трогал.

— Я думал, завтра придем, и ты возьмешь.

— Так а первая смена? — сказал Женя.

— Ну, я... Вот они, наверно, и стырили. У-у, ханыги!.. — возмущенно сказал Бондарев. Он покрутил головой, вильнул корпусом и убежал, не продолжив объяснения.

— Ну, теперь каранты Любиму, — сказал Андреев.

— Пусть живет, — сказал Женя.

— Ты не суйся, Титов. — Рыжов наклонился к нему сзади.

— А ты не лезь в чужой разговор, — сказал Женя. — Я не с тобой говорю.

Любимов шел по проходу к своему месту, и в классе кричали ему:

— Ты где идешь?.. Намокнешь!..

— Утонешь!..

— Ха-ха-ха... По каналу идешь!..

Он улыбался презрительно и понимающе.

Силин и Ермаков выдували чернильные пузыри. Они сидели на параллельных партах, по обе стороны от прохода. Борис Ермаков окунул бумажную трубочку в чернильницу, нагнулся к полу и осторожно подул в трубочку с другого конца. Под трубочкой вырос большой фиолетовый пузырь.

— Ты давай не жухай, — сказал Борис. — Позже начнешь — у тебя дольше продержится.

— Ладно, ладно, — сказал Силин. — В крайнем случае, будет ничья.

— Я тебе дам — ничья, Сарданапал!.. Магомет несчастный! — добродушно сказал Борис. Его пузырь лопнул, и на полу прибавилась еще одна фиолетовая лужица. Он отвернулся от Силина и энергично, призывно махнул рукой Морозову. — Кончай, Мороз!..

— У меня все готово уже, — сказал Морозов.

— Кончай! Ты что? Ты гляди, что у нас!.. Она придет и нас зашлепает!..

— Да ну тебя, Длинный.

— Стой!.. Косой!.. — Борис бросился к нему, наклонив голову, прячась за партами. Он схватил у него деревянную ручку с пером, маленькая пистонка удерживалась на пере с помощью хлебного мякиша.

 — Пусти!.. Отпусти!.. — лицо Морозова побледнело и перекосилось от злости. — Ты, Магомет!..

 — Кончай!.. Говорят тебе...

 Ручка с треском переломилась. Перышко упало боком, пистонка отскочила и не взорвалась.

 — Дерьмо! — сказал Морозов.

 — Что? — Борис быстро выбросил перед собой ладонь с растопыренными пальцами, оплеуха закрыла лицо Морозова.

 Морозов лег головой на парту, обхватил голову руками и заплакал.

 — Кончай, Длинный. — Дюкин крутнул лопоухой головой и, придвигаясь, угрожающе выставил на Бориса нижнюю челюсть.

 — Ермаков, — сказала Лариса Васильевна, — выйди из класса. — Она распрямила спину. Мося, не рассчитав своего движения, ощутимо коснулся ее. Она обернулась.

 У Моси были подняты и протянуты к ней руки. Он от неожиданности схватил себя обеими руками за затылок, вспорхнул по воздуху, спиной вперед, в свой угол, изображая выражением лица невинность, непричастность и отсутствие, полную безжизненность.

 — У него пляска Витта, — сказал Бондарев.

 — Неврастения, — сказал Катин.

 Кац щерился с идиотским видом и не поднимал головы.

 Борис шел к дверям. Лужица, в которую он нечаянно наступил, расплескалась кляксами и брызгами далеко вокруг. От правой ноги его отпечатывались постепенно слабеющие фиолетовые следы.

 — Мовсюков, — сказала Лариса Васильевна, — пойди проветрись вместе с Ермаковым. Иди, иди. У нас здесь тоже воздух чище станет.

 Юра, давясь от смеха, смотрел на отпечатки Борисовой ноги.

 — Смотри, Любим... Смотри... Отпечаток ноги. — Он подскочил от восторга. Он потянулся рукой через проход и за рукав дернул Гофмана. Говорить он уже не мог и, показав пальцем на пол, стараясь смеяться беззвучно и вспухая потной шеей, закрыл лицо ладонями.

 Гофман скосил глаза, не поворачивая головы, хмыкнул и тут же возвратился к чтению книги. Он перевернул страницу под партой.

Любимов пригнулся к парте и захихикал в запланированном ритме с паузами. Юра рядом с ним не мог больше сдерживаться. У него начали пробиваться через ладони громкие всплески смеха.

— Что там еще у вас? — сказала Лариса Васильевна. — Любимов!.. Щеглов!..

Любимов тут же выпрямился с серьезным выражением, и только одному Юре было слышно, как через плотно сжатые губы вырывается у него тихое, раздельное мычание, Юра покраснел от натуги, учительница смотрела на него, ему сделалось страшно, но, как назло, запретный смех рвался наружу неудержимо, он согнул его пополам, словно от дурноты, у Юры задвигались все суставы и части тела по отдельности, слезы полились из глаз. Он, чтобы не задохнуться, расслабился и громко выпустил смех на свободу.

— Щеглов! выйди вон!.. Какая наглость! Кажется, интеллигентные родители... Но чем образованней семья, тем распущеннее дети... Я не встречала такой наглости!..

Юра, ничего не говоря, потому что смех не отпускал его, шел к двери и смеялся, прикрываясь рукой. Слова учительницы больно задели его, он их услышал, но не умел так сразу переменить настроение. Смех ослабил его и еще более властно поработил его волю. Он не мог остановиться.

— Редкая наглость!.. — сказала Лариса Васильевна. Она от возмущения не могла усидеть на месте. Она подошла к двери и плотнее захлопнула ее, когда Юра вышел.

