Роман Литван. Прекрасный миг вечности

Том 1

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Глава одиннадцатая

Юра боялся поверить в свое счастье, чтобы не спугнуть его. В дальнем конце сарая, среди девочек, он увидел Аллу. Он испытал подлинное блаженство. Он был горд, оттого что она присутствовала при его триумфе.

— Адски интересно!.. Железно!.. Ты не смеешься? — спросил он у Бати, подпрыгивая от нетерпения. — Ты серьезно?

— Куда серьезней, — с мрачным видом сказал Дюкин, которому досталась второстепенная роль повара.

— Ты будешь играть принца, — сказал Батя. — У вас с Мишкой что-то общее во внешности. Он будет Томом Кенти.

Юра и мечтать не мог о таком везенье. Играть принца, и все будут смотреть на него — он только подумал об этом, а его руки, голова и мысли в голове сами собою налились солидностью и важностью, королевским хладнокровием. Он с радостным чувством прислушался к перемене внутри себя.

— Ну, что ж. Я попробую, — произнес он негромко и сдержанно. «Он будет Томом. Всего-навсего Томом. А я буду принцем». Он чуть не взвизгнул от восторга. Мишка Гофман стоял в двух шагах от него, и Юре видно было отчетливо его слегка смуглое лицо; Гофман то ли по привычке, то ли специально прищуривал большие синие глаза свои, и это сообщало ему неприступный вид.

— Играть Тома Кенти интересней, — сказал Дюкин. — У него много сцен, где требуется мастерство... Разнообразие... А принц что? Сохраняй одну и ту же позу — и все.

— Много ты понимаешь.

— Тебе лучше молчать, Щегол.

— Почему, Геббельс, я должен молчать?

— Повезло — и молчи, — сказал Дмитрий.

— Ну, и повезло. Ну, и что? Он ерунду трепет.

— Где ему помолчать? — сказал Дюкин. — Он все знает больше всех.

— Чего я знаю больше всех? С чего ты взял, Дюк?

— Не Дюк, а Дюка, — сказал Бобер.

— Нет, Дюк! — сказал Юра.

— Ладно вам, — сказал Семен. — Батя, ты будешь король-отец?

— Да. А ты согласен быть отцом Кенти?

— Не знаю. Может, мне дядю-лорда взять.

— Пусть Борис сыграет роль дяди. Роль отца посложней, мне кажется... У тебя опыта больше. Хотя, — добавил Батя, усмехаясь с хитринкой, — роль дяди — это значительная роль.

— Ну, о чем разговор? — сказал Семен. — Это будь здоров какая роль.

— Дядя-лорд, граф Гертфорд, а впоследствии герцог Сомерсетский, — сказал Юра.

— Все-то вы знаете. Всюду-то вы побывали, — сказал Дюкин, намекая на известный анекдот.

Мальчики оглянулись на девочек и рассмеялись. Те захихикали прерывисто.

— Щегол, — сказал Борис, — ты вправду похож на Гофмана. Может, ты тоже еврей?

— Иди ты, — сказал Юра, стесняясь посмотреть на Мишку, который стоял рядом с ним и сохранял полнейшее хладнокровие.

— Ты не обижайся на меня, — сказал Борис Ермаков Гофману. — Не обижаешься?

— Главное, не расстраивайся, Длинный, — сказал Гофман, отворачиваясь от него.

Юре на ум пришли два события из летнего времени. Тесно увязанные и вытекающие одно из другого. Он слушал, как Батя распределяет роли, запоминал, какая роль кому достается, у кого он должен взять текст пьесы для переписывания, текст, переработанный самим Батей, слышал разговоры мальчиков и девочек вокруг себя и участвовал в разговоре довольно часто, чаще, чем следовало; а память его возвратила ему те два недалеких события.

