Роман Литван. Прекрасный миг вечности

Том 1

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Глава девятая

— Ты зря меня критикуешь, — сказал Матвей. — Я приехал!.. — Раздался звонок в дверь. Матвея передернуло. Он повернул серое лицо к дверям и впился глазами. Зинаида всхлипнула и вышла из комнаты. — Только бы Любу не принесло. — Он вскочил со стула и пробежался по комнате. — Мать, кто там?

— Та, наверно, Женя пришел из школы. — Бабушка София приотворила дверь на террасу. Матвей замер на месте. — Так оно и есть.

Он вздохнул свободно. «Еще недовольны, подумал он. Они не понимают, чем я рискую. И чем они рискуют сейчас. Нешуточное дело... Ни черта не понимают эти бабы!.. Не меньше меня видели уж как-нибудь. Всё обо всем знают... И всё им игрушками кажется! Хороши игрушки. Башку потерять можно в прямом, а не в переносном смысле!»

— Нешуточное дело, — сказал он Зинаиде. Он поздоровался с племянником, не глядя на него и не замечая его восторга. Женя еще не улице понял, что у них дядя Матвей: перед калиткой стоял легковой автомобиль, и шофер дремал, завалясь руками на руль. — Нешуточное дело, пойми ты... Это вам не в бирюльки играть, ты понимаешь, мать?.. Поймите обе. Я не отстраняюсь, но чем я могу помочь? Его не угрозыск забрал. Его госбезопасность забрала. И, в конце концов, я не понимаю! чего тебе лезть? Там есть сестра, мать. Ты кто ему есть? Пусть они действуют!..

— Да что сестра! — гневно сказала Зинаида. — Она настоящая... корова!.. Их напугали, так они теперь по телефону два слова промямлят еле-еле... Не успели мы расписаться... — Она всхлипнула, но сдержала себя. — Правда. Правда, я никто!.. — плачущим голосом сказала она. — Меня близко не подпускают...

«Озверела баба, мужика отняли у нее», подумал Матвей.

— Еще раз говорю тебе, Зина. Это нешуточное дело. Ты с ума сошла!.. Ты никуда не должна ходить! Тебя на заметку возьмут, и что тогда? Если тебе наплевать на себя, у тебя есть мать, дети, родные... Обо мне ты подумала? Я тебе чужой?.. Мать, вы должны понять обе, насколько это серьезно... Не успели расписаться, и слава Богу!.. Сколько ты его знала? год? полгода?.. Ты можешь гарантию дать, что он за человек? Если органы кого арестовывают, они не ошибаются... Он у меня ведь был накануне. Должен сказать, на меня он произвел не ахти какое впечатление. Ну, давайте разумно. Сколько времени вы его знаете?..

— Мотя, — сказала бабушка, — Илья — редкий по порядочности человек. Сгореть бы им всем сегодняшний день!.. он — очень хороший человек. За что можно арестовать такого? Мухи не обидел. Мухи!..

— Мать!..

— Мотя, не говори...

— Мать, я умываю руки! Вы с ума посходили!.. Ты соображаешь, о чем ты говоришь!.. — Он вдруг стукнул кулаком по столу и вытаращил глаза. — Ты соображаешь!..

— О чем я говорю?

— Нет, ты соображаешь!.. Повторить страшно!

— Ну, успокойся, — сказала бабушка.

— Не дай Бог, кто услышал бы... Вы видите, и не хотите видеть!.. Слышите, и слов не понимаете!..

— Да я что?.. Я что? Я старуха, мне простительно. У меня и голова старушечья.

— Сейчас время не такое, чтобы разбираться, кто старуха, а кто не старуха! Под гребенку!.. Ей-богу! как маленькие...

— А ты не сердись, — сказала бабушка. — Успокойся.

— За стенкой отчетливо слышно?

— От соседей-то?.. Если шумят, то слышно. Если прислушиваться. — Матвей сел на стул, локти поставил на колени, подбородок вставил в поднятые ладони. Он сидел с бессмысленным лицом и напряженно думал. Бабушка сказала: — У Любы перед войной так же случилось с женихом. Помнишь, Мотя?.. Она его успела повидать, когда их на пересыльном пункте собрали. И с тех пор как в воду канул!.. Вот ведь какие дела. Чтоб у них такое счастье было!.. Ай-я-яй... Столько людей...

