Роман Литван. Прекрасный миг вечности

Том 1

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Глава тринадцатая

Когда хоронили Олега со второго этажа, был сырой и почти по-весеннему теплый уже день. Юра запомнил, как отец Олега посмотрел на него. Он смотрел недолго, и в его безразличном, отрешенном взгляде, который словно бы проходил мимо предметов и был направлен внутрь себя, на одно мгновение появились сосредоточенность и внимание: отец Олега как будто прикидывал, сопоставлял в уме какие-то факты; а затем он сразу же отвернулся от Юры и больше не обращал на него внимания. К ним во двор набилось человек сорок. Было много детворы, любопытной и притихшей. Все взрослые позднее сошлись на том, что отец Олега держался прекрасно. Екатерина Алексеевна стояла у гроба с черным, опущенным книзу лицом и не поднимала глаз от земли; она не переставая плакала; две женщины поддерживали ее под руки. А отец Олега стоял с поднятой головой, смотрел прямо перед собой, его полные щеки были гладко выбриты, лицо не было ни помятым, ни поблекшим, а выражение на лице было серьезное, без следа смятения или возбуждения, просто серьезное, сосредоточенное лицо. Это был у них единственный сын. Юра так и не понял, отчего Олег умер, то ли «от сердца», то ли «от почек». В толпе провожающих не было высказано определенного мнения.

Юре сделалось немного не по себе при воспоминании о злом своем поступке когда-то в прошлом. Он пытался выкинуть из головы и эту смерть и похороны, и то, что он бывал у Олега в доме и они играли вместе, а потом эту быструю и легкую драку и легкую победу, после которой он, кажется, ни разу не зашел к нему; но на сердце у него было неспокойно. Он видел заостренный нос и неестественно длинное тело Олега в гробу, а когда ему представилась возможность посмотреть прямо Олегу в лицо, он отвел глаза в сторону. Он побоялся посмотреть на мертвое лицо. Это словно и не Олег лежал здесь, перед ним. «А где же тогда Олег?» Он отвернулся и отступил назад, прячась за спины. Он почувствовал, как напрягается в области груди, в плечах и дрожит у него плоть, в животе у него сдавило, и зажало ему дыхание. Нет, плакать он не хотел; он был опустошенный и злой, он старался не думать об Олеге, перед которым был виноват.

За четыре дня до похорон он встретил на улице огромного волкодава и привел домой. Софья Дмитриевна не разрешила ввести волкодава в квартиру, и на террасе она тоже не разрешила его держать. Юра привязал волкодава к перилам крыльца, и под крыльцом устроил ему временное жилье; собака была молчаливая и безобидная.

Теперь она начала скулить и завывать. Провожающие стали оглядываться на волкодава. Екатерина Алексеевна вздрогнула и беспокойно заметалась в руках у женщин.

— Безобразие! — сказали в толпе.

— Ну, вот. Еще этого плакальщика не хватало, — сказал кто-то с злой усмешкой.

Софья Дмитриевна подошла к волкодаву, чтобы отвязать его, и тот неожиданно вцепился ей в ногу, подумав, видимо, что она покушается на кости и остатки борща в миске, которые она же ему и поставила утром.

— Ах, ты подлая!.. Подлая тварь!.. — громко вскрикнула Софья Дмитриевна, нарушая благопристойную тишину во дворе. — Подлая! чтоб тебя разорвало!.. — Она схватила лопату, стоящую у крыльца; волкодав зарычал и попятился, готовясь к прыжку. Юра поспешил к ним, желая защитить волкодава и увести его куда-нибудь на время. Софья Дмитриевна взбежала по ступенькам и с этой стороны отвязала веревку. Она перегнулась через перила и ручкой лопаты ударила волкодава по хребту. Тот метнулся, волоча за собой веревку. Люди расступились. Ворота были отворены. Волкодав выскочил на улицу. Юра побежал за ним, отчаянно зовя его:

— Джульбарс!.. Джульбарс!.. — Такое имя он дал ему, и так называл его несколько дней.