Летом, как всегда неожиданно, приехал дядя Витя. Он пришел от трамвайной остановки с Открытого шоссе. Было воскресенье. Ему позволили сесть на стул в большой комнате, и сразу комната наполнилась специфическим запахом дяди Вити. Софья Дмитриевна посмотрела на него враждебно, глаза у нее сделались отрешенные и повернулись вовнутрь себя, но она смолчала. Игорь Юрьевич наклонился толстым затылком над газетой, шея его и уши налились краснотой, он не смотрел на брата. Дядя Витя достал из кармана листок бумаги и откашлялся.

 — Вот, что висело на столбе. На той улице. Читайте, — сказал он гнусавым голосом, и у всех, кто присутствовал, запершило в горле. — Вот какую непонятную писульку я нашел.

Он так сказал, и Юре понравилось слово «писулька». Он подошел к дяде Вите и позволил ему обнять себя.

Листок был вырван из ученической тетради. Оборотная его сторона была испачкана хлебным мякишем, таким способом он был приклеен к столбу. На лицевой стороне корявым, детским почерком нацарапан был не очень вразумительный текст, но вверху помещен был отчетливый заголовок, написанный печатными прописными шатающимися влево и вправо буквами:

ОБРАЩЕНИЕ К РУССКОМУ НАРОДУ

Игорь Юрьевич оторвался от газеты.

— Где вы это подцепили? — спросила Софья Дмитриевна. — На какой улице?

— На следующей улице. Возле углового дома, напротив калитки. Там стоит столб. На столбе висело.

— Таскаешь всякую дрянь к нам, — проворчал Игорь Юрьевич. — Мало того, что сам пришел... Что это?.. Обращение к русскому народу... Черт знает что. Подпольщина!.. Русские братья, не думайте, что евреи плохие люди. Не надо их обижать... Черт знает что... Евреи такие же люди. Мы все должны быть братьями и любить друг друга. Есть плохие люди, которые ругаются на евреев и оскорбляют их. Их нельзя преследовать. Они много страдали уже раньше. Надо их жалеть и уважать. — Лицо Игоря Юрьевича побагровело. Он вытаращил глаза и, брызжа слюной, закричал на брата. — Что ты принес ко мне в дом!.. Ты соображаешь!.. Мало мне неприятностей от тебя!.. Ты хочешь совсем меня погубить!.. Негодяй!..

Он скомкал листок и бросил его в лицо дяде Вите. Бумажка ударила дяде Вите в плечо и отскочила на стол. Юра осторожно взял смятый листок в руки.

— Тише. Успокойся, — сказала Софья Дмитриевна. — Не кричи так.

— Что такое особенное произошло? — спросил дядя Витя.

— Что особенное!.. Ты почему ходишь ко мне? Почему у тебя нет своего дома?..

— У меня есть свой дом.

— У тебя нет дома!.. К Маше тебя уже не пускают. И правильно делают... Я тебя тоже наберусь твердости и перестану пускать. Ты того заслуживаешь, видит Бог!..

— Бог видит, какой ты стал злой человек, Игорь.

— Я злой?!.. Ты пришел ко мне в мой дом!..

Юра потихоньку вышел из комнаты, унося листовку. Обыкновенная для прихода дяди Вити ссора продолжалась.

Юра пошел к Азарию, предполагая, что листовку написал Азарий или Леонид, ему показалось смешно, что они не нашли другого места, как столб напротив собственной калитки, чтобы приклеить листовку. Это было смешно и в то же время интересно. «Пришло же им в голову придумать листовку!..» Это было почти как в книгах о подпольщиках. Вместе с тем, он не мог не подумать о них с превосходством, что они тупые, мало читают и знают, и поэтому допустили сразу несколько ошибок. Во-первых, они состряпали текст, который с головой их выдает. Любой занюханный Шерлок Холмс, знакомый с событиями на улице в последние недели, без труда сможет отгадать, кто написал листовку. А основное для подпольщика — не попасться, соблюсти конспирацию. Во-вторых, они вырвали листок из тетради, а тетрадь, наверняка, не уничтожили. В-третьих, за исключением заголовка, текст был написан обыкновенными строчными буквами, по ним легко определить почерк, а надо было писать или печатными буквами, или левой рукой, или еще лучше — вырезать буквы из газеты и наклеить их, но газету потом нужно обязательно сжечь. В-четвертых, этот самый столб, смех да и только; они бы еще из своей форточки вывесили свою листовку. «Тупые они. Тупые... Леня, может, ничего, но он маленький. Придурочный тихоня. А Азарий тоже вроде придурочного — у него тупая башка».

