Роман Литван. Прекрасный миг вечности

Том 1

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Глава десятая

— Сколько их?

— Пять собак, — сказал Юра.

— Всего пять? — спросил Женя с насмешкой. — И ты испугался?

— Да!.. А ты погляди, кто!.. Я еле успел проскочить к тебе.

— Они что? караулят, что ли?

— Нас предают, — сказал Юра. — Может, Клоп, а может, кто еще... Кто-то предает. Они знают, когда у нас репетиция.

— Я думал, ты только больше десяти испугаешься. А пятерых ты одной левой.

— Смельчак ты, Титов...

— Опять ты меня Титовым зовешь?

— Я про то говорю, что ты поглядишь сейчас и сам наложишь в штаны.

— Ну, давай поглядим. — Женя мимо калитки прошел в глубину сада, заваленного снегом, и в щель забора увидел на улице пять оборванных и мрачных гоголевских старожилов. Они стояли на противоположном тротуаре, рядом с домом Длинного. Один из них был высокий, он был почти взрослый, как Семен. Они съежились от холодного ветра, втянули головы в воротник. Они не разговаривали; озираясь во все стороны, они терпеливо ждали; время от времени все они высовывали спрятанную в рукаве руку с папиросой и делали две-три жадных затяжки, а потом опять убирали руку в рукав. — Караулят.

— Не прорвешься.

— Дай подумаю. Этого я знаю.

— Который выше?

— Он болел за нас, когда мы с СЮП-ом 1 играли.

— С каким еще сюпом? — рассмеялся Юра.

{1 СЮП ― стадион юных пионеров. Речь идет о футбольной команде СЮП.}

Женя недовольно и коротко посмотрел на него. Этот всезнайка не знал даже, что существует на свете СЮП.

В финальном матче подростковых команд, на «Сталинце», они проиграли с крупным счетом юным пионерам, и им не помогли блатные болельщики. Эти болельщики швыряли во время игры камнями и горстями земли на поле, но получилось, что они мешали больше своей команде. В перерыве они оттерли восьмого номера СЮП-а и втихаря предупредили его, чтобы он сбавил обороты.

— После игры выйдешь — темную сделаем...

Отличный это был игрок, худенький, неуловимый, технарь такой, что один стоил трех игроков. Он испуганно и широко открытыми глазами смотрел на блатные рожи перед собой, и на его лице, казалось, еще прибавилось медно-красных веснушек. Во втором тайме он несколько сник, и рыжая его голова мелькала на поле не так стремительно. Но в какой-то момент он не удержался и забил еще один гол, свой третий гол. СЮП выиграл пять — один, Женина команда заняла второе место.

Женя с замиранием в сердце пошел за небольшой кучкой сюповцев. Его беспокоила судьба восьмого номера. Он знал, что блатные уроды никого не пощадят, если заимеют зуб. Длинного и Бобра не было, они перешли в боксерскую секцию. Денис в этот день болел, у него была корь; кстати, проигрыш с крупным счетом многие объясняли его отсутствием, ругая в глаза второго вратаря и доведя его до того, что бедный малый, пытаясь вначале на ругань отвечать руганью, в конце концов, не выдержал и заплакал скудными, злыми слезами. Женя попросил Славца о поддержке, но тот отказался наотрез. Он пошел один, понимая, что его сил и авторитета не хватит, если блатные навалятся большой кодлой. Но он решил, будь что будет: они, пожалуй, на него, как на предателя, набросятся злее, чем на восьмого номера; но бесценная рыжая голова и умнейшие ноги восьмого номера стоили любой жертвы, а им угрожала опасность.

На Большой Черкизовской сюповцев встретила компания их друзей. Женя увидел хари и рыла подстать отборным гоголевским и калошинским экземплярам. Он успокоился. Местных блатных не было видно. Можно было принять диковинную выдумку, что в них пробудилась совесть и они отказались от мысли преследовать выдающегося футболиста. Какая разница, что он играл в чужой команде? Он играл так, что смотреть на его игру было счастьем; такой игрок вызывает не только восхищение, но и желание, чтобы удача и выигрыш сопутствовали его команде, против какой бы любимой команды она ни играла.