Собака побежала к леднику, а потом взяла правее, обогнула ледник, и Юра потерял ее из вида. Он вбежал в ворота, взобрался на гору льда, покрытую опилками, неправильно рассчитав, что так он быстрее преодолеет расстояние и обгонит Джульбарса. Он скатился, набирая на себя опилки, по противоположному склону. Ему еще надо было перелезть через дощатый, черный от постоянной сырости забор. Когда он выбрался с ледника, Джульбарса нигде не было видно. Юра не знал, куда ему следует броситься, продолжала ли собака тот путь, какой она взяла, когда он еще видел ее, или, может быть, она повернула обратно и теперь преспокойно бежит мимо ворот, в которые он вошел пять минут назад и у которых он мог бы остановиться и подождать ее. Он готов был заплакать от обиды. Он всегда мечтал иметь большую, красивую собаку; трусливый Пушок, что жил у них, был не способен не то что укусить вора, но даже тявкнуть как следует на чужого человека.

Он несколько часов бродил по округе, все время возвращаясь к леднику. Большая собака — не захудалый комнатный баловень, а собственная собака, сидящая на цепи, солидная, злая, умная, мерещилась ему. Он с тоскою думал о том, что мечта его вновь становится недосягаемой. Он вдруг бросился домой, в надежде, что пока он бродит тут и ищет, весь намокший и грязный, Джульбарс вернулся на место и сидит у крыльца, дожидаясь его.

Ворота были закрыты. Во дворе было пусто. Тетя Поля встретила его и сказала:

— Ай-я-яй, Юра... Твоя собака маме чуть ногу не прокусила.

— А зачем она его палкой стукнула!.. Прямо по спине!.. — со слезами воскликнул Юра.

— Ты больше ее не приводи. Ты не привел? А то мама рассердится.

— У вас я не спросил!..

— Ты кушать хочешь?

— Не хочу!..

— Возьми тогда, там есть, мандарины.

— Не хочу!..

— Мандарины не хочешь?

— Отстаньте! — Он прошел в свою комнату, сел на стул в углу, между книжным шкафом и окном и подумал, что ничего не хочет. Пусть они знают все, какие они жестокие, противные, какой он несчастный. Он подумал, что хорошо Олегу, его теперь никто не обидит. Ему захотелось умереть и наказать их. Пусть отстанут от него со своей едой. И с мандаринами.

Мандарины зацепили на секунду его мысль. Но после секундного размышления он возвратился к страданию, удовольствия не хотелось ему.

Он сидел и переживал. Тетя Поля, огорченная и встревоженная тем, что он целый день провел без пищи, зашла посмотреть на него. Главным образом, ее обеспокоил его отказ от мандаринов: он мог поглощать фрукты в неограниченном количестве, независимо от настроения и физического состояния своего. Она покрутилась в комнате будто нечаянно, и он вновь почувствовал сильный приступ озлобления и страдания. Несчастье его и обида сделались еще сильнее. Ему показалось это приятным, что о нем беспокоятся, а он сохраняет твердость, не хочет есть и не ест, даже мандарины. Внимание тети Поли утвердило его решимость ничего не принимать от нее, не вступать с нею ни в какие отношения.

Она вышла, и он обмяк, расслабился; постоянное переживание несколько приелось ему.

Он услышал голос мамы на кухне. Память тут же возвратила ему картину изгнания и избиения Джульбарса. Полностью разговор на расстоянии, за стенами не был слышен, да и не хотел он слушать, но, помимо желания, назойливые приглушенные слова проникали в его уши, слова были злы и несправедливы.

— Прокусил... До ноги не достал... Хорошие дети помирают... Упрямый... Назло... Хороший должен умереть...

Раздался укоряющий голос тети Поли, но о чем она говорит, совсем не было слышно.

Щелкнула открываемая дверь.

— Ты что здесь делаешь? — мягко спросила Софья Дмитриевна. — Ты посмотри, твоя зверюга меня чуть без ноги не оставила.

— Мало тебе, — сквозь зубы сказал Юра.

— Как так? Собака чуть не искусала меня, а ты говоришь: мало? — Юра молчал, со злостью повернув голову в сторону. — Ты где ходил так долго? Ты обязательно хочешь, чтобы я волновалась... Искал собаку?.. Черти ее не возьмут.

Она придвинула стул к нему и села рядом. Его нервы напряглись до предела. Она протянула руку, словно желая погладить его по голове.

— Чего тебе? — грубо спросил он, брезгливо отдергиваясь от нее.