Юра шел к ним по улице, и внутри его бурлило насмешливое возбуждение. Жгучий интерес к новой игре, придуманной Азарием и Леонидом, заставил его позавидовать им и удивиться, почему такая простая мысль не пришла ему на ум, а вот им пришла, это им, или кому-то одному из них, был большой плюс; но все-таки придумали идиоты, рассмеялся он мысленно, приклеить листовку чуть ли не на свою задницу, на свою калитку, рядом с своим домом, ее надо было клеить у черта на куличках, на другой улице, в другом районе, или, если они хотели обязательно вразумить здешних обитателей, надо было приклеить ее... в трамвае. Да! Не одну, а штук двадцать, тридцать листовок наклеить тайно, незаметно в каждом трамвайном вагоне, на трамвайной остановке. Ему страшно понравилась эта мысль. Ему еще пришло в голову, что в сумерках, поздним вечером, неразличимые в темноте фигуры крадутся вдоль домов и расклеивают листовки на углах кварталов. Углы кварталов — это было тоже правильно.

Но на столбе у своего собственного дома! снова рассмеялся он. И так, смеясь, он вошел к Азарию и, давясь от смеха и придушенных смехом слов, протянул ему в дрожащей от смеха руке смятый листок бумаги.

Азарий покраснел и с жадностью вырвал из Юриной руки листок. Леонид подошел к ним и сунул свой длинный нос. Азарий оттолкнул его, убирая листок в карман.

— Это ты писал? — спросил Юра.

— Ты о чем?

— Ну, эта листовка... Обращение к русскому народу.

— Ничего не знаю.

— Какая листовка? — спросил Леонид, моргая ресницами и поворачивая лицо то к брату, то к Юре.

— Не темни, Азар, — сказал Юра. — Я тебе отдал листовку. Ты сунул в карман. Вот здесь...

— Ничего нет. Ничего нет, — сказал Азарий, вырываясь от него.

— Я же тебе отдал!.. Дундук!.. Ну, ты даешь! Дундук, враль!..

Азарий выскочил в дверь. Юра побежал за ним. За ними бежал Леонид. Азарий, на ходу разрывая надвое и еще раз надвое листок, выбежал во двор, подбежал к уборной и бросил обрывки в дыру, они упали на нечистоты.

— Что это было, Азар? — жалобным голосом спросил Леонид.

— Ничего не было. Отстань.

— Разорвал. Зачем?.. Я тебе принес.

— Ничего не принес, Юра. Тебе приснилось.

— Листовку...

— Это не листовка была.

— А что?

— Просто так. Фигня.

— А зачем ты наклеил на столб?

— Я не клеил. А ты где взял?

— Дядя Витя принес. Мой дядя. Он приехал... Он шел мимо твоего дома и на столбе снял.

— Такой черный, худой? Значит, это твой дядя? Я видел, как он снимает. Хотел подойти и побоялся. А кто еще видел?

— Значит, клеил на столб?

— Нет, не клеил.

— Ты сам только что сознался.

— Я не сознался.

— Вот Ленька слышал. Слышал?

— Тебе приснилось, — сказал Азарий.

— Слышал, Ленька?

Леонид молча топтался на месте, смущенно моргая.

— Ну, говори! Сознался я?

— Нет, — произнес Леонид.