Хотя, конечно, думал Женя, блатные рассуждают по-особому. Они рвут любые законы, как звери. Вот и сейчас, после игры, на несколько минут был похищен с судейского стола кубок: его должны были вручить команде СЮП. Судью окружили и доказывали ему, что он подсуживал, что он дрянь, скотина и что игра недействительна. Калошинские орали и били себя в грудь, словно речь шла о жизни и смерти. Никто из футболистов Жениной команды не участвовал в толковище. Они устали, они осрамились, и им было наплевать на дураков, которые по-хамски вели себя со взрослым человеком. Может быть, не все так думали; но Женя думал так. Он увидел в толпе, наседающей на судью, Мосю, тот старался больше других, громогласно проявляя свой патриотизм; в футбол Мося не играл, спортом не занимался, но зато он имел друзей среди блатной округи и мог похвалиться фонариком, кастетом или даже собственной финкой с узким, зеркальным, ослепительным лезвием. У него были высокопоставленные родители, он их не любил и боялся, и в среднем раз в полгода они устраивали ему жесточайшую, бесчеловечную порку за непослушание. Рассказывали, что они связывают его и по голой спине и заднице хлещут ремнями. После такой экзекуции Мося по нескольку дней отлеживался дома и не ходил в школу. Это было грязное и низкосортное существо.

Женя шел за сюповцами и всей их компанией, отстав на несколько шагов. Он был усталый. Разгромный проигрыш удручающим образом подействовал на него. Он не заметил, как уткнулся в парней, они остановились и повернулись в его сторону.

— Этот тебе грозил? — спросил обладатель прыщавой физиономии. Он замахнулся кулаком. — Парчуган!..

Женя отшатнулся от него. Он успел удержаться от желания броситься вперед и нанести удар, опережая врага. Свободы движения у него не было: он был в кольце сюповских вышибал.

— Нет. Нет, — сказал кто-то в толпе. — Он был в игре.

— Один черт. Он из ихних. За «Сталинец» играл?

— За «Сталинец». — Женя, наклонив голову, угрюмо смотрел на прыщавого, не замечая больше никого, потому что от прыщавого направлена была главная угроза и потому что для одной пары Жениных глаз слишком много было вокруг незнакомых физиономий.

Вся усталость Жени и обманутое его беспокойство в одно мгновение перегорели в нем в бездумную, дикую злобу, и эта злоба ударила ему в голову. Прыщавый урод в двух шагах от него сделался ему так остро ненавистен, как не был никто и никогда раньше. Женя взглядом нашел место на лице и на шее прыщавого, куда он хотел вцепиться намертво, и пусть его убьют, но этот урод умрет вместе с ним.

— Не трогай его, Дуб. Он ничего не сделал. Пойдем. Чего ты разошелся?

— Но он из ихних!.. — крикнул прыщавый. — Гляди, какой гад!.. Как глядит! Он и шел нарочно за тобой!

— Я тебя не трогаю, — сказал Женя.

— Пойдем, Дуб... Петик, скажи ему, пусть отвяжется от пацана. Зачем зря?.. Мы его не знаем.

— Врезал бы я тебе!.. — сказал прыщавый. — Если бы не Щербак...

— Щербак... Щербак... — повторили вокруг несколько голосов.

— Щербак, — словно во сне, повторил Женя.

— Его зовут Щербак? — спросил Юра.

— Кого?

— Ты про кого сказал?

— Не знаю.

— Ты сказал — Щербак.

— Какой Щербак?..

— Это ты сказал только что — Щербак. Вот даешь! — рассмеялся Юра. — Ну, Титов, ты дошел совсем. Ты, наверно, влюбился.

— Слушай, Щегол, — сказал Женя таким тоном, что Юра застыл на месте, и у него перехватило дыхание; он не видел ни разу, чтобы Женя так холодно и бездушно смотрел на него, — если ты мне еще когда-нибудь скажешь про это, я тебя больше предупреждать не стану. Я тебе набью морду!.. Последний раз предупреждаю.