— Хочу посидеть с тобой. Ты ведь мой сын... Ну, и сын. Что слышно, сынуля?.. — Он молчал. Ему сделалось трудно дышать, и чем он внимательнее следил за дыханием, тем сильнее задыхался. Он вздохнул тяжело и шумно. Софья Дмитриевна спросила с участием, от которого у Юры побежали мурашки нетерпения по всем его нервам: — Что так тяжело вздыхаешь?.. Расскажи что-нибудь... Может, пойдешь обедать? А потом закусишь тем, что ты очень-очень любишь. Знаешь, что?.. Мандарины. — Он молчал. У него еще были силы терпеть ее домогательства. — Не хочешь? Ты не расстраивайся из-за собаки. Она вернется.

— Да отстань ты от меня, в конце концов! — крикнул Юра, вскакивая на ноги; стул с грохотом опрокинулся. Юра крикнул со слезами: — Вернется!.. Как же!.. Вернется!.. Ты... Ты!..

— Тьфу ты, дьявол! — наливаясь кирпичным цветом, сказала Софья Дмитриевна.

— Ты изверг!.. Изверг!.. Ты его ударила палкой!..

— Да пусть бы он сдох!.. вместе с тобою!.. Ты такой же ненормальный, как твой отец!..

Она вышла, с силой захлопнув дверь.

— Ты еще ненормальней! — крикнул Юра, но она уже не расслышала.

Он остался один и в одиночестве с новой силой отдался переживаниям. Он вспоминал свои несчастья, непонимание со стороны родителей, их глупость.

Постепенно душевная боль притупилась. Он почувствовал голод.

Мама и тетя Поля перешли из кухни в большую комнату. На него они не обратили внимания. Тетя Поля лишь покачала головой и пальцем показала ему на свой лоб. Он хмуро отвел глаза от нее. Она была не интересна ему. Мама держала себя так, словно он совсем не существовал на свете. Они сели в большой комнате, включили свет и стали разговаривать. Им было наплевать на его обиды, на его голод. И с этого момента у него пропала охота дуться на них и отказываться от их внимания.

Теперь он хотел, чтобы с ним разговаривали, интересовались его делами, его настроением. Он, конечно, не простил маме потерю Джульбарса, но у него возникло ощущение, что полчаса назад, когда она мягко и ласково заговорила с ним, он не вполне был прав, обидев ее грубостью. Тем более, что именно о таком отношении ее к нему, дружелюбном, ласковом, он всегда мечтал.

Он подождал еще немного. О нем, казалось, забыли. Голод его сделался совсем нестерпимым.

Он вошел в большую комнату. Результат был такой же, как если бы никто не вошел.

Юре остро захотелось привлечь внимание мамы к себе. Он поднял за шкирку Хомича и швырнул его на ковер, покрывающий тахту. Хомич фыркнул. Юра посвистел ему, но кот разлегся на ковре и стал потягиваться передними и задними лапками. Юра взял его ладонью под живот, а другой ладонью заломил ему голову и, пронзительно свистнув, помог ему сделать сальто. Хомич перевернулся не без сопротивления, оцарапав Юре руки в нескольких местах. Юра лизнул царапины и послюнявил их, чтобы быстрее зажили. Он снова свистнул. У Хомича прошла по спине нервная волна, всколыхнувшая волосы.

— Перестань. Иди к себе, — сказала Софья Дмитриевна. — Дай спокойно поговорить.

— А мне и здесь неплохо. — Юра хотел бы, чтобы мама заговорила с ним опять ласково и внимательно; но как этого добиться, он не знал. Ему и в голову не пришло, чтобы попросить ее об этом. Он, будто случайно, прошел возле нее и потерся о ее плечо.

— Иди. Иди от меня! — сказала Софья Дмитриевна. — Выродок!.. Ты еще на голову мне сядь!

Он очень сильно хотел есть. В ее сухом тоне он не уловил ни капли нарочитой, игривой сердитости, за которой шутя хотят скрыть приязненное чувство. Он видел, что ее отвращение к нему неподдельное.

Он вернулся к коту и пронзительно свистнул. Хомич сделал прыжок, перекувырнулся через голову, на мгновение задержался на спине, четырьмя лапками кверху, показал свое светло-серое брюшко и, словно спасаясь от чумы, слетел на пол и заскочил под тахту.

Юра громко рассмеялся, задрав голову, на голодный желудок смеялось весело. Софья Дмитриевна зло посмотрела в его сторону.

Он встал на четвереньки и заглянул под ковер. Хомич отодвинулся от него в дальний угол. Юра свистнул ему.

— Иди сюда, Хомич. Кис, кис. — Он снова свистнул. Хомич мяукнул, свист действовал ему на нервы. Но выходить из-под тахты, по всей видимости, он не собирался.

