Роман Литван. Прекрасный миг вечности

Том 1

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Глава двенадцатая

Он выбежал со двора Длинного и побежал домой. Он был доволен сегодняшним днем. Такое счастье редко выпадало ему в жизни. Алла не выходила у него из головы. Он думал о том, как он будет играть роль принца, а Алла поднесет ему башмаки в конце, он наслаждался видением, это было увлекательнее, чем держать ее за руку летом в ручейке, он сделал мужественное выражение на лице и храбро размахивал руками на бегу, уверенный, что она видит его на расстоянии, через стены, видит каждый его жест и поступок, и слышит его слова, наблюдает за ним и днем и ночью, и даже темнота не способна укрыть его от ее внимания. Это было странное чувство. Неясно, откуда оно явилось в нем, но он был убежден, что находится постоянно под наблюдением у Аллы и от того, как она посмотрит на него и как он проявит себя, зависит ее расположение к нему или неприязнь. Он, не задумываясь, считал за реальное театрализованную сказку, в которой мальчик, оставаясь один, верит, что его не видит никто, но волшебник его видит и наказывает за плохой поступок. Юра ни о ком не думал, ничей взгляд не беспокоил его, но Алла, он полагал, не сводит с него глаз, она одна имеет волшебную силу наблюдать за ним, где бы он ни находился; с каких-то пор он испытывал смущение при некоторых своих естественных проявлениях и, как страус, прячущий голову под крыло, старался как бы не замечать, не фиксировать разумом свои вынужденные действия, тем самым устанавливая факт связи Аллы с собой через посредство своего сознания, а не непосредственным отражением ее органами чувств, приблизительно так он и понимал таинственную зависимость от нее, он думал, что она все знает о нем, и боялся сделать то, чего более всего желал — расспросить ее, так ли это. Впрочем, расспросить ее было непросто, потому что, кроме насмешек и коротких, наспех брошенных слов, никакого другого разговора между ними не получалось, они не вели обстоятельных и подробных бесед, и Юра сомневался в Аллиных чувствах, хотя летом она часто выбирала в ручейке именно его, к большому раздражению Слона, делающего вид, что дружит с нею. Он-то, может быть, хотел с нею дружить, но она не давала подтверждения, что и она согласна дружить с ним.

У него было полчаса до школы. За пятнадцать минут он мог успеть в школу, если пробежать по льду замерзшего пруда. Пятнадцать минут оставалось на еду.

Он на минуточку взял книгу и завалился с нею на тахту, забыв о еде и об Алле.

Тетя Поля теребила его и тянула на кухню. Он, потеряв представление о времени, отмахнулся от нее. Когда он посмотрел на часы, было двадцать минут третьего.

Он быстро оделся, схватил портфель, ругая себя, ругая неподатливый ремешок портфеля, стул, загораживающий путь, недостаточно широкую дверь, в косяк которой он врезался плечом и костяшками пальцев. За десять минут немыслимо было не опоздать на урок.

Он ругал себя последними словами. От довольного настроения не осталось следа. Он был весь в напряжении, комок нервов, беспокойно соображающий, как быть ему теперь.

Он выбежал из дома, и бегом направился по Халтуринской к Черкизовскому кругу. Алла смотрела на него укоризненно и качала головой. Он что есть силы бежал. У него намокла спина, когда он пробегал Лермонтовскую. На Гоголевской он почувствовал, как набрякло у него от жары и напряжения лицо, вспотела голова. Он не чувствовал мороза. Он издали увидел на часах у круга двадцать пять минут третьего. У него оставалось пять минут. Алла продолжала смотреть на него; при этом он отлично представлял себе, что сама она не спеша, весело и спокойно подходит ко входу в свою школу на Зельевой улице. «Потому что она не как я, подумал он. И Мишка, и Длинный, Титов — все они, наверное, в школе уже. Один я несобранный, ненормальный выродок!..»

Он с шумом дышал. Ему было жарко. Он увидел трамвай из трех вагонов, трогающийся с круга и набирающий скорость.