Юре сделалось страшно, потому что если даже Женя способен быть похожим на Косого или Васю Зернова, то как может человек спокойно существовать на белом свете? Он начал говорить обиженным тоном:

— А что?.. Что я?.. Ты сам сказал... — Он осекся, не зная, какие именно его слова задели Женю. Он видел, как Женя, закусив губу, с непонятной и хладнокровной злостью, точно чужой, глядит на него.

Женя отвернулся. Он опять поглядел в щель в заборе. Замерзшие гоголевские стояли на том же самом месте, сгибаясь от ветра.

— Стоят. Собаки...

— Наши все уже пришли? — спросил Юра. Женя оставил его вопрос без ответа. Юре была видна его спина. — Не хочется связываться... Репетицию пропустишь и, пожалуй, в школу опоздаешь. — Женя молчал и смотрел на улицу. Юре тоже захотелось посмотреть, что там происходит. — А жаль. Сегодня адски важный день. Батя роли распределяет к «Принц и нищему».

— Если Димка выйдет из-за угла, он прямо наткнется на них.

— Ну, он или пришел и сидит в сарае, или уже не придет, — сказал Юра, радуясь возможности возобновить разговор.

— Тише. Хоть ветер, они могут услышать... Ты вот что. Если Димка к ним попадет, мы тут же... Да нет, с тобой ничего не выйдет.

— А что?.. Титов, что ты хотел сказать?

— Ничего.

— Ну, что? Все-таки?..

«Эх! подумал Женя, до чего же он занудный слабак!.. Хоть бы он обиделся когда всерьез». Он на секунду приоткрыл завесу понимания, почему у Кольцова и Бондарева, когда они видят Юру, словно руки чешутся досадить ему. Часто люди унижают того, кто сам напрашивается на унижение; с любовью глядят снизу вверх не на того, кто тянется к тебе, а на того, кому ты безразличен и кто ни во что не ставит тебя.

Он увидел Светлану, и лицо его стало горячим. Она прошла мимо гоголевских и скрылась во дворе у Длинного так быстро, что он не успел испугаться за нее. Вдогонку ей он мысленно прокрутил героическую историю, в которой главным героем был он сам, она была героиней, гоголевские были злодеями, и он, отважно атаковав их — один пятерых — выходил победителем, избавителем Светланы от опасности.

— Что-то надо делать... — Женя почувствовал, как нетерпение подхлестнуло его; ему захотелось быть в театре, на репетиции, а не в этой безжизненной тюрьме со Щегловым, нагоняющим скуку. Не может быть, чтобы они там, напротив, не видели гоголевских. Они их видели, и, наверняка, кроме него и Щеглова, кто-нибудь еще отсутствовал, и Длинный и Батя должны были подумать, как избавиться от этих гоголевских дундуков. Подумаешь, какая сила. Может, наши не хотят связываться? Или, кроме этих пятерых, за углом еще стоят?.. — Там, может, еще есть гоголевские? А?.. Щегол, ты других не видел? Только эти?

— Нет... Я когда их заметил... Представляешь, я чуть к ним прямо не попал в лапы!.. Я иду от Крайней...

— А других ты не видел?

— Не видел.

— А здесь, на Лермонтовской?

— Не знаю. Может, они за углом.

— Ты тоже так считаешь?

— Я предполагаю.

— Как прорваться? — спросил Женя.

— Давай сегодня не пойдем. Пересидим у тебя.

— Ну, нет!.. Я перелезу к Чистякову. Выгляну на Лермонтовскую. Заодно спрошу, дома ли Ослы.

— А я?

— А ты будь здесь.

— А если они сюда заявятся? Как я тогда?

— Ко мне не заявятся. Это мой двор.

— Это гоголевские. Они не то что в твой... Они к дворнику не побоятся.