— Все вы тут заодно! — Юра махнул рукой и отвернулся от братьев. Он направился к калитке. Азарий тихо шел следом за ним. Юра остановился. — Я обрадовался. Думал, поиграем. Игра что надо.

Он посмотрел на Азария.

— Ты не говори никому, Юра. Ладно?.. — Азарий не смотрел ему в глаза. Вид у него был жалобный.

Юра сказал:

— Не обязательно писать про... это. Про что ты написал.

— Я ничего не писал.

— Ладно тебе. Не ври... Можно, например, про что-нибудь... Ну, вот про тимуровцев. Чтобы все записывались в тимуровцев... Или чтобы против блатных и других глотников все объединились. А? Сила!.. Ну, чего ты молчишь?

— Конечно. Это можно. Это хорошо.

— Вот тогда, — сказал Юра, — Хромого...

— Володю, — сказал Азарий, оглядываясь на входную дверь, которая вела в общий коридор, там был вход в их комнату и в комнату Хромого Володи, и еще к нескольким соседям.

— Да, Володю. Как Кончик и Евгений Ильич зимой с ним поступили. А ведь его нельзя трогать. Он без ноги. Ему и так тяжело. А, Азарий?

— Тяжело.

— Да про что хочешь можно написать листовку. Напишем?

— Если ты хочешь, — согласился Азарий, и его покорность была приятна Юре.

Они вернулись к Азарию в дом. Тетя Азария, сухая, сморщенная старушка, внешне похожая на Юрину тетю Полю, угощала родственника, а родители Азария отсутствовали, они сами уехали в гости. Родственник сидел за столом, пил водку и совсем не был похож на еврея ни наружностью, ни разговором своим, ни голосом. Кроме бутылки с водкой, на столе стояла бутылка портвейна; мужчина предложил попробовать мальчикам по рюмке вина. Тетя Азария воспротивилась, она устроила такой переполох, будто она была не женщина, а курица, снесшая два яичка за один заход. Мужчина, лукаво и незаметно усмехаясь уголками глаз, не настаивал. Мальчики разочарованно глядели на бутылку с портвейном.

Юре нравилось, как похоже у Азария и у него то, что живет у них тетя, которую все вокруг принимают за бабушку, а она сестра мамы, а не бабушка, хотя по возрасту и по внешним старческим признакам вполне могла бы быть бабушкой, но вот не бабушка. Он с грустью подумал, что у него совсем нет ни дедушки и ни бабушки, и мамины и папины родители давно умерли, и вот теперь он полностью один, нет у него и брата, и даже нет сестры, у Азария — тупая башка — хотя бы Ленька есть, везет ему, а он, Юра, один, никакого близкого человека нет у него на всем белом свете. И дяди такого нет, чтобы он пил водку и так смачно закусывал черным хлебом с селедкой и картошкой в мундире, есть дядя Леня, он тоже серьезный и основательный, но водку он не пьет, о дяде Вите говорить нечего, а тетя Маша и сестры мамы — Поля, Наташа и другие — не идут ни в какое сравнение с этим мужчиной. «У какого-то Азария есть такой дядя. У меня нет такого дяди. Какой-то тупой, недоделанный Азарий, ни одной порядочной книги до конца не дочитал... У него есть. У меня нет. Несправедливость! Несправедливость!»

Пока он так размышлял и глотал слюну от запаха селедки и горячей очищенной картошки и с насмешкой наблюдал за Азарием, как тот с жадностью глядит на красное вино, и сам вожделенно поглядывал на притягательную бутылку, — тетя Азария собрала кое-какую посуду и вышла из комнаты, пообещав брату, что вернется с жарким, но сначала задержится на кухне и доварит его.

— Тебе туда что насыпать? — сказала она с отчетливым акцентом. — Тебе насыпать опять еще туда картошку? Или ты хочешь макароны?

— Как тебе сподручней, — сказал мужчина.