— Я все равно, — сказала Зинаида, — буду добиваться, чтобы увидеть его.

Матвей вскочил на ноги, подбежал к ней и сказал злым шепотом:

— Ты не должна этого делать!.. Ты не должна этого делать!.. Ты всех нас подведешь!..

— Да не подведу я никого.

— Ты подведешь!..

— У Илюши, может, переодеть нечего. Может, ему есть не-че-го!.. — протяжно, плачущим голосом сказала она. Она замолчала и, всхлипывая, утирая слезы, сидела, раскачиваясь, слепые от слез глаза ее не видели никого и ничего, ломающая боль замкнулась на лбу и на затылке. Зинаида сказала со стоном: — Девятый день его мучают... О-о...

— Ох-хо-хо, — сказал Матвей и отошел к окну. Его взгляд остановился на Жене. Бабушка подошла к Зинаиде и молча надавила руками ей на плечи.

— Бабушка, — сказал Женя, — а что случилось?.. Дядю Илью арестовали?..

— Пока ничего, Женечка, нельзя тебе сказать.

— Но его арестовали или нет? — спросил Женя. — За что? Бабушка!..

— А вот за то, — сказала бабушка София, — что говорил не то, что надо, и не с тем, с кем можно говорить...

— Ни с кем не можно говорить, — сказал Матвей.

— И ты будешь болтать, — сказала бабушка Жене, — тоже, не дай Бог, на всех врагов пусть будет! попадешь в неприятность и нам сделаешь неприятность. И маме, и мне, и... всему нашему дому!.. Запомни, Женя, ни с кем, ни с самым лучшим другом нельзя болтать лишнее!

— Слава Богу, наконец-то! — сказал Матвей. — Слышу разумные речи... Мать, нельзя, чтобы он оставался здесь, пока мы говорим. Научи его помалкивать и отправь. Пусть пойдет к Людмиле.

— Нет, — сказала Зинаида, — к Милочке не надо... Она у подружки. Женя... займись, сын, чем-нибудь. Извини, ужинать... через полчаса я тебя... позову... Займись хоть гектографом своим.

— Каким гектографом? — спросил Матвей. — Для чего гектограф?

— Женя делал, да забросил, — сказала бабушка.

— Я не забросил. Я был занят, — сказал Женя. — У нас теперь кукольный театр.

— А гектограф, — Матвей приблизился к нему и, словно желая поймать его на слове, неотрывно смотрел ему в лицо, — это такая штука, на которой оттиски печатают?

— Конечно, — сказал Женя. — Вот в словаре, который мне дядя Илья подарил, понятно сказано. Сто раз пишу, значит. Но на самом деле у меня он снимет десять или двадцать оттисков. Сто он не потянет, он у меня самодельный... Можно книжку будет перепечатать. — Он был готов забыть сухое и недружественное обращение с ним, и пренебрежительные слова о нем в третьем лице. Ему было интересно поделиться новостями с дядей Матвеем. Он бы хотел сесть с ним вдвоем, без помехи, без спешки; но он узнал причину отсутствия дяди Ильи, и это была сногсшибательная неожиданность. Он подумал, что странности мамы и бабушки, знай он, в чем дело, не прошли бы мимо его внимания в последние дни. Он сказал довольно вяло: — Я теперь записался в футбольную секцию. Тренировки... Еще у нас кукольный театр. Коммуна...

Матвей схватился руками за голову и повернулся к бабушке перекошенным лицом.

— Это же подпольщина!.. Вы понимаете — подпольщина?.. Антисоветчина, — шипящим шепотом, с надрывом, произнес Матвей. Он в страхе озирался по сторонам. — Ну, это знаете!.. Это!.. Этого еще на мою голову не хватало!.. Это ни в какие ворота не лезет! — Определенная мысль пришла ему, наконец, в голову, он преодолел растерянность. — Где он? Где он у тебя? Быстро показывай!.. Ну, слышь, быстро!.. — Он дернул Женю за рукав. — Где?.. Где?.. — По выражению лиц Жени и бабушки он о чем-то догадался и потащил Женю к выходу на террасу.

Женя, не сопротивляясь, пошел за ним. Ему передались ужас и гнев, и растерянность дяди Матвея.