Юра прыгнул на подножку второго вагона. Портфель помешал ему. Рука скользнула по поручню, не ухватив его; нога соскочила с подножки, он ударился ногами об землю, споткнулся и упал. В мозгу завершилась мысль, начатая еще до прыжка, что за две минуты он доедет до поворота, минуты за три-четыре добежит до школы, а две-три минуты опоздания — это ерунда, это не в счет. Алла перестала смотреть на него, он забыл о ней. Колеса со скрежетом надвигались на него, он хотел оттолкнуться и отодвинуться дальше от рельса. Трамвай поворачивал, и вожатому не было видно, что делается в хвостовых вагонах, а тем более под вагонами. Снежный склон, оставленный после механической расчистки пути, увлекал, подталкивал Юру вниз, под колесо. Юра соскальзывал по укатанному склону, и не было точки опоры. Он подтянул под себя ноги, плечо его сползло прямо на рельсы, решеткой, идущей вдоль боковой стены вагона, сдернуло с него шапку. Левой половиной туловища он оказался под вагоном. Колесо было в метре от него, не более. Он хотел вылезть и стал скрести руками и ногами, но теперь уже вагон над ним мешал ему приподняться, Юра не мог встать даже на четвереньки; он лежал беспомощно на животе. Ужас надвигался на него. Это был настолько всеобъемлющий ужас, черной мглою заволакивающий сознание, что Юра не испытал привычного страха; только замерло, онемело все внутри у него. Он ждал. Он хотел исчезнуть отсюда, не быть здесь; он продолжал инстинктивно бороться, не понимая полностью, но догадываясь, что надвигается на него. Он пытался оттолкнуться ногами; но ничего не получалось.

Он почувствовал, чьи-то руки схватили его за полу и за воротник пальто и потащили. Колеса проехали перед самым его носом, там, где он лежал мгновением раньше.

— Черт знает что!.. Черт знает что!.. — Женщина помогла ему подняться на ноги. Она была бледная и испуганная. Билетные ленточки, свернутые в рулон, болтались на ее груди. Это была кондуктор с трамвая, который должен был отойти следом за первым. — Чуть-чуть мальчика не перерезало.

У второй женщины, по контрасту со спасительницей, было чрезвычайно равнодушное лицо, задернутое тиной спокойствия и непонимания; она только что подошла и ничего не видела.

Целая и невредимая шапка Юры лежала между рельсов. Он поднял ее и надел. Он взял в руку портфель. Мыслей не было у него в голове. Страха не было. Была тревожная пустота. Он не испытывал ни радостного облегчения, ни благодарности. Он пошел, не оборачиваясь, по улице. Он не очень торопился. Перспектива опоздания в школу перестала беспокоить его. Он был погружен в себя и сосредоточен, но не на какой-нибудь определенной мысли, это была сосредоточенность ни на чем, на пустоте, просто сосредоточенность. Он словно бы прислушивался к тому образу, который должен был зародиться и возникнуть в нем, к тому ожиданию, которое предшествовало зарождению; но не было еще намека на тот образ, ни следа его, и ничто не предвещало его появление, а грустная, задумчивая сосредоточенность Юры, делающая его на полтора-два часа серьезным и взрослым, была сама по себе и формой, и содержанием его душевного состояния.

Он опоздал почти на полчаса на урок физики. Глеб Степанович не пустил его на урок. Юра ушел в конец коридора и там спокойно простоял до перемены, глядя в серое от пыли окно на голые деревья в парке детского городка, на белые сугробы снега и черную кучу угля под окном.

Когда прозвенел звонок, он вошел в класс. Его встретили хохотом.

Мося подскочил к нему и толкнул его в плечо. Рыжий обхватил его руками за корпус и приподнял, заваливая набок на парту.

— Ну, ты и опоздал! — сказал Силин. — Ничего себе!..

— Он задержался. Он принц, — сказал Ермаков.