Сподручней, подумал Юра, удивляясь, что слово он употребил нееврейское и даже вовсе негородское, а какое-то простонародное, крестьянское.

— Мне что? Ты не стесняйся. Мне одинаково, что то, что это. Что ты хочешь?

 — Все едино. Ну, вали макароны. Меньше мороки. — Он налил полстакана водки, это был у него третий заход, и прозрачной влаги в бутылке осталось на донышке.

 — Ты пьешь, как хороший гой... Ну, пей, пей, чтоб тебе было на здоровье. Не каждый день ты приезжаешь.

 Он сверкнул на секунду улыбкой, в ответ на ее слова, и тут же вновь сделал серьезное лицо; улыбка мелькнула, как молния; ничто не испугало его, не расстроило, он сам прогнал улыбку, серьезный, твердый, уверенный в себе и, на зависть Юре, в совершенстве владеющий собой. Он приподнял стакан, одной лишь кистью шевельнул его, приветствуя сестру, и выпил залпом. Он прищурился левым глазом, перекосив немного рот на левую сторону, коротко выдохнул через открытый рот и стал закусывать.

 Тетя вздохнула тяжелым грудным вздохом, недоверчиво всматриваясь в него, словно желая убедиться, что он живой и с ним ничего плохого не случилось, и вышла.

 Дядя по-деловому быстро, но без суеты, придвинул к себе пустой стакан. Он наполнил стакан на треть вином и протянул Азарию.

— Мах бекицер, — сказал он.

Азарий выпил залпом, подражая дяде. Дядя покачал головой укоризненно.

— Вы сами сказали...

— Поторапливайся, сказал я — но не спеши. Вино надо пробовать, смаковать. Вино надо пить постепенно, глоточками. На, закуси.

Потом он дал выпить вина, вдвое меньше, чем Азарию, младшему племяннику. Леня пил с перерывами, перхая и задыхаясь, и под конец раскашлялся неудержимо. Юра спокойно ждал своей очереди. Он был доволен, что может учесть ошибки Азария и Леонида. Он жестом опытного пьяницы взял в руку стакан, посмотрел в него, понюхал, пахло не очень привлекательно, он запрокинул голову и начал пить маленькими глотками, на втором или третьем глотке у него попало не в то горло, он закашлялся почти как Леня и не мог остановиться, дядя Азария, с тревогой наблюдающий за дверью, отобрал у него стакан. Юре хотелось пить еще. Но и выпитого было достаточно, чтобы вино ударило ему в голову, теплой волной прошло по рукам, тысячами иголок закололо в шее и затылке; он почувствовал, как обмякли у него ноги.

— Всё, ребята. Больше не просите. Веселитесь от того, что есть. Это хороший человек? Свой человек? — Дядя кивнул головой на Юру. Он спросил о нем, как об отсутствующем.

— Да, — сказал Азарий.

Юра решил не обижаться на них. Тем более, что ему польстили безоговорочно добрые слова о нем.

— Тогда садитесь, — сказал дядя, — и слушайте. Слушайте великую сагу. Великий эпос о маленькой, невзрачной на вид, стареющей женщине. Что ты знаешь, Азарик, о тете Хае? Как она жила до революции, как у нее убили мужа на ее глазах, как умерла единственная дочка — знаешь?

— Мама говорила, что муж ее погиб.

— А как погиб, отчего погиб?

— Не знаю.

— А про погромы?

— Мама...

— Погоди. Про погромы, которые устраивали петлюровцы, григорьевцы, зеленые и черт знает еще какие. Про дядю Леву, спасенного в перинах. Про Гидалю, как он притворился убитым...

— Как в перинах? — спросил Леня.

— Про двух сестер Рашке, изнасилованных и задушенных. Гм... Впрочем. Гм... А Ленечка и подавно ничего, наверное, не слышал? А молодой человек, ваш приятель и гость — он что-нибудь знает, как мучили и убивали евреев на Украине в восемнадцатом, девятнадцатом году?.. Да, евреев. Что? ругательное слово?