«Он, может, вправду колдун», подумал Женя. Только Юра назвал его, и старый Игнат со своею тяжелой тростью появился на улице. Он шел по той стороне, где стояли гоголевские. На нем было черное пальто с коричневым воротником, на голове была светло-серая шапка с длинными ушами, как у полярников, а обут он был в валенки с калошами. Никто так не одевался в Черкизове, как он, и никто не имел такого красного, морщинистого лица и голубых пронзительных глаз, и такой внушительной походки; он огромной, высоченной глыбой не спеша перемещался в пространстве.

— Нет. Не хочу, — сказал Женя. — Он уже старый. Он такой, как бабушка, а может, еще старее.

— Ты о ком?

— Пусть спокойно идет.

— Титов, о чем ты говоришь? — Юра смеялся, стараясь сдерживаться, чтобы не обидеть приятеля. Но поведение Корина показалось ему таким несуразным, что он засмеялся во весь голос. — Ох, Титов... Па... Пад-лой... быть... ты заговариваешься. Можешь убить меня.

Женя тоже рассмеялся. Непосредственность Юры обезоружила его. Он не рассердился на него.

— Дурак ты, Щегол. Псих.

— Кто еще псих? Кто еще псих из нас? Ты псих, Титов. Псих...

— Ну, ладно, — серьезно сказал Женя. — Завелся... Дворник там, на улице.

— Дворник?.. Он их разгонит. Пойдем.

— Погоди.

— Псих!.. Он нас защитит. Они побоятся тронуть. Он всегда за слабых.

— Кто слабый?

— Мы, — сказал Юра. — Мы вдвоем. Их пять. Помнишь, как он летом тогда за Азария вступился? И Гриня, и Татарин летели-свистели...

— Я не пойду.

— Почему?

— Не пойду, и все.

— Почему, Титов?

— Ты, как хочешь, — сказал Женя.

— Я один боюсь. А почему ты сейчас не хочешь идти?.. Почему?

— Через-почему. Отстань!..

«С каких-то пор он стал психованный. Его не узнать», подумал Юра. И тут его поразила и заставила в первый момент онеметь непонятная, странная повадка Жени, который, пригибаясь к земле, бросился сначала к калитке, затем, остановясь, закрутился волчком и, когда перестал крутиться, побежал мимо Юры в конец сада, влез на забор и перепрыгнул в соседний двор. Все это произошло в одну секунду. Юра не успел опомниться, как остался один в чужом дворе, под страхом, что гоголевские людоеды могут спокойно войти в незапертую калитку и взять его тепленького и беззащитного. Он побежал к тому месту, где исчез Женя, попытался подпрыгнуть и уцепиться за забор, но с первой же попытки порвал варежку об колючую проволоку наверху и был рад, что отделался только варежкой, не поранив себе руку.

«Как он так быстро перелез? Не иначе весь порвался».

Он с досадой подумал о Корине, зачем он бросил его на произвол судьбы.

«Тоже мне силач... Смельчак... Такой же, как Стахович... Куда мне теперь деться?»

Он стоял под забором и боялся вернуться на прежнее место и в щель посмотреть, что делается на улице.

— Предатель... Предатель, — прошептал он, чувствуя, как из глубины его поднимается ужас. — Смельчак... психованный. Тоже мне...

«Надо взять себя в руки и не дрожать. Вот Длинный никогда не трусит. Он только злей становится».

Но он не смог заставить себя разозлиться и забыть об опасности, или если не забыть, то презреть ее. Ему мерещились гоголевские, вбегающие во двор и нападающие на него, а дальше должно было произойти нечто такое страшное, не поддающееся человеческому разуму, что его сознание отказывалось конкретизировать события, и он видел дальше только черный, непроницаемый фон, без единого проблеска. Он вспомнил о щенке, которого обнаружили в выгребной яме, и это произошло здесь же, у Корина.

На улице послышались крики, заставившие вздрогнуть Юру и обмереть в последнем, казалось, предсмертном отчаянии.

Ему показалось еще, что хлопнула дверь у соседей Корина, и он вспомнил, как Женя говорил, что это Леха-Солоха нарочно столкнул щенка в уборную.