— Да его еще нет, — сказал он, и дядя Матвей тянул его за руку. — Только еще коробка. Мы с дядей Ильей...

— Где?.. Это?..

— Да нет. Дядя Матвей, это ящик с инструментами.

— Это?

— Да.

Матвей схватил коробку, поднял ее, переворачивая; на него высыпалось несколько пузырьков. Он с размаху ребром ударил коробку о стену, при этом дверца на стенном шкафчике, изготовленном Ильей, раскололась, и коробка рассыпалась на отдельные куски.

— Чтобы думать об этом забыл!.. — Матвей ногами топтал и доламывал то, что осталось от коробки. — Слышишь!.. Думать!.. Ни слова об этой глупости — никому!.. Слышишь! — Он яростно распихивал ногами обломки. — Ты взрослый мужик и знай! Я тебе не мама! и не бабушка! Я тебя выпорю!..

Женя с удивлением смотрел на него, как он в ажиотаже пинается ногами, совсем непонятно для чего и зачем, по нескольку раз ударяя ногой по одному и тому же обломку, грохот стоял на террасе такой сильный, что казалось, дядя Матвей напился пьяный, или он рехнулся, или он воюет не на жизнь, а на смерть с живым и ненавистным врагом своим. Бабушка встала в дверях, с тревогой глядя на них и загородив свет. Матвей остановился.

— Да почему глупости? — с досадой спросил Женя. Он присел над обломками, стараясь не заплакать. Он вспомнил виноватые, как будто жалобные глаза дяди Ильи, когда тот в первый раз появился у них, одетый в простую одежду, как рабочий, и совсем не похожий на того обеспеченного по виду человека, одетого в добротный, модный костюм, каким он явился в дальнейшем. Женя посмотрел на пол, он вспомнил дырочки, которые оставляли на полу гвозди в костылях дяди Ильи, но он ничего не заметил сейчас, от дырочек не осталось следа. «Интересно, с тоскою подумал он, надолго арестовывают?.. Весенние каникулы через две с половиной недели. Неужели он и к двадцать пятому марта не вернется?.. А как же зоопарк? А он еще обещал помочь смастерить откидную крышку к гектографу...» И тут Женя не вытерпел и тихо заплакал, злясь на себя, горячие слезы подступили у него к глазам и, обжигая, стали выливаться, намокли щеки, подбородок, закапало с носа.

Зинаида отстранила бабушку, свет из комнаты на секунду осветил террасу и разгром, учиненный Матвеем. Зинаида вышла на террасу. Она хотела спокойно и твердо высказать свою волю, свое решение Матвею. Но голос ее прозвучал резко и истерично. Пока она сидела, удрученная, подавленная горем, дурные, нехорошие мысли — не о том, не к месту мысли — смущали ее в ее горе, которое бы должно было быть цельным, неотвлекаемым, всеобъемлющим. Эта вторая потеря окончательно добивала ее. Но сами собой приходили на ум соображения о костюме, о рубахах и некоторых других вещах, оставленных Ильей. «Какая я глупая! со злостью думала Зинаида. Какая я дура!.. Ну, к чему сейчас об этом? Ну, о чем я думаю?.. Отдам матери... ну, останется здесь — какая разница? О такой ерунде я сейчас думаю... Мой родной Илюша погибает!..» Она вспомнила, как сказала ему о ребенке с ним, и она заподозрила себя, что радуется предусмотрительности своей, ей показалось, она расчетливо продумала все и расчетливо поступила, и она была отвратительна сама себе. Она вспомнила, что Рита Серова, жена Романа Корина, точно в такое же время, в такой же ситуации, десять лет назад, решилась на ребенка и зебеременела, и родила. «А ведь она была такая самостоятельная... Она не хотела иметь детей». Зинаида подавленно покачала головой, осуждая себя. «Да... Но у них было все открыто. Все было ясно, куда идет. Роман две или три недели ждал ареста. А я... О Господи, откуда я могла знать?.. И как же теперь?.. никак мне с ним теперь не встретиться...»

Самосохранная расчетливая логика Матвея напомнила Зинаиде ее собственную мнимую расчетливость. Она ненавидела себя. Не ведая, Матвей бил Зинаиду по больному месту ее мыслей и чувств, потому что, казалось ей, она рассуждала равнодушно и расчетливо, как рассуждает и действует брат, и это было для нее еще одно дополнительное горе, в добавление к основному горю.