— Почему принц, Длинный? — спросил Андреев.

— Принц, — рассмеялся Любимов.

Андреев коротко и басовито хохотнул.

Юра не сопротивлялся Рыжову. Лицо его было серьезное и спокойное, он молчал. Мрачная сдержанность владела им; насмешки не затронули его. Его спокойствие, казалось, передалось Любимову, Андрееву, Ермакову. У них пропал интерес к нему. Андреев схватил за руку Рыжова — друга и извечного врага своего — и стал выкручивать руку; у них началась борьба.

Юра все так же молча подошел к своему месту и сел, сохраняя задумчивый, отрешенный вид. Любимов искоса посмотрел на него.

— Чего у тебя случилось? — спросил он.

— Ничего, — сказал Юра. Необыкновенный, впервые услышанный им тон участия не вывел его из равновесия; но первая брешь была сделана, он почувствовал: на самой глубине, в неизведанной тьме его нутра еле заметно шевельнулся червячок нервозности; но Юра смог усилием воли умертвить щекотливого червячка, готового вырасти рывком в огромную гидру и заполнить целиком его нутро, и оставил себя в состоянии молчаливого покоя.

— Глеб тебе не простит, — сказал Силин, усмехаясь.

— Пускай.

— Как так пускай?

— Наплевать. Отстань, — сказал Юра.

— Хочешь задание переписать? — спросил Любимов.

— Нет.

Любимов подождал. Он поерзал на парте; он не привык, чтобы из Юры надо было клещами вытягивать слова.

— Когда перепишешь? — спросил Любимов.

— Потом, — сказал Юра.

— Ты где был? — спросил Женя Корин.

Юра пожал плечами.

Подошли к ним Катин, Восьмеркин, Гофман. Юра явно делался притягательным центром. Червячок опять шевельнулся в нем. Юра улыбнулся, на секунду представая перед окружающими в образе знакомого и несдержанного пустомели. Но он снова умертвил червячка и стер с своего лица беспричинную улыбку.

Он краем глаза видел Восьмеркина, но прямо не посмотрел на него. Восьмеркин был ему безразличен. Юра знал, что у него на уме. Почти каждую перемену, сразу после звонка, Восьмеркин вскакивал с места и бежал к Юре; они дрались в туловище. Массивный, упитанный Восьмеркин был сильнее и устойчивее, но зато его кулакам больнее было ударяться о костлявое тело Юры; а Юра бил его по жирной груди, как по тренировочной груше; но на самом деле это Восьмеркин выбрал его чем-то вроде тренировочного снаряда. На этот раз Восьмеркин нерешительно топтался рядом. Юра мрачно глядел мимо него; отвислые щеки Восьмеркина образовали по краям рта брюзгливые складки, он был похож на бульдога. Он присмотрелся к Юре и окончательно оставил мысль начать с ним драку. Он уловил спокойное и серьезное настроение вокруг Юры, недаром он был старостой класса. Он расслабился, прислонясь бедром к парте и изменяя свои намерения.

— Гуляй, рванина! Рви пасть и ставь клеймо!.. Рыжий, отвали с моей пятой точки! — Вася Зернов прошел мимо Юры.

За ним шел Трошкин.

— Он не пускает. А-а... Вася... Помоги! — крикнул Рыжов, которого Андреев заломал на парте Васи Зернова.

Восьмеркин сжался и быстро подобрал ноги. Катин надавил на Юру, освобождая путь Зернову и Трошкину. Зернов рубанул ладонью Силина по затылку и, будто делая вираж на самолете, не останавливаясь, пластичным движением перекинул руку дальше себе на ход, схватил Юру за чубчик и больно потянул, а сам шел вперед без задержки.

— Ну, чего ты? — обиженно пропищал Силин.

— Заткнись, — сказал Трошкин.

— Охамели, — прошептал Силин неслышно.

Любимов захихикал, не разжимая рта. Он посмотрел на Юру. Юра сидел молча с спокойным видом.

