Роман Литван. Прекрасный миг вечности

Том 1

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Глава восьмая

Все в этом домике было маленькое, ветхое, домик был скособоченный, огромной толщины пласт снега на крыше казался неимоверной тяжестью для него, окошко, к которому подошли мальчики, было на высоте детского роста, фундамента не было, и когда Тарас Степаныч — фронтовой инвалид и алкоголик — придвинув пухлую, квадратную, размером с окошко, рожу свою, выставил руку в малюсенькую форточку, Кончик совершенно спокойно, не вытягиваясь и не поднимаясь на цыпочки, вложил в нее деньги, рука убралась, Тарас Степаныч исчез из окошка, Жене было удивительно, где он может поместиться в домике, прошла минута, две, три минуты, Длинный и Вася Зернов стали матюкаться нетерпеливо, и Солоха Трошкин стал матюкаться, наконец, форточка приоткрылась, за стеклом окошка расплывались неясные в полумраке очертания головы Тараса Степаныча, заскорузлая рука вытолкнула им полдюжины папирос «пушка» и исчезла, и за стеклом задернулась занавесочка.

— Подработал двугривенный, жила... А Дюки нет, — сказал Кончик.

— Обиделся, — сказал Юра.

Кольцов повел на него глазом, слюнявые губы блестели в темноте.

— Дюкин зализывает боевые раны, — сказал Рыжов.

— На, — сказал ему Андреев, отдавая папиросу. — Оставишь... Но, гляди... У «пушки», сам знаешь... черенок не отрывается. Не слюнявь.

— Крепкий, собака, — сказал Борис. — Незадаром — «пушка», — сказал он с уважением.

Они присели за обрывом холма и раскурили папиросы. От белого снега, от звезд на небе и золотистой луны ложился на заснеженную Архирейку, на их лица и деревья вокруг мягкий полусвет; дальний берег терялся в мглистой пелене, но и там были видны живые огоньки в окнах домов.

— А вот я все думаю, где он там уходит. Мужик этот, что продал папиросы, — сказал Юра, — там же, в комнате, полметра. Может, он в подвал уходит?

— Мужик... — с издевкой повторил Рыжов. — Тарас Степаныч!..

— Вот звоняра... Звонок вонючий! — сказал Кольцов Андрееву. — Малолетка недобитая!.. Отметелить его, а?

— Не тронь его, — сказал Женя.

— А ты чего? — сказал Андреев. — Не куришь?

— Не хочется, Андрей.

— Смотри... А то вон друг — один тянет. Возьми, затянись.

— Друг — один за двух, — сказал Кольцов.

— Пожалуйста... Я что?.. Кто хочет? — сказал Солоха. — Оставить, Титов?

— Не надо, — сказал Женя.

— Зря потянул на меня, Андрей, — сказал Солоха.

Женя встал на ноги и потоптался, сверху глядя на компанию, сидящую на портфелях. Он не хотел курить и не курил. Он захотел встать и встал. «Пусть Косой накурится до тошноты, как в прошлый раз, подумал он. Он думает, что авторитет заимеет. Пусть... Хоть бы Щегол, подумал он с презрением, не был такой. Вот народ — подмазываются. Для чего?..» Он не переживал оттого, что выделяется среди всех, его не беспокоила мысль, что все глядят на него, что он центр внимания; ему не приходили в голову сомнения. И он не понимал, что он несправедлив в своем презрении к Щеглову или Косому, потому что он и они существовали в разных условиях. Там, где для него был пустяк, для Юры была проблема, а где для Юры было переживание, там для него вообще ничего не было, была полная и открытая ясность, он знал, чего он хочет; а Юра не подозревал, что человек может жить в такой ясности и знать, чего он хочет, и идти туда, куда он хочет, и даже смеяться или не смеяться, когда он хочет, а не двигаться по велению непонятно из каких глубин берущихся бросков и рывков; и если бы случилось невероятное, если бы Юра на одно мгновение мог понять и поверить, что человек может сам решать, открыть ему рот или промолчать, засмеяться или нахмурить лоб и застыть лицом, решить и сделать, как решил в мыслях своих — заранее обдумать и решить и сделать — он бы эту возможность отнес в разряд презренных, неприличных, грязных явлений. Для Юры расчет означал грязь. Для него не могло быть иных действий, кроме от сердца идущих, трезвый расчет, благоразумный и полезный для окружающих и для него самого, был зло; поступок от сердца, несущий зло всему и всем, был светлое, звездное благо. Такой характер передала ему мать. Но он оставался в неведении относительно других характеров, так же как Женя не подозревал, не понимая и презирая поведение приятеля, откуда берется его поведение; так океан, равномерно колебля волны свои, глядит напротив себя и не понимает, зачем и почему эти легкомысленные облака несутся в разные стороны, останавливаются, бросаются догонять друг друга, распадаясь и видоизменяясь на глазах.