Голова у нее болела от усталости, была пустая и тяжелая и готова была лопнуть, и сердце ныло от тоски.

— Не вмешивайся, — крикнула она Матвею. — Не смей хозяйничать у меня!.. У себя дома будешь хозяйничать!..

— Зина, — позвала бабушка надтреснутым и испуганным голосом. Беда! мелькнуло у нее в уме, Матвей рассердится, повернется и уйдет. — Зина...

Женя продолжал плакать. Никто не видел его слез, он постарался взять себя в руки. Он напрягал волю, недоумевал и злился; но продолжал плакать. Сознание его воспринимало окружающее независимо от него, и он почувствовал удовлетворение, услышав резкий мамин голос. Эта резкость и крикливость были не похожи на нее, но для Жени важно было понимать одно: мама главная, она независима, никого нет, кто мог бы командовать им, его жизнью и их домом против ее воли. Он почувствовал твердую почву под ногами и успокоение.

— Не смей ничего трогать! — сказала Зинаида. — Обойдемся без тебя!.. За себя можешь не дрожать, — с ехидной интонацией в голосе произнесла Зинаида, и это тоже было так сказано, словно не она, а другой кто-нибудь сказал. Она спросила с издевкой: — Испугался?.. Побеспокоили тебя?.. Извини, я жалею. Я зря... Да и не я, а мама. А я обойдусь одна. Один ум, бабий ум, да ничего — по доброте и справедливости сделаю. По душе сделаю!.. Не нужны мне твои связи!.. Не нужен мне ты, если ничего не понимаешь... Как объяснить тебе, если не понимаешь?..

Она говорила так быстро и громко, что Матвей только тут одумался, чтобы вставить слово. Бабушка в ужасе смотрела на нее, не замечая своей собственной боли в сердце. Она могла только звать ее по имени, и ничего больше она не могла сказать, потому что говорила Зина.

— Кто испугался? — сказал Матвей. — Чего ты выдумываешь?

— Я обойдусь одна...

— Чего ты мелешь? — сказал Матвей.

— Зина, — сказала бабушка София.

— Можешь убираться!.. Скатертью дорога!.. — отчетливо и гневно сказала Зинаида.

— О, Господи, Зина, опомнись!.. — Бабушка обхватила ее за плечи, но Зинаида вывернулась из рук ее, словно скользкий кусок мыла из намыленных рук, и не замечая ее, не рассуждая, крикнула Матвею:

— Убирайся!.. Убирайся!.. Чего же ты стоишь? Иди к своим автомобилям, шоферам!.. Иди же, иди!.. — плача повторила она, и Жене показалось, она сейчас бросится на дядю Матвея и силой начнет выталкивать его на крыльцо, даже не дав ему времени одеться.

«Точно как Люба», подумалось бабушке. Она стояла там, где Зинаида отстранилась от ее рук, в бессильном отчаянии смотрела на сына и на дочь и ничего не могла предпринять. Ничто не зависело от нее. На террасе был полумрак, коридор света, выходящий из комнаты, оставил Матвея в тени, а Зинаида стояла спиной к свету, и ее лица тоже не было видно. Бабушка ни о чем не могла рассудительно думать, волны ощущений руководили ею, взамен сознательных мыслей, она хотела броситься к Матвею, к Зинаиде, помирить их, но ноги ее приклеились к полу, как неживые, она отметила боль в сердце и приложила руку к груди и подумала: в кого она? Зина — в кого?.. ведь недаром и Люба, и вот теперь Зина такие несдержанные, истеричные; но ничего подобного с Зиной раньше она не могла представить себе.

Женя перестал плакать и сухими глазами наблюдал за дядей Матвеем. Ему сделалось жутко, он понимал важность момента. Он смотрел и ждал, что будет дальше.

Бабушка стояла и ждала.

Молча стоял Матвей, опустив голову.

Зинаида тоже замолчала. Она сжала руки и поместила их на груди. Но что происходило с ее лицом, с ее настроением, бабушка не видела.