— Ты можешь, наконец, оставить нас в покое? У тебя есть комната. Иди к себе и там хоть головой об стенку бейся!.. — Юра свистнул Хомичу. — Перестань, я тебе говорю! Ты у меня сейчас доиграешься.

— Ну, и доиграюсь, — весело сказал Юра. Голодное, веселое и злое настроение несло его по своим волнам.

Он свистнул Хомичу.

— Тогда нам придется отсюда уйти. Идем, Полина. Пусть остается!..

— Ай-я-яй. — Тетя Поля покачала головой.

— Выродок!.. Бандита кусок растет!.. — с гневом сказала Софья Дмитриевна, прежде чем покинуть комнату. — Чтоб ты сдох!.. Разве это ребенок? Его надо было маленьким придушить.

— Так не надо, Соня, — сказала тетя Поля. — Такие слова не надо... На него находит, что ж. Он еще поумнеет. Упрямство... Упрямство не дает быть нормальным.

— Упрямство!.. Это настоящий выродок! Лучше бы я его не родила!..

Юра подумал, что года два назад он бы пошел за ними на кухню и там продолжал надоедать им назло. Но сейчас ему все наскучило. Вот раньше он мог бесконечно долго, не уставая от однообразия, глупо, бездумно, неуправляемо надоедать и надоедать; и раньше дело могло окончиться только побоями и скандалом.

«Я хочу есть. Скучно мне, подумал он. Никто меня не понимает. Надоело...»

Он залез под тахту, вытащил царапающегося Хомича и положил его на ковер, желая оставить его в покое. Но кот с шипением спрыгнул, забился под стол и оттуда, из тени, подозрительно глядел на Юру зелеными глазищами.

«Никто меня не понимает».

Через несколько дней, возвращаясь из школы, он в сумерках заметил на Знаменской улице хромающую кошку; она делала шаг и ложилась на живот, обе задние ноги у нее были перебитые или больные. Юра был один. Он остановился и некоторое время наблюдал за кошкой. Ему пришло в голову, что в таком состоянии она может быть задавлена машиной, или ее загрызут собаки: ей ведь ни за что не забраться на дерево, даже если ее подсадить.

Он швырнул портфель на землю и, подойдя к кошке, наклонился над ней. Ему показалось, она смотрит на него с жалобным, просящим выражением. Он подумал, что не имеет права бросить ее на произвол судьбы. Потому что если он пройдет мимо и другой, третий пройдут мимо, кошка останется без помощи и погибнет. Он вспомнил, как в книгах девочки и мальчики берут под опеку птиц, мышей, зайцев, лечат их, а потом выпускают, а потом иногда им от них бывает добро. Ему было жалко смотреть на мучения кошки. Он решил, что обязан забрать ее домой, а там будь что будет. Тревожное чувство посетило его, когда он вспомнил о маме. Но он взял кошку на руки и понес ее. Он прошел полквартала и был уже почти на Лермонтовской, и тут он заметил, что забыл свой портфель.

«Ах, черт побери!.. Чтоб ты сдох!..» Он бережно положил кошку у края тротуара и побежал за портфелем, думая, хорошо бы никто из лермонтовских не увидел его с кошкой, и из своих, просторных, ребят тоже. Он вернулся к кошке, она лежала на том же месте и ждала его. На Лермонтовской никого не было; Юра, держа портфель на весу, прижимая к груди кошку обеими руками, из которых одна затекла под тяжестью портфеля, быстрыми шагами, торопливо устремился вперед, к дому.

Софья Дмитриевна в этот вечер находилась в состоянии добродушного размягчения. Через два дома от них по Просторной улице, между домами Славца и Мишки Гофмана, жила в небольшой пристройке одинокая старуха. Пристройку нельзя было назвать домом, это было приземистое строение, вроде будки, с одним окном, выходящим на улицу; вход в пристройку был со двора. У старухи не было родственников, жила она на небольшую пенсию. Когда-то она была учительницей, но теперь опустилась, и от былой ее образованной и благоустроенной жизни остались одни воспоминания. При этом Ольга Викторовна — так звали старуху — была гордой и щепетильной, ни от кого не принимала подачек, не хотела одалживаться, мягко говоря, она была со странностями. Она была озлоблена на весь белый свет, одиночество заострило ржавые острия ее мыслей в одном направлении: она видела во всем теневую сторону, во всех людях подозревала подвох. Похоже, что люди у нее были на одно лицо, она их презирала, ненавидела и боялась, и с годами это ее упрятывание в собственную раковину становилось законченней. Упрятывание проявлялось во всем ее поведении, в разговорах с самой собой, в бормотании осуждающих слов и проклятий при встрече с любым представителем рода человеческого. Для детишек она была настоящей находкой, она была идеальной жертвой, которую не только весело преследовать, но которую глупо было бы не преследовать, дети получали возможность для выхода своей природной жестокости, а Ольге Викторовне их поступки давали очередное подтверждение ее правоты в отношении бесчеловечной сущности натуры человека.