— Н-нет. — «Они взбесились», подумал Юра, с трудом удерживаясь от смеха. Ему было весело, вино делало его свободным и развязным, а тут еще этот дядя болтает об евреях — ну, и словечко! он, не стесняясь, запросто произносит его, может, он все-таки не еврей, не дядя Азарию — а Азарий только что написал листовку, о ком? о тех же евреях. «Взбесились!.. Смешно...»

— Дядя Изя, вы сказали, в перинах...

— Слушайте, — понизив голос, таинственно и торжественно сказал дядя.

Его разговор и вся его личность в целом, спокойствие и порыв, простоватость и свободная речь, и то, что он говорил с ними, как равный, без гонора и превосходства взрослых, — притягивало Юру к нему.

— Что? — шепотом спросил Азарий.

Дядя сказал шепотом, медленно выговаривая слова:

— Вот смотрите на меня. Здоровущий, могучий мужик. Смолоду еще здоровее был. И нога была целая, на этой войне зацепило. Без пяти минут доктор философии. — Он помолчал, а потом сказал так тихо, что Юра еле расслышал, напрягая до предела слух; Азарий и Леня наклонились вперед, приблизив головы и уши к говорящему. — Я три дня... в девятнадцатом году... сидел в сортирной яме, не вылезая... Днем и ночью. Днем и ночью. И еще днем и ночью. По горло в... этом... понимаете? Стоял... Утром банда ушла, я тогда вылез. До сих пор, как вспомню... Но человек все забывает... для себя, чтобы жить. А знать про это надо, друзья мои. Не помнить — но знать. Вот штука!.. Надо в историю вписывать. Ты знал про это?

— Нет, — сказал Азарий.

— Плохо, — сказал дядя Изя.

— Я читал про фашистский концлагерь, — сказал Юра, которому, вместо того чтобы смеяться, захотелось уйти отсюда. Его затошнило; отчетливый запах и, казалось, вкус человечьего дерьма проникли в его сознание.

Но через минуту он забыл об этом. Ощущение изгладилось.

— Про концлагерь? Вот как? — безразлично сказал дядя Изя.

— А перины? — спросил Леня.

Дядя встрепенулся. Он вновь ожил.

— Летом мы дежурили по ночам. У нас дружина была, в нашей благословенной Братолюбовке. Так местечко называлось, откуда ваш корень идет, друзья мои. По материнской линии. Отец ваш из Прибалтики. Тихая была ночь. Теплая. Светлая. Благодать... Та самая ночь... Она закончилась. Все тихо... Пошли мы по домам. А тут бежит один наш от степи и кричит: отряд, отряд показался... Здесь надо вам сказать, отчего наши местные несчастья шли. Километрах в... нескольких за нашим местечком спиртовой завод был. Склады... Как какая банда появится, идут на завод за спиртным. Погулять хотца им, зверью бесхвостому! А дорога через Братолюбовку. Все зеленые, синие, серобуромалиновые в крапинку!.. вся нечисть через нас шла, поганила нас и уничтожала.

— И белые? — спросил Юра.

— После и белые были. Но они никого не трогали. Офицеры. То были благородные люди, с идеалами. Грустные, меланхоличные, тоскующие; много алкоголиков. Чтоб не повеситься, станешь алкоголиком... Зверье, с цепи спущенное, никаких законов, ни Бога, ни черта, человека зарезать дешевле, ну, не знаю — проще, чем высморкаться; вот это зверье зверовало. Наши местные нас не трогали. Но из соседних городков, поселков... Что такое человек? Тебя спрашиваю.

— Не знаю, — сказал Азарий.

— А ты?

— Не-а, — сказал Юра.