Женя вдруг подумал, что страшно он хочет есть, под ложечкой появилась не боль, появилось такое жжение, там будто перцем сыпали ему на желудок, или перемещали в нем острые гвозди, как было всегда, если случалось долго не есть и не попить водички, особенно после сладкой пищи, а он сегодня, по вине Юры Щеглова, полакомился поджаренными орешками в меде, и довольно несдержанно полакомился.

Правда, я не курил, подумалось ему. Но от курева, я не знаю, что делается с болью, но я точно знаю, от него сразу здорово поносит. И он смотрел на дядю Матвея и ждал, что будет дальше.

— Никто не испугался... Хотели сделать, как лучше тебе... — Голос Матвея прозвучал неуверенно, со спотыканием.

— Не надо.

— А чего я мог испугаться, кроме как только за тебя?.. за мать?.. — Он скромно, с опущенной головой, обойдя Зинаиду, прошел в комнату, и Жене было видно, как он тихо присел в углу дедушкиного дивана.

Женя бросился в комнату, открыл ящик стола и, взяв из хлебницы ломоть хлеба, с жадностью откусил от него. Он с силой задвинул ящик на место, привычный стук и громыхание ответили ему, и все затихло. Женя выбежал из комнаты, не оборачиваясь, прихлопнул дверь.

Мама на террасе разжигала керосинку, наклонясь над нею.

— Сейчас, сын, я тебя покормлю.

— Потом... Я пойду гулять. — Рот у него был полный, и слова прозвучали нечленораздельно.

— Я нагрею. — Она вяло и понуро двинулась по террасе, притянула к себе кастрюлю с супом. Когда она открыла крышку, чтобы посмотреть и помешать, прежде чем прибавить огонь в керосинке, слезы, заливающие ей лицо, упали в суп. — Ну, вот...

Она хотела скрыть свое состояние от Жени. Она осторожно посмотрела себе за спину. Его не было в доме. Во дворе хлопнула калитка.

Она пальцами надавила на виски и вспомнила, как ухаживая за больным умирающим отцом, смирилась с неизбежной его смертью и ждала ЕЕ.

— Я сделаю все возможное, — сказал Матвей бабушке Софии. — Все возможное и невозможное. Если я чего-то не так сказал, ну, пусть простит... Ну... я думаю, это не мои слова виноваты, а просто они попали на горькое место... Ну, бывает... Я не обижаюсь. Я сделаю все, что в моих силах. — Он говорил громко, он надеялся, что Зинаида через дверь услышит его. Дверь была закрыта. Он подошел к ней и потянул на себя, чтобы прикрыть плотнее, она чуть скрипнула и не подвинулась ни на миллиметр. Зинаида на террасе услышала этот скрип. Она слышала шаги и поняла, что кто-то притронулся к двери, но слова ей не были слышны. — Я все сделаю!.. Хотя... Все сделаю!.. Но, мать, — он понизил голос, — я заклинаю тебя, подействуй на нее... чем хочешь, как хочешь, но убеди ее не делать ничего. Это самоубийство.

— Мотя, ты же видишь. Такого мужа потерять... Одного потеряла, только наладилось, и на тебе!.. Ее можно понять. Потом, такой человек...

— Да плевать на него!.. То есть я хочу сказать, какой бы он ни был, теперь это уже ничего не изменит... Лучше не будет. Хуже — может быть... Пусть она думает о детях... Слушай. Она не понимает. Она может запросто загреметь вслед за этим калекой безногим. Сейчас очень строго с этим делом... Если он враг народа, а она за него печется, возникает сразу подозрение. А чего это она так о нем печется? А?.. Может, она не напрасно так? Может, это не случайность и на ней тоже пятнышки поискать не худо бы?.. Мать, время серьезное. А ну — упекут ее как врага народа, что станет с детишками? А с тобой? Ну, ты, положим, ко мне перейдешь. А детишки? Им еще жить и жить. Пойми, для тебя Милочка — ангел... И для меня, для родственников, одним словом, свой всегда ангел. А подумай, как чужие люди посмотрят на детей врага народа...

— Ужас!.. Разве в мирное время... я имею в виду, еще мирное время — мы о чем-либо подобном знали?..

— Ужас... Ужас... Я же о чем толкую. Надо понять. Это не игрушки. Надо сделать правильный вывод. Здесь речь о жизни идет. Сейчас у вас свой дом, крыша над головой своя. Печка... Тепло... Под корень, на семь километров вглубь под корень скопают...