Софья Дмитриевна жалела старуху и пыталась оказывать ей материальную поддержку, но все прежние ее попытки потерпели неудачу.

В этот день Софье Дмитриевне удалось наделить старуху вещами — вполне еще годный халат, пара калош на валенки, нижняя рубаха, нестарая шерстяная кофточка, два платья, платок на голову. Ольга Викторовна ей была потому еще симпатична, что Софья Дмитриевна до рождения Юры сама преподавала в школе, в начальных классах, и между собой и старой пенсионеркой она ощущала некое родство.

— Платья ей не по росту... Я их все равно не буду носить... Она их, может, тоже не будет носить. Но она их продаст, получит деньги. Ей каждая копейка будет на пользу. Это ж такой выродок — она ни у кого ничего не хочет брать.

— Хорошие были платья.

— Я не жалею, — сказала Софья Дмитриевна.

— Я не к тому, что жалко. Я это к тому, — сказала тетя Поля, — что она их еще как будет носить.

— Нет. Пусть лучше продаст. Ей кушать нечего. И не могу ничем помочь. Разве она возьмет?

— Она к тому же и гордая.

— А почему нет? Она была учительницей. Я-то знаю, какая это работа...

— Она со странностями. Но ее, конечно, остается только жалеть.

— Если бы ее зазвать ко мне на обед один раз, — сказала Софья Дмитриевна, — она бы наелась за многие годы...

— Ее — сюда?.. А ты ее пригласи.

— Уже приглашала. Не хочет.

— Не хочет?

— Что ты? Слышать не хочет!.. Вот ненормальная: с голоду подохнет, а куска хлеба не возьмет.

— У каждого человека своя судьба, — с грустью сказала тетя Поля. — Даже у собаки... Одна в тепле живет, а другая должна мерзнуть на улице.

— Но все-таки я ей отдала много вещей. Столько вещей, каких у нее не было. У меня даже на сердце приятно стало. Наконец-то.

— Это хорошее дело. Это хорошее дело.

— Она не заслужила такого итога: старуха проработала всю свою жизнь, учила детей... Такой одинокой заброшенности... Я на нее не могу спокойно смотреть. Когда я ее вспоминаю, у меня кусок в горле встает.

— Ничего. Ты особенно не бери близко к сердцу. Если человеку что-нибудь надо, без чего жить нельзя, он не откажется. Сам попросит.

— О, она не такая. Она ненормальная. Ее сюда можно только на аркане притащить. — Софья Дмитриевна рассмеялась.

Тетя Поля сидела молча с грустным видом.

Софья Дмитриевна вдруг заметила, что сестра могла отнести разговор на свой счет, и ей сделалось неловко. Она подумала, какая у нее тяжелая судьба, никого близких не осталось, живет как приживалка, и живет, несмотря ни на что. «Врагу не пожелаешь такой жизни...»

Они сидели на кухне. Лампочка горела под потолком. В печке догорал уголь. Они недавно закончили убирать в квартире, полы были чистые, обеспыленные, Софья Дмитриевна любила смотреть на такие полы, они ей радовали взгляд. Ей приятно было сознавать, что там, за закрытой дверью, в комнатах, где сейчас темно, все так же, как на кухне, идеально чисто, вымыто, протерто, и пахнет свежестью. Ей было радостно, оттого что должен был вскоре прийти сын, а потом попозже — муж, в такой удачный день она могла думать без досады и о муже, в конце концов, он терпел ее сестер в доме, и он был добрый и покладистый человек, не только раздражение вызывал он у нее, но, бывало, хорошие, светлые минуты дарил он, когда заботился о ней и о сыне, делал покупки или, не замечая ее мотовства, утешал ее ― он ее — при неудачах, потере ею крупной суммы денег, в момент удрученного настроения, когда она гнала его и оскорбляла, он утешал ее.

— Вот, кажется, наш школьник пришел.