— Хорошо быть невидимкой. Как у Герберта Уэллса, — сказал Любимов.

— Чем это? — лениво шевеля губами, спросил Восьмеркин.

— Блатную кодлу увидел и стал невидимым. Ты их видишь, а они тебя нет.

— Чушь это, — сказал Восьмеркин. — Все выдумки Уэллса яйца выеденного не стоят. Он никчемный писатель.

— Это как?

— С чего ты взял?

— Ну, сказанул!..

Гофман, Любимов и Юра воскликнули в один голос.

— Уэллс среди писателей-фантастов один из лучших, — сказал Женя.

— Он в подметки не годится Жюль Верну, — сказал Восьмеркин.

— Ну, это ты не прав, — сказал Женя.

— Вот дурак, — рассмеялся Юра.

Восьмеркин с презрением посмотрел на них.

— С точки зрения современной физики невозможно стать невидимым. Если человек сделается невидимым, это значит, что он не задерживает свет; весь свет проходит сквозь него. А значит, он сам тоже ничего не будет видеть.

— Это ты так считаешь, — сказал Юра.

— Наука так считает.

— Не в том дело, — сказал Гофман.

— У Жюль Верна, — сказал Восьмеркин, — все произведения написаны с использованием реальных фактов. Все, о чем он фантазировал, исполнилось. Электричество, подводные лодки, телефон. От его книг польза была. Он предвосхитил развитие науки. А что Уэллс? Бабьи сказки, и ничего другого.

— Вот кретин, — сказал Юра.

— Я, по-моему, тебя не обзывал.

— Да как тебе объяснить? — Юра задумался, наморщив лоб. Он нервно стучал пальцами по парте и дергал ногами.

— Ты лучше сам сначала пойми, прежде чем объяснять, — сказал Восьмеркин. — Жюль Верна читаешь — узнаёшь новое. Он описывает страны света, у него ни одной пустой выдумки нет. А такой писатель, как Уэллс...

— А Андерсен? — спросил Юра.

— Вот-вот. Сказочки для детишек.

— Ну, пусть сказочки. Главное, как написано. Какое... Как...

— А скажешь, у Жюль Верна плохо написано?

— Но у него все сухо! — воскликнул Юра. — Не сравнить же, какие люди выведены у Уэллса, и какие у Жюль Верна.

— Художественный уровень у них разный, — сказал Гофман. — У Уэллса он, конечно, выше.

— Это пустой звук, — сказал Восьмеркин.

— Сухо... — сказал Юра.

— Жюль Верн сколько книг написал, — сказал Восьмеркин. — Сколько изучил научных трудов. Он настоящий ученый.

— Сухо и примитивно, — сказал Юра.

— А Уэллс не примитивный? — спросил Восьмеркин. — Человек, который всех видит, а его никто не видит, это не примитивно?— Не в сюжете дело. А в том, как герои описаны, — сказал Юра. — Да и сюжет у Жюль Верна примитивный. Он... как это сказать?.. подставляет героев в фальшивые положения. А у Уэллса, пусть выдумка, — герои настоящие. А у Жюль Верна фальшивые.

— Фальшивые... Настоящие... Чепуха, — сказал Восьмеркин. — Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что ежели писатель пишет правду и на его книгах можно многому научиться, познать новое, это хороший писатель. А ежели писатель просто так, для забавы, намешал чего-то в свое произведение, какая от него польза? Такие книги можно было бы не писать.

— А «Остров сокровищ»!.. А «Граф Монте-Кристо»!.. — воскликнул Юра. — «Королева Марго»!..

— «Королева Марго» написана на историческом материале, — сказал Восьмеркин.

— Ну, а «Остров сокровищ»? — спросил Юра.

— Да что с тобой говорить. Тебе не втолкуешь, хоть сто раз повторяй.

— Это тебе не втолкуешь! — со злостью сказал Юра.

— Ну, смотри. Ты говоришь, что у Жюль Верна все герои фальшивые. А у него типы выведены. Француз у него — француз. Англичанин — англичанин. А такой тип, как Паганель? Или капитан Немо? Это что? фальшивые?