Он так стоял в конце сада долго, боясь пошевелиться, он не мог определить, сколько времени прошло с тех пор, когда Женя покинул его. Он замерз, и холод, а также скучное однообразие успокоили его.

Когда он, посмеиваясь над собой, над своей трусостью и своим терпеливым стоянием, приблизился к отверстию в заборе, он увидел, что на Халтуринской никого нет, ни дворника, ни гоголевских. Улица была пустая, как во время бомбежки. Он подошел к калитке, осторожно выглянул и повертел головой налево и направо. Никого не было. Ему сделалось стыдно. Собственная трусость заставила его разозлиться на себя. «Я выродок», сказал он себе. Он пулей перелетел через улицу, пугаясь топота своих ног, замирая на бегу и особым, вне его находящимся, далеким взглядом насмешливо оценивая себя, ничего не помня, не соображая и в то же время успевая себя спросить: «Ну, что же ты, выродок?.. Ведь светло, день сейчас... Значит, ты не только темноты боишься. Ты всего боишься...»

Он вбежал во двор к Длинному, и ему казалось, что за ним гонятся. Но по-прежнему никого не было на улице. Он открыл дверь в сарай, увидел знакомые лица, и тут он почувствовал, наконец, что он в безопасности и никакая неведомая беда не грозит ему.

— Приветствую вас, королевское высочество, — обратился к нему Батя, как только увидел его на пороге. — Мы вас ждем не дождемся. Наконец-то.

— Королевским высочествам разрешено опаздывать, — сказал Дюкин. — Они что захотят, то и делают.

— Они не опаздывают, — сказал Семен. — Они задерживаются.

Присутствующие дружно рассмеялись.

Юра уже не помнил недавних страхов, безвыходного и скучного положения своего, когда он стоял во дворе у Корина; он окончательно успокоился. Он, кажется, догадался, почему Батя таким странным образом обратился к нему, и боялся поверить в свое счастье.

Женя покинул Щеглова внезапно и без предупреждения, потому что увидел идущего по улице Дмитрия Беглова. Игнат прошел мимо гоголевских и поравнялся с углом Лермонтовской улицы. Когда Женя увидел Дмитрия, тот находился не более чем в десяти шагах от гоголевских. Он успел разминуться с Игнатом. Он мог бы, забежав за дворника, повернуть назад и, наверняка, уйти от опасности; но он намеревался, минуя гоголевских, войти в калитку к Длинному. Женя при виде такого упорства испытал чувство хорошей зависти и восхищения, одновременно он почувствовал беспокойство за Дмитрия, досаду и потребность мгновенного действия.