— Ты откроешь? — спросила Софья Дмитриевна.

Пушок выбежал из-под стула и завилял хвостом, подавая голос.

— Не лезь!.. Пошел!.. — Юра повернулся к нему спиной, заслоняя кошку. Пушок залаял грозно. — Дурак, пошел!..

— Что это ты принес, ненормальный? — Софья Дмитриевна смотрела на кошку, меняясь в лице. — Чтоб ее духу здесь не было!

— Я ее возьму к себе, — сказал Юра.

— Куда!.. В комнату!..

— Она больная! — крикнул Юра.

— Стой!.. Не смей туда ходить!.. Вот на мою голову...

Юра взялся рукой за ручку двери.

— Соня, — сказала тетя Поля.

Софья Дмитриевна подбежала к Юре, схватила его за рукав пальто и отшвырнула на середину кухни. Он крепко прижал кошку к груди, руки были заняты, он упирался ногами.

— Пошел вон!..

— Чего!..

Она толкнула его в плечо, оттесняя к выходу. Он пытался вырваться от нее.

— Пошел!..

Кошка мяукнула: один толчок Софьи Дмитриевны больно отдался ей.

— Пусти!.. Отойди!.. — крикнул Юра. — Сволочь!..

Софья Дмитриевна задохнулась от гнева. Она размахнулась и кулаком ударила сына по спине, сорвала с него шапку и стала хлестать его шапкой по лицу, потом, когда он отвернулся, защищая кошку, по затылку, по голове.

— Соня...

— Выродок!.. Мерзавец!.. Выродок!

Он заплакал, пригнулся, головой ударил Софью Дмитриевну в бок, проскочил мимо нее и в пальто, в калошах вбежал в комнаты.

— Соня... Ты неправа. Соня...

— Я его убью!.. Я его искалечу!..

— Успокойся.

— Я его успокою!.. Я так его успокою!.. — Софья Дмитриевна бегала по кухне, взгляд ее помутился, она горела желанием отомстить сыну, который обманул ее ожидание, от покоя и умиротворенности маятник резко качнулся в противоположную сторону, обида была нестерпимая, она боялась пойти за ним, не ручаясь за себя.

Тетя Поля встала в дверях.

— Ты неправа, Соня.

— Вот негодяй... Вот негодяй, — сбавляя тон, повторила Софья Дмитриевна.

— У него отзывчивая натура. Ты сейчас была неправа. Он пожалел животное.

— После всего, что я делаю... После того, что я вымыла полы, так натрудилась...

— Он еще этого не понимает. Надо его учить. А так он не понял: ты просто взяла и избила его.

— Я его, кажется, сильно ударила?

— Сила есть, ума не надо.

— О... несчастная я.

— Ненормальная.

— Несчастная...

Юра положил свое пальто на стул, а поверх пальто положил кошку, и тетя Поля, войдя к нему, укорила его за его действия.

— Надо ее поместить на террасе.

— Ее надо накормить, — сказал Юра. — Если она выкинет ее, я убегу из дома.

— Нет, — сказала тетя Поля. — Она ее не тронет.

— Ей будет холодно на террасе.

— Кошке не холодно. Ты добрый мальчик. Только надо быть нормальным. Зачем ты так обидел маму? Ты должен извиниться... Кошка больная, мало ли что у нее? Кто знает? Нельзя ее держать на стуле.

— Я не буду извиняться!.. Она не больная. Ей стукнули по ногам... сволочи!..

— Ну, хорошо. Я пойду скажу маме, что ты просишь у нее прощения.

— Нет. Она ей сделала больно. Я лучше помру.

— Ненормальный.

— Плевать!..

Поздно вечером Софья Дмитриевна постелила двойной кусок рядна у печки и положила на него калечную кошку.

— Теперь ты еще свалилась мне... — Она подвинула миску с водой поближе к кошачьей морде. — Одно за другим... на мою голову... Пей, — сказала она кошке, которая прикрыла глаза. — Есть не хочешь? Наелась... Бедняжка... Кто же тебя так? Сама?.. Какой-нибудь бандит ударил тебя... Ну, спи, поправляйся.

Она оглядела кухню — дверные запоры, печная заслонка — все было в порядке. Она выключила свет.

У Юры после этого дня в глубине души появилось к матери недоброжелательное чувство, равнодушие, будто к чужому человеку, с той лишь разницей, что здесь имело место презрительное равнодушие.

В начале