— Фальшивые!.. Фальшивые!..

— Ну, уперся, как баран.

— Сам ты баран!..

— Это ты перегнул палку, — сказал Юре Гофман. — Нельзя сказать, что все поголовно герои Жюль Верна фальшивые. Он, действительно, иногда намеренные, надуманные описывает ситуации. У него бывают не вполне естественные совпадения и случайности... Однако...

— А в жизни не бывает совпадений? — возразил Восьмеркин. — Да ежели на то пошло, у Дюма и Стивенсона, и Уэллса только и есть, что случайности, совпадения...

— Хорошо быть, как граф Монте-Кристо, — сказал Катин. — Запомнить всех своих врагов, а когда вырастешь, всем им отомстить. Всех найти; всем отомстить!..

— Врагам надо прощать, — сказал Любимов, хитро подмигнув Жене Корину.

— Врагов нужно безжалостно уничтожать. — Все посмотрели на него, и Катин, заметив, какое он произвел впечатление на окружающих своими словами, сжался и поник, уменьшая в размерах свое длинное, но худосочное тело и натягивая верхнюю губу на выпирающие верхние зубы, которые придавали ему придурковатый и хищный вид.

Юра один рассмеялся.

— Недоделанный ты, Катин, — сказал он.

Катин молча метнул в него злобный взгляд, Юра уловил этот взгляд, и ему расхотелось смеяться, хотя Катин был нестрашен ему: у него не было защиты от блатных, он сам был в числе преследуемых, и в драке он был слабак, еще слабее Юры.

— М-да, — сказал Любимов.

Гофман, Корин и Восьмеркин ничего не сказали. Они просто молчали.

— А я, когда вырасту, стану зоологом, — сказал Силин.

— Ты еще не рассказал Бацилле? — спросил Любимов. Все рассмеялись. — Ты у нее станешь отличником.

— Подхалимаж, — рассмеялся Юра.

— Ты дурак! — сказал ему Силин.

— Я буду писателем, — сказал Юра. — А ты, староста?

— У меня имя есть, — сказал Восьмеркин.

— Твое имя: Бичеватель Уэллса, — сказал Юра. — Если бы в тебе была капля мозгов, ты бы почувствовал, какая красота в его книгах, а у Жюль Верна нет красоты. У него все сухо.

— Примитивно? — ехидно улыбаясь, спросил Восьмеркин.

— Да! Примитивно!.. Сухо и примитивно!.. Сухо и примитивно!..

— Повторение одного и того же — не доказательство, — сказал Восьмеркин.

— Как не доказательство? Как не доказательство! Какие тебе еще доказательства? Ты, староста...

— Писатель, — сказал Восьмеркин и презрительно рассмеялся.

Юра вернулся к уже исчерпанной теме, не замечая, что всем остальным надоел бессмысленный спор и они хотят прекратить его. Он прозевал момент зарождения червячка в себе; он прозевал и период его роста. Он весь от пяток до макушки был наполнен раздражением, нервным порывом, чьи понукания управляли, подменив разум, его поступками.

Он лишь на секунду вспомнил спокойное и сдержанное, зависящее от его воли состояние, в котором он находился раньше, и он ощутил мимолетную зависть — к себе другому.

Но он тут же забыл об этом, потому что на гребне своего порыва он был увлечен вперед, в неизведанную стремнину с необъяснимой логикой и с необъяснимыми причинно-следственными связями.

— Да! Писатель!.. Получше твоего хваленого Жюль Верна! И, конечно, не на твой вкус! Староста...

— Вставай, — сказал Восьмеркин и, не дожидаясь, пока Юра поднимется из-за парты, ударил его кулаком в плечо.

Юра откинул крышку и приподнялся с сиденья. Восьмеркин ударил его в грудь. Юра упал на скамейку. Книги, тетради и ручка Любимова, разложенные на парте, посыпались на пол.