Из калитки, в которую направлялся Дмитрий, вышли Дюкин и Длинный. «Значит, они все время наблюдали, подумал Женя. Я так и знал!» Он это подумал на бегу, ноги несли его уже на помощь приятелям. Он бросился вначале к калитке, не думая о подробностях; единственно, он успел подумать, что надо ему быстро и незаметно выскочить на улицу и, когда гоголевские сцепятся с Длинным, Геббельсом и Дюкиным, напасть на них с другой стороны и ошеломить одного или двоих, как получится, — испуг одного повергнет в растерянность и обратит в бегство всю компанию. Ноги работали, перемещая его тело, всеми мышцами и органами оно подготовлялось к схватке; обычный предстартовый страх не очень тяготил его. Пробуждение к активным действиям было приятнее и веселее мертвого ожидания, и встреча со Светланой становилась вполне осуществимой реальностью. Ноги работали, мышцы действовали бессознательно; но разум успел подхватить и оставить в памяти, что за Дюкиным и Ермаковым, вставшими перед калиткой, сзади них мелькнули еще фигуры — одна? две? — этого за тысячную долю секунды не зафиксировало сознание, невероятно было то, что оно вообще успело что-то зафиксировать за бесконечно малый отрезок времени от момента, когда Женя увидел Дюкина и Длинного, и до момента, когда он перестал на них смотреть и бросился бежать к калитке. Но вот что ему понравилось больше всего. Он бежал к калитке, а потом крутился на месте и побежал в конец сада, и там перелез через забор. А его разум, независимо от его воли, вертел под разными углами и рассматривал фигуру, находя отдельные ее части непропорциональными, а всю ее нелогичной, нельзя было определить, что в ней не так, но что-то было не так. Удивительно, как иногда разум аналитический работает независимо от разума действий. В сознании Жени шел перебор возможных представлений Косого, Кончика, Пыри, Бобра и так далее. Но ни один из них не укладывался в рамки увиденной им мельком фигуры. И когда он бежал по улице, стремительно сокращая расстояние, отделяющее его от гоголевских, разум подбросил ему отгадку, она вспыхнула в мозгу на мгновение, обрадовав его простотой и правильностью, и он тут же позабыл обо всем, кроме драки. Он догадался, что в то время, как он думал о Косом, о Кончике, Пыре и Бобре, фигура принадлежала высокому и крупному человеку, скорее всего, Бате, находясь на заднем плане, он все же выглядел выше, чем Ермаков-Длинный. Если бы там стоял какой-нибудь Кончик, тогда, действительно, голова была бы у него не на месте, и плечи не могли располагаться на таком расстоянии от земли, и никакой ракурс не мог бы преподнести это соотношение размеров, расстояний, сравнительно со знакомыми фигурами Ермакова и Дюкина. Он догадался, что взрослые ребята не хотят вмешиваться, чтобы не вызвать вмешательства взрослых гоголевских.

Он, после того как внезапно покинул Щеглова, сначала бросился к калитке, но сразу же передумал и повернул обратно, в конец сада. Дворник был недалеко от угла; Женя не хотел его участия в драке, и, главное, он не хотел с ним видеться. Дворник по-прежнему был для него авторитетом, притягательным, великолепным, Женя по-прежнему любил его, но видеть его не хотел. Во взаимоотношениях мамы и бабушки вскоре после злополучной поездки к тете Лиде на праздники появились необычные едкость и раздраженность. Кверх тормашками перевернулась домашняя жизнь. Короткие и быстро угасающие разговоры взрослых позволили Жене сделать вывод о том, что вся их семья попала в зависимость от дворника. О нем говорилось, как о добром человеке, и тут же бабушка и тетя Люба проклинали его. Мама вяло защищалась от их нападок. Жулик-писарь обманул маму и присвоил деньги, принадлежащие дворнику, а затем писаря арестовали. Ждали обыска, ареста; гнетущая атмосфера ожидания притушила улыбки и веселые слова. Бабушка болела и с трудом могла делать хозяйственные дела. Приезжал однажды, еще до ареста писаря, дядя Матвей. Женя не знал, о чем был разговор, его и Людмилу выставили из дома; вечером мама и бабушка злились друг на друга, говорили отрывочными, резкими фразами, часто упоминая дворника, писаря, пятьсот рублей, и бабушка повторяла все время: кабала, кабала, надел кабалу; они обе были очень злые и отчужденные.

Больше дядя Матвей в их доме не появлялся.

Людмиле на зиму сделали шапку из старой бабушкиной меховой папахи, варежки ей купили новые, а на Женины варежки бабушка поставила заплаты, и он их стеснялся и носил в кармане пальто, из которого он неудержимо вырастал, а руки его закалились и перестали бояться мороза, но выше запястья, в том месте, где заканчивались рукава пальто и жесткими, много раз штопанными краями терли ему руку, — кожа покраснела, потрескалась и временами нестерпимо болела. Мама вечерами занималась для чужих людей стиркой за деньги. Она хотела вернуть Игнату долг. А он не хотел слышать ни о каком долге. Бабушка повторяла чуть ли не каждый день:

— Я его видеть не хочу!.. — И это не мешало ей говорить: — Пусть только он попадется мне. Я ему все скажу!..