— Солоха, ты как Клепа, — сказал Кольцов, небрежно и нехотя цедя слова вместе с дымом из слюнявых, оттопыренных губ. — Он тоже был любитель в одиночку.

— Чего тянешь? — сказал Трошкин.

— Отвали, Кончик, — сказал Вася Зернов.

— Кончайте, вы!.. — спокойно улыбаясь, сказал Борис.

— Клепа дал стране угля, — продолжал Кольцов, не меняя тона. — Сколько он в одном классе сидел?.. — Ехидная усмешка потянула в сторону уголок его рта. — В первый мы пришли, он нас ждал. Во втором он с нами отучился, и еще раз во втором решил поучиться. Решил укрепить знания... В этом году и в прошлом он все в третьем укрепляет. Интересно, перейдет он в четвертый?.. Если перейдет — выйдет, что он ровно по два года в каждом классе сидел.

— Гончар тоже по второму кругу пошел, — сказал Рыжов.

— Ну, Гончар — в первый раз!.. — возразил Косой.

— Цыплят по осени считают, — сказал Кольцов.

— Поглядим, как дальше поскребет, — сказал Рыжов. Он железно катался на коньках, и в Сокольниках, в парке, он был знаменитостью, терминологию он усвоил парковую, катокскую. «Поскребли по краю», говорил он вечером в субботу и ехал крутить виражи, у самой бровки подсекая девчонок и взрослых девушек, и парней, догнать его было нельзя, и у него была на катке защита, крепкая защита.

— Вон там машина пацана убила, — сказал Кольцов. Женя мгновенно вспомнил запрокинутую голову, неподвижное тело, шапку в стороне. Машину. Скорую помощь. Он съехал по склону, они как раз сейчас на нем сидели. Внизу, на дороге вдоль берега, машины ездили раз в неделю штука и реже. Он съехал. Совхозная машина медленно соприкоснулась с ним, так подгадалось, что острый угол крыла попал ему в голову. — Кровянки совсем почти не было...

— А какая зато была красная!.. — с ужасом сказал Юра.

— Сам ты красный, — равнодушно сказал Кольцов.

— Нет, правда, — сказал Юра.

Кольцов отвернулся и не стал его слушать.

— Мося кастет показывал, — сказал он. — Сила!.. Видел, Андрей?

— У него фонарик есть.

Женя мысленно продолжал видеть распростертое тело, белый укатанный снег на дороге и потом, когда не осталось ни машин, ни мертвого мальчика, маленькую красную ямку, проделанную кровью, вытекшей из головы. «Кровь была горячая, подумал он. Вот как подгадалось... Я его не знал. А Кончик знал. Он все знает».

— Титов, — сказал Андреев, — тебе Бондарь не вернул пугач?

— Он все знает, — сказал Женя.

— Чего он знает?

— Ты что спросил?

Все засмеялись.

— Х-холодина, — сказал Рыжов.

— Да... — Вася Зернов поднялся с корточек и попрыгал, стуча руками в рукавицах друг о друга.

— Рыжий, завтра на тренировку пойдешь? — спросил Андреев.

— Да погляжу. Чего-то холодно. — Он посопел энергично носом и прислушался к своему сопению. — В горле противно. Опять, наверно, температура будет...

— А сейчас лед может треснуть? — спросил Косой.

— Тех пацанов вспомнил? — сказал Борис.

— Какие сопли у них торчали, — сказал Солоха.

— Брр... — Длинный передернул спиной и шеей. Он поднялся и тоже начал прыгать и крутиться на месте.

— Охота вам все о мертвецах травить, — сказал Андреев. — Кончик, где фонарик добыть? К лету...

— Это они весной провалились под лед, — сказал Косой. — А сейчас лед может треснуть?

— Мороз, пасть порву! — сказал Андреев.

— Может, — сказал Косому Солоха и хрипло рассмеялся. — Если танк проедет.

— Смельчак ты, Косой, — сказал Вася Зернов. — Бздун.

— Сам ты!..

— Тихо, — сказал Солоха. — Заглохни.

Косой насупился, сделал злое, заостренное лицо и повернулся к ним боком.

— Лед-то истаял, когда они пошли, — сказал Кончик. — А вообще-то они дундуки, можно было и тогда пройти, надо только скользить, касаться по-легкому, а не топать всем сапогом.

— А ты пройдешь? — спросил Солоха.

— Сейчас сколько угодно.

— Вот хмырь, — сказал Солоха. — Сейчас на телеге можно ехать. В апреле пройдешь?

— В апреле, — рассмеялся Борис. — В апреле мы купаться будем.

— Ну, когда таять начнет, — сказал Солоха. — Перед апрелем.

— Что я — идиот? — сказал Кончик. — Иди, если хочешь.

— А говоришь — пройду, — сказал Вася Зернов. — Слабó.

— Слабó, — сказал Солоха Трошкин.