Юра встал на ноги, стараясь отразить удар Восьмеркина и самому попасть ему в ребра под соском.

Катин и Силин повернулись и ушли.

Корин посторонился. Не меняя серьезного выражения, он, прищурив глаза на манер дяди Игната, наблюдал за Юрой и Восьмеркиным. По его лицу невозможно было понять, интересно ему смотреть, или противно, или ему безразлична потасовка, которую нельзя было назвать дракой.

— Ну, вы!.. Дундуки!.. Валите отсюда! — Любимов привстал, вытянул обе руки и с силой толкнул дерущихся.

Они качнулись, ступив на полшага в сторону.

Юра забыл об Алле, забыл о тревожной пустоте, забыл о червячке; но недавние события, уйдя в подсознание, незримо пропитали и сцементировали волю его, его характер, привнеся в него новую, неистребимую порцию злости. Юра зажал себя, свою волю, зажал свою боль, внушая себе, что ему не больно, терпимо, ерунда, он может терпеть, свободно может терпеть; он хотел перетерпеть боль и заставить Восьмеркина уйти в защиту, он инстинктивно понял, ему вдруг открылось знание, само собой, по наитию, что одна капля, один грамм терпения его, Юры, сломит Восьмеркина, что тот на пределе, он уже сломлен, одна капля, один грамм, то ли перемена во взгляде, неуловимая и несознаваемая, то ли складка на лбу, то ли перемена позы, положение плеч, высота подъема рук — а может быть, что-то совсем другое — Юра точно знал, он понял, что Восьмеркин готов зажаться, уйти в оборону, он не может терпеть боль от Юриных маленьких костлявых кулаков, его жирному телу больнее, чем голым костям Юры, он полностью во власти Юры, и он никогда в будущем не сможет уже перетерпеть терпение Юры, раз загнав его в защиту, Юра загонит его столько раз, сколько придется, от Юры от самого теперь, от его терпения и воли зависит, когда добавится тот последний грамм, ломающий Восьмеркина.

Поняв эту истину, Юра перестал защищаться. Восьмеркин наносил ему удары, а он не обращал на них внимания и бил, как мог сильно и как мог часто и точно в ребра, под ребра, в бок, если Восьмеркин поворачивался боком, и в грудь, но старался бить по ребрам, по ребрам, хотя костяшками пальцев от этого было чувствительнее всего. Но он познал, что может терпеть, он терпит, не замечает боли, смеется над болью, со злостью, с удалью смеется и плюет на боль, в какой бы точке его тела она ни возникла.

Вместе с болью, которую он старался не замечать, и злостью, которую он уловил в себе и старался возобновить и сохранить, его тело захлестнуло новое чувство, похожее на радость, но вперемешку с болью и злостью то была не совсем обычная радость; он не знал, что это и есть настоящее, неподдельное счастье. Он старался удержать в себе это чувство счастья. Он упивался своим состоянием, ему было мало горя, что он не знает, как называется это состояние. Его телу было во много раз легче и веселее переносить боль, не замечать боль. Он бил и бил, забыв обо всем на свете, кроме одного: он должен бить, бить безостановочно. И вот, наконец, Восьмеркин укрылся руками, сжался и запросил пощады.

— Я хочу быть министром. — Юра вспомнил, как Восьмеркин сказал ему и Любимову эти слова некоторое время назад. — Хорошо быть министром. — Юра помнил о них, когда спрашивал у Восьмеркина, кем он будет.

Но настолько он ощущал свое превосходство над Восьмеркиным, что нашел в себе силы промолчать и не высказать той насмешки, которая уже с нетерпением приплясывала на кончике его языка. Он ничего не сказал.

Ничего не сказал он Восьмеркину. А тут прозвенел звонок и начался следующий урок. Юра с гордостью вспоминал драку и свое молчание после драки, он гордился собой и удивлялся себе, его гордость опять вернула ему почти то же состояние сдержанности и покоя, и владения собой, какое было у него в коридоре, когда он стоял у окна, и в классе в первые минуты.