Эти вновь возникшие связи, делающие Женю словно бы зависимым от дворника, обязывающие его быть благодарным, заставили его избегать общества дяди Игната. Он чувствовал, что ему будет неловко и тягостно с ним. Это чувство было хуже того изначального страха, какой Жене пришлось преодолеть при своем первом появлении у дворника.

Женя подбежал к гоголевским. Они не видели его. Самый здоровый из них стоял к нему спиной, не участвуя в драке. Он наблюдал. Женя краем глаза успел заметить, что дворник перешел Лермонтовскую улицу и уходит, не оборачиваясь. Двое гоголевских напали на Длинного. Женя схватил одного из них за шею, сдавил, и тот обмяк у него под рукой. Женя бросил его на землю. Со времен Малаховки сохранилась в нем эта робость, не позволяющая ему без крайней необходимости ударить человека по лицу; он подбежал к гоголевскому сзади, и у него в мыслях не было нанести удар в голову, а удары по корпусу были бы бесполезны.

Здоровый гоголевский с громкой руганью бросился на выручку приятеля. Из двора Длинного вышли Батя, Гена-Дурачок и Семен, они встали в позе молчаливых трех мушкетеров, в каждый момент готовых перейти к решительным действиям. Гоголевский остановился, злобно вытаращивая глаза на Женю и на трех мушкетеров и ругаясь отборной площадной руганью. Тот гоголевский, которого Женя бросил на землю, нащупал рукою шапку рядом с собой, надел ее на голову и продолжал полусидеть, полулежать на снегу, не показывая большой охоты вскочить на ноги и вступить в драку. Длинный, сражаясь один на один, заставил отступить своего противника; тот закрылся руками, потом взвизгнул потерянно и побежал куда глаза глядят, его жалобный, полностью лишенный какой-либо воинственности крик деморализующе подействовал на остальных гоголевских. Они сгрудились все вокруг предводителя, один только противник Длинного убежал и не возвратился. Длинный хотел погнаться за ним, но Батя остановил его. Те двое, что дрались с Дмитрием и с Дюкиным, имели неравноценный успех. Дюкин пропускал удары, и у него плохо получалось с ответными ударами. Дмитрий был сильный боец; блатные приемы устрашения — словечки, выкрики и жесты — мало помогли тому гоголевскому, что дрался с ним.

— Вы! Гады! суки!.. Вы ответите!.. — злобно крикнул предводитель гоголевских, отодвигаясь назад вместе с своей малочисленной армией. — Попомните меня!..

— Кто вас просил сюда? Сами напросились, — сказал Семен.

— А ты!.. Ты!.. — истерично крикнул здоровый гоголевский, от злости позабыв слова. — Ты заткнись!.. Я тебя встречу!.. Тебя!..

— Ладно. Гуляй, — сказал Гена.

— Что!.. Что!.. — крикнул здоровый гоголевский, подвигаясь в направлении Лермонтовской улицы. — Попадитесь вы мне!.. Мы вас уделаем!..

— Ты — мы — вы, — насмешливо произнес Семен.

— Тебе сказали — гуляй, — спокойно сказал Батя.

Игнат отошел на достаточное расстояние, почти к Знаменской улице. Громкие голоса и ругань заставили его остановиться. Он повернулся и, прищурясь, посмотрел на ребят, и Жене показалось, что он смотрит прямо на него; он подумал, что Игнат может позвать его, и тогда ему не удастся избежать с ним встречи. В это время Батя сделал им всем знак заходить во двор и прекратить ненужный разговор с гоголевскими, а те ступили с тротуара на мостовую. Конфликт близился к завершению. Силы были слишком неравные. Женя знал, что блатные не лезут, если на их стороне нет явного и многократного перевеса. Он в числе первых, стараясь не выделяться, проскочил в калитку, и все его мысли теперь направлены были на то, чтобы дворник не узнал, не заметил его в толпе мальчиков.

дальше >>

________________________________________________________

©  Роман Литван 1989―2001 и 2004

Разрешена перепечатка текстов для некоммерческих целей

и с обязательной ссылкой на автора.

Rambler's
      Top100