— Достукался Щегол, — сказал Андреев. — А он ничего пацан. Заводной.

— Ничего, — сказал Женя.

— Не шестерит.

— Не-ет.

— Свободный пацан. Только он доходяга. Не кормят, что ли, его дома?.. Иль, наоборот, закармливают? Одним только шоколадом?

— Ну, и что? — сказал Женя. — Зато определялой не заделается. Палец ставлю.

— Это, может, так, — сказал Андреев.

Сбоку от них Кольцов наклонился и сказал:

— Давить таких надо.

— Зачем? — сказал Женя.

— Так просто, — сказал Кольцов, — сам он всегда просит. Дрожит, как жид, и просит... грех не задавить.

Андреев рассмеялся.

— Ну, Кончик, сказанул!..

— А что? — Кольцов улыбнулся, и губы его, смоченные слюной, блестели. — Факт. К Тарасу Степанычу после уроков пойдем?

— А футбол? — спросил Женя.

— А чего футбол? Сегодня-то нету.

— Тренер что говорил. Кто курит, тот не спортсмен. Ничего не добьется...

— А ты чего хочешь добиться? — насмешливо спросил Кольцов.

— Кто ж его знает... Ты-то чего хочешь?

— Да ничего.

— А все ж-таки?

— Любопытной Варваре на базаре нос оторвали, — сказал Кольцов.

— Ну, Кончик!.. — с удовольствием сказал Андреев.

Дима Федосов, заика, стоял у доски и, запинаясь, с полминутными, иногда с минутными паузами, выуживал по одному слову из своей заторможенной глотки, читал стихотворение.

— П-п-п... М-м-м... Помиловал!.. — выбрасывал он из себя слово и снова спотыкался на следующем звуке. Жилы на шее у него надулись, напрягшееся лицо налилось темной кровью. Со стороны могло показаться, что он разыгрывает комедию.

Никто в классе не смеялся. Никто не пошутил. В классе сделалось сравнительно тихо.

Учительница нервничала.

— Хорошо. Хорошо, — сказала она. — Садись. Тройку я тебе поставлю.

— Он знает стихотворение, — сказал Дюкин.

— Подождите. Он знает, — сказал Восьмеркин.

— Ты, конечно, староста, — сказала ему Лариса Васильевна, — но я учитель, и я знаю лучше тебя, что мне делать.

Восьмеркин потупил глаза.

— Он знает, — крикнул Рыжов.

— Знает... Знает... — раздались голоса в классе.

— Запишите задание, — сказала Лариса Васильевна. — Запишите задание... Я двадцать раз повторять не буду...

Женя удержал кипение внутри, проглотил слова, приготовленные Кольцову. Взяв ручку, он спокойно обмакнул ее в чернильницу. «Ничего, подумал он. Ехидничай до поры. Я потерплю еще немного».

После перемены был немецкий. Героические Мося, Длинный и Щегол вернулись на свои места. Молодая немка с ужасом смотрела на часы и считала минуты до конца урока. Три ряда парт, словно заколдованные, сплоченным строем медленно и незаметно надвигались на доску, съедая пустое пространство вокруг стола учителя. Правый ряд, дальний от окна, выехал в коридор: дверь сама собой оказалась открытой. Немка не могла понять, как это происходит. В каждом ряду первая и последняя парты были незаняты. Ученики на второй парте разводили руками, невинные рожи их были подстать их невинным словам. Все они были для нее на одно лицо.

— Как же я мог ее двигать?.. Я не знаю... Видите, она впритык ко мне, и третья парта впритык ко мне.

Учительница бросалась в конец ряда, там предпоследняя парта лицемерно оправдывалась в тех же выражениях. Но в это время передние парты и середина, и весь отдаленный ряд подвигались еще на полметра вперед.

«Изверги!.. Изверги!» — Учительница бежала к окну; третий ряд, словно поезд, исчезал в коридоре. Она, плача, гналась за ним; первый ряд подъезжал вплотную к доске, их глаза нагло и насмешливо смотрели на нее, они издевались над ней и были счастливы.

После уроков Федосов подошел к Дюкину и ударил его по лицу. Класс окружил их, они завернули за угол школы, и там они стыкнулись.

— Дурак!.. — крикнул Дюкин. — Я же тебе лучше хотел!..

— Н-н-н... Н-не-е-а... Н-не с-суйся, — выпалил, наконец, Федосов. Он мог минуту не сдвинуться с места, застряв на одном звуке, а потом за полсекунды произнести скороговоркой несколько слов. Такое у него было заикание.

Но физически он был крепче Дюкина, и реакция у него была, как надо, он расквасил Дюкину нос, и тут же сам предложил ему свой носовой платок. Дюкин гневно глянул на него.

— Осел!.. Дурак!.. — Он плюнул ему под ноги и отвернулся.

— Е-е-э-э-э-э-ще хочешь? — спросил Федосов.

Дюкин ничего не ответил. Тут же были Кольцов и Ермаков, и Корин, они не собирались позволить дальнейшее избиение.

Федосов ушел. Женя, Андреев, Борис Ермаков (Длинный), Кончик, Косой, Рыжов — друг Андреева, Солоха Трошкин, Вася Зернов и Юра Щеглов обогнули церковь и подошли к маленькому, затерянному в сугробах домику на склоне холма.

дальше >>

________________________________________________________

©  Роман Литван 1989―2001 и 2004

Разрешена перепечатка текстов для некоммерческих целей

и с обязательной ссылкой на автора.

Rambler's
      Top100