— Вот ты пройдешь — молоток будешь, Солоха, — не смущаясь, сказал Кончик.

— Я же не в коммуне. — Солоха хохотнул отрывисто и хрипло.

— А я в коммуне? — сказал Кончик.

— Да вы все туда подались, — сказал Солоха. — Театр разыгрываете. Вон и сосед мой наладился. И Косой, ну, ему сам Бог велел.

— Чего ты все — Косой, Косой!.. Чего тянешь?

— Заглохни, Косой. Все вы там... Семен, — презрительно произнес Солоха, — Батя, Гена-Дурачок... Крутят вами, как маленькими.

Женя хотел сказать ему, что интересно. Но передумал говорить и промолчал.

— Щегла забыл, — сказал Кончик.

— Да, — сказал Солоха. — Бобер еще там у вас; Самовар медный... А этот Семен довыпендривается... Мы Панкрату зуб на него накрутим. А то он много на себя берет.

Панкрат — это было магическое имя. О гоголевском атамане знали и калошинские.

Борис вдруг захохотал весело, от души.

— Солоха, ты чертей забыть не можешь... Ох, Солоха, здорово он нас летом охмурил...

— Каких чертей? — спросил Андреев.

— Вон, пусть Солоха расскажет, — сказал Борис.

— Не скалься, — сказал Солоха. — Чего радуешься?

— Да я не радуюсь, — выдавил из себя Борис. Он продолжал смеяться. — Плакать, что ли?

Засмеялись Женя, Кончик, Косой, Юра Щеглов засмеялся безудержно, громче всех.

— Дундуки!.. Досмеетесь на свою шею!.. — Фигура Солохи напряглась, злые глаза смотрели на смеющихся мальчиков из-под нависшего лба. Но так выходило, что, в основном, его ненависть направляется на Юру Щеглова. — Уделаю!.. Гады!..

— Кончай, Солоха. Всё!.. — Борис оборвал свой смех. — Кончили, — его гортань еще выпустила недозволенный перелив, и щеки по углам губ дернулись, но он пересилил себя, — железно...

Андреев смотрел на них спокойно и терпеливо.

— Каких чертей не поделили?..

— Да, Андрей... Семен в восьмом классе, понял?.. Шкодник великий... — Борису не удавалось попасть в колею рассказа. — Это он придумал кукольный театр... Вообще — вот такое дело!.. Собираем, кто сколько может — покупаем молоко, селедку, значит... Там еще хлеба, понял?.. Пьесу из кукол потом...

— Из кукол?

— Ну, кукольный театр, понял?

— Ну, и как?

— Сила!.. Солоха зря тянет...

— Каранты будут вашему театру, — сказал Трошкин. — А Семену, — он презрительно произнес это имя, — рога обломаем. Железно обломаем.

— Ты, что ли? — спросил Борис.

— Найдется, кто, — сказал Солоха.

— Слышь, Андрей. — Борис перестал смотреть на Трошкина. — Набрали бутылок, сдали... Еще утиля сдали... Пошли в столовую, Семен придумал, живот надорвешь... Он как начнет травить... Нищего изображает. Берет, палец послюнявит, помажет вот здесь, у носа, — ну, точно плачет. Рожу скорчит, официант на него глядит, не поймет, в чем дело. А он тут же опять серьезный, у того мурашки в глазах. Он промаргивается: только что человек плакал, как нищий, побирушка, мерещится ему, что ли?.. Понял?..

— А черти? — спросил Андреев.

Борис рассмеялся и покосился на Трошкина.

— Летом, уже ночь была, темно, Семен приходит к нам на улице, говорит: хотите, чертей покажу? Хотим. Тесней, говорит, ближе. Взял тюбетейку чью-то, перевернул в руке и держит. Внимательно, говорит, смотрите в нее. Мы, значит, смотрим. А он под тюбетейкой ширинку расстегнул и давай поливать. Рядом Евгений Ильич стоял, он ему в карман налил... — Борис не мог больше говорить, задыхаясь от смеха. Заразились и остальные. Солоха хмыкнул против воли, но смеяться не стал, нахмурился еще злее и непримиримее. — Пока Евгений Ильич распробовал... Пока он... понял... и заблажил... Семка успел Солоху полить и Клепу... Ох-ха-ха-ха... А я стоял с ним рядом, на меня только брызнуло... А Солоха напротив стоял, он ему прямо... Ха-ха-ха-ха...

— Ой, — простонал Рыжов, — я сейчас в штаны...

И все мальчики, кроме Солохи, смеясь и отворачиваясь в стороны, начали снимать рукавицы, и все занялись неотложным делом. И Солоха присоединился к ним; но он не смеялся.

дальше >>

________________________________________________________

©  Роман Литван 1989―2001 и 2004

Разрешена перепечатка текстов для некоммерческих целей

и с обязательной ссылкой на автора.

Rambler's
      Top100