Бабушка через сжатые губы вдохнула с шумом воздух в себя, ее руки напряглись, преодолевая судорогу, и разогнулись, она потянула их перед собой и в стороны и двинула подбородком вниз, уменьшаясь в росте и объеме. Суставы хрустнули. Матвей заметил черные вены на руках, набрякшие узлы и веревки на больших и грубых не по-женски руках.

— От твоих слов у меня вот здесь, на спине, озноб... холод пробирает...

— Давай я тебе платок на плечи наброшу.

— Как же он сейчас там, бедный...

— Как все.

— ...Холодный, голодный... Без ноги, на протезе...

— Если будешь так вот при ней плакаться... Это совсем не то, что нужно говорить. Пойми, мать. Нужно успокоить ее. Чтобы она в разум вошла. Если ты будешь распускать чувствительность, то и с Зиной толку не будет.

— Не сердись на нее, Мотя.

— А я не сержусь. Что я? Не понимаю?.. Не чужие мы... Я ее отлично понимаю. Как она... как тигра набросилась... Никогда я не думал, чтобы Зинка такая могла быть... так попереть...

Он усмехнулся и покрутил головой. Бабушка сказала:

— Ты добрый, Мотя. Это хорошо, Мотя.

— Вот и чтобы она это же поняла... Нужно просто понять и убедить себя: если все равно помочь ничем нельзя, изменить ничего нельзя — чего же зазря себя мучить?.. Изменить все равно уже ничего не изменишь... Какой смысл? А?.. А помочь ничем нельзя, мать, можешь поверить мне.

— Сердцу не прикажешь, Мотя.

— Можно приказать. Нельзя только заниматься тем, что переживать и переживать. Это уж лечиться надо.

— Так жалко... Такой человек...

— Ну, ей-богу же!.. Ну, сколько можно об одном и том же!.. Все жалко! да все такой человек!..

— Я хотела, Мотя... Я не то хотела сказать. Я попробую... Попробую... Но как оно будет...

— Ты, главное, помни ответственность. Помни, это сейчас самое главное. С Зины спросу никакого. Только как ты сумеешь, так и будет. Обещаешь мне, мать?.. Сделаешь?..

Матвей еще некоторое время разговаривал с бабушкой Софией, на разные лады повторяя ей свою мысль. Потом он оделся в комнате, выйдя на террасу, как мог мягче и безразличнее, чтобы не затронуть нечаянным чем-нибудь Зинаиду, попрощался с нею, не поднимая глаз, быстро прошел мимо, открыл наружную дверь и исчез раньше, чем Зинаида успела ответить ему или затянуть паузу, если она вдруг не захотела бы с ним разговаривать, он ничего не мог достоверно знать теперь о ее возможном поведении, и он не хотел, чтобы накапливалась неловкость между ними.

Он сел в автомобиль и уехал в отвратительном настроении.

Зинаида почти и не заметила, что он ушел и говорил с нею. Она поняла, что в доме остались только свои. Кастрюля с супом стояла на столе, на подставке. Зинаида притронулась к кастрюле, та была горячая; она не помнила, когда она успела снять ее. Она погасила керосинку и вошла в комнату. Бабушка навстречу ей открыла дверь, и они столкнулись.

— А где Матвей?

— Не знаю. Ушел, — сказала Зинаида.

— Вы мирно простились?.. Помирились?..

Зинаида остановилась возле окна, и могло показаться, она с интересом смотрит наружу, на Лермонтовскую улицу. Бабушка заметила, как вздрагивают ее плечи. Она хотела подойти к ней и открыла рот, чтобы сказать слова утешения, но вовремя пересилила свой порыв. Сдержав тяжелый вздох, уже готовый выйти из горла, бабушка молча прошла на террасу и прикрыла за собой дверь.

Сердце повернулось в груди у бабушки и встало, будто нарочно, именно так, чтобы не позволить ей свободно вдохнуть воздух. Бабушка медленно и осторожно попробовала дышать, руки ее дрожали, спина и подмышки намокли горячо, на лбу она почувствовала капельки холодного пота.

дальше >>

________________________________________________________

©  Роман Литван 1989―2001 и 2004

Разрешена перепечатка текстов для некоммерческих целей

и с обязательной ссылкой на автора.

Rambler's
      Top100