— Человек — зверь. Снаружи человек как человек, а внутри, под шкурой, под костюмом, сидит кто? Кто сидит?.. Так я вам скажу. Ну-ка, пустите кучу человеков на тонущем корабле в открытое море и дайте им одну шлюпку. Как они поведут себя?.. Шакал там сидит. Стервятник. Горилла!.. Бездушный, безжалостный крокодил... Но это когда срабатывает закон самосохранения, извечный закон. А когда без надобности, просто по желанию, по природе своей возникает потребность резать, мучить, истязать, уничтожать мужчин и женщин? Это кто?.. И я не знаю. За гориллу обидно назвать их гориллой. За крокодила обидно... За шакала тоже обидно. Нет, это не шакал. Это не крокодил. Это и есть нутро человека, человек.

— Всякий человек? — спросил Юра.

— Всякий, — сказал дядя Изя.

— Значит, тот, кого убивают, тоже такой же. Чего ж его жалеть?

Дядя Изя откинулся на стуле и расхохотался. Смех у него выходил круглый и аппетитный, так же, как аппетитно пил он водку и закусывал, и угощал мальчиков вином, он увлеченно смеялся и прищуренным взглядом, с веселыми, дружелюбными искорками, смотрел на Юру, и протянув руку, сжал его плечо. Азарий улыбнулся вежливо и осторожно. Леня сидел с кислой миной, страшные слова дяди удручили его, он готов был заплакать. Непонятно, почему, но разговор дяди Изи, не он сам, а какие-то его выражения, Юра сразу не мог угадать, какие именно, напомнили ему Алика, взрослого друга и соседа Алика, который повесил себя три года назад и умер, и навсегда исчез из жизни. «Навсегда», подумал Юра с грустью.

— У тебя варит черепок, — сказал дядя Изя. — Молодчина ты, друг мой. Как тебя зовут?.. Нет, конечно, не всякий. Далеко не всякий. К счастью!.. Очень много хороших людей, хороших больше, чем плохих. Вот история. Это я увлекся, в запале так сказал. Тебе, наверно, знакомо?

— Да. Я еще иногда так скажу. Не хочу, а скажу. А потом переживаю. Почему так? Меня зло берет. И дураком считают. А я не хотел!..