После второго урока была большая перемена.

Юре захотелось рассказать Любимову о происшествии с трамваем. Но только он начал говорить о том, как он чудом спасся от смерти, Любимов насмешливо от него отвернулся и убежал от него. Серьезного и участливого отношения, какое Любимов проявил на первой перемене, не осталось следа.

Юре еще сильнее захотелось поделиться с кем-нибудь своим приключением. О Восьмеркине он думал с презрением, и с ним он не хотел говорить. Катин и Силин тоже были ему не интересны. Косой был ему подозрителен; но он превозмог предубеждение, подошел к Косому и начал рассказывать, но тот не стал его слушать.

Юре не терпелось рассказать. Но рассказывать было некому.

Он вышел в коридор, вслед за Косым. Косой остановился в простенке между классной дверью и колонной и с целеустремленным лицом, словно загипнотизированный, уставился на двух учеников, которые стояли в этом закутке и будто бы играли в какую-то непонятную игру. Завистливая, вдохновенная улыбка сформировала профиль Косого, открытый Юре. Юра выглянул через его плечо и увидел голубоглазого красавчика Бондарева, а рядом с ним — Юра сначала не разглядел, но потом, опустив взгляд вниз, к полу, он увидел Каца, стоящего на коленях. Отличник Кац, ничтожный и хитрый тихоня, ощерясь улыбкой, стоял на коленях и повторял за Бондаревым то, что Бондарев приказывал ему.

— Скажи, что я дурак.

— Ты дурак, — сказал Кац.

— Изничтожу!.. — Бондарев схватил его пятерней за жесткие волосы. — Ты!.. «Я дурак» — повтори.

— Я дурак.

— Еще раз.

— Я дурак.

— Подчеркни это сильнее, в огромной степени.

— Я огромный дурак.

— Нет. Еще сильнее. Смотри, заставлю руку целовать.

— Я самый большой, самый огромный дурак.

— А я кто? — спросил Бондарев.

— Ты гений.

— Какой? Скажи подробнее.

— Бондарев самый умный, самый гениальный человек на свете. На всем земном шаре.

— Молодец.

— Ну, я встаю. — Кац поднялся с одного колена.

— Цыц! Рано еще.

Кац снова встал на оба колена.

— Неудобно...

— Неудобно, знаешь что? Штаны через голову надевать. Согласен?

— Согласен.

— Повтори.

— Я согласен со всем, что скажет гениальный Бондарев.

— А вот Морозов. Он кто?

— Он дурак, — без промедления сказал Кац.

Бондарев удовлетворенно рассмеялся. Юра знал, что его сердитый тон в разговоре с Кацем наигранный, невсамделишный. Но знал ли об этом Кац? Может быть, знал, но все равно подчинялся унизительным приказаниям, не желая рисковать, потому что от такого беспардонного шкодника, как Бондарев, можно было ждать всего.

— Ты!.. Дундук!.. — воскликнул Морозов-Косой. — Я тебе покажу — дурак!..

— Ну-ну. Отвали, — спокойно сказал Бондарев, оттесняя Косого. — Кац, вставай. Я тебе милостиво разрешаю.

— Спасибо.

Кац отряхнул колени.

— Никого не бойся. Если кто тронет, скажи мне. Я с ним разделаюсь. Все Калошино в моем распоряжении. Начиная от атаманов и кончая мелкотой вроде Моси. Растащат любого, кого скажу, на клочки. Понял?

— Понял.

— Изничтожу, — сказал Бондарев Косому, — кто Каца тронет!

В его прозрачных глазах играли веселые чертики. Он их сдерживал силой воли, прятал, а они то и дело прорывались наружу.

Кац улыбнулся благодарно.

дальше >>

________________________________________________________

©  Роман Литван 1989―2001 и 2004

Разрешена перепечатка текстов для некоммерческих целей

и с обязательной ссылкой на автора.

Rambler's
      Top100