— Да... — сказал дядя Изя. — Показался рано утром отряд. Мы хотели тревогу поднять. Да только прибегает человек, он на соседней улице жил, и там на дежурстве стоял. И говорит: будьте спокойны, это красные, у них шлемы, и звездочка на лбу, и они уже по улице скачут. Вот так эти гады въехали обманом в Братолюбовку. Никто не прятался, никто из дома не ушел. Обидно!.. Можно было в степь уйти. Можно было в балке укрыться. Всех не переловишь. Как начали они куролесить... Зверье!.. Подожгли несколько домов. Верхом влетали во дворы, хватали мужчин и подростков и волокли вниз, к ставкý. А там рубили шашками. В одном месте стрельба пошла. Это двух братьев взяли и вели. Наши родственники, бедняки, без отца жили. Четверо сестер; они двое — вся надежда; и мать. Соля один, старший, а младший — Бенчик. Старший аф идиш, по-еврейски, говорит: «Пусть будет одна жертва. Спасайся, Бенчик». Он по лошади ударил, она шарахнулась, а сам он под вторую лошадь поднырнул и побежал по улице. Бандиты за ним поскакали. Он — через забор. Тут они его изрешетили. Он еще не сразу умер. Успел до колодца дойти. Говорит: «Дайте пить». Соседи его видели. Он упал. А младший забежал во двор к русским, и они его спрятали. У нас дома началась страшная паника. Чего хватать? чего спасать? Я домой не успел дойти. Отец наш умер в тринадцатом году, жили с матерью. Хая — старшая; только замуж вышла, дочку родила. Годик был дочке. Золотая была девочка, просто золотая... Вот они тащат узлы, самовар, совсем ненужные вещи. Кто чего. Из дома в сарай, как будто в сарае не найдут. Из сарая в погреб и обратно в дом. Паника. Ну, через короткое время и к ним тоже въезжают бандиты. Подавай жидов!.. Дома были Симхе, это Хаин муж, здоровяк, богатырь, лошадь на ярмарке поднимал; красавец-мужик. И Лева, младший мой брат, ему тогда было шестнадцать лет. Где мужчины? бандиты спрашивают. — Нет мужчин. — Несколько их пошло во двор, несколько в сарай, а несколько в дом направилось. Лева и Симхе услышали, что бандиты, и побежали в дальнюю комнату, там кровать стояла. Лева маленький, в кровать залез под перину. А Симхе закрутился. Некуда деваться. Он под кровать залез. Ну, его сразу нашли, вытащили. Двое верховых взяли его, между собой поставили и повели. Хая как увидела... Как она держала дочку на руках, так и выпустила ее. Девочка на каменную плиту упала. Хая побежала за бандитами. Она их просила, умоляла. Они над головой у нее выстрелили. А Симхе рубанули шашкой по голове, напополам голову разрубили и кончили его. Девочка потом несколько месяцев болела и умерла. Хая от еды отказывалась. Хотела руки на себя наложить. А маленького Леву не заметили, он жив остался. Гидаля, двоюродный наш брат, тоже жив остался. Его поймали. И к ставкý привели. Его по голове шашкой рубанули; но шашка наискось прошла и только порезала ему голову, а до мозга не достала. Он упал и притворился, что мертвый. Бандиты уехали. Он лежит и боится подняться. И вдруг рядом слышит, кто-то ползет. Он смотрит, еще один знакомый еврей живой остался. Они решили, что лучше до темноты здесь перележать и никуда не двигаться; так надежнее. Тут бандиты новых несчастных ведут. Убили их; и один говорит: «Гляди-ка. Два жидочка рядом лежат, будто шепчутся. Пойди взгляни, чего они там». А другой говорит: «Стану я из-за них на землю спускаться. Я их так достану». Он выстрелил. И соседа Гидали убил. Гидаля затаился и ждал смерти. Бандиты ускакали. Он ночью из этого страшного места выбрался. Через полгода-год он сделался целиком седой, как старик.

— Где он сейчас? — Юра большими, круглыми глазами смотрел на дядю Изю. Он не понимал, где он, не следил за своим лицом, а оно у него было преглупое, он полностью находился там, в далеком, и по времени тоже, местечке Братолюбовке; ему ни разу еще не довелось читать про такое, а читал он очень много и гордился тем, что много читал и много знал.

— Он сейчас живет в Кривом Рогу. Живет. И шрам через весь лоб идет; но он ему не мешает жить.

— А вот тетя Азария — это та самая, у которой мужа убили?

— Да. Хая.

— Прямо у нее на глазах убили?

— Да.

— Кошмар!.. — сказал Юра. — Кошмар!..

— Тихо, — сказал дядя Изя.

В комнату вошла, неся в руках дымящийся чугунок, сухая, сморщенная старушка, похожая внешне на тетю Полю. Про тетю Полю старшие говорили, что она несчастная и обиженная судьбой и ее надо жалеть, и Юра знал, что у нее взрослая дочь утонула на Черном море перед войной, сын погиб на войне, муж умер раньше, она осталась одна-одинешенька на белом свете, но только теперь, глядя на тетю Хаю, он понял, что имели в виду старшие, он познал глубину несчастья и заброшенности тети Поли, ее беззащитность, ее зависимость, ее великую беду, которую она молча и сердито носила в своей груди, на своих костлявых плечах и прятала в глубине непроницаемых старческих водянистых глаз.

дальше >>

________________________________________________________

©  Роман Литван 1989―2001 и 2004

Разрешена перепечатка текстов для некоммерческих целей

и с обязательной ссылкой на автора.

Rambler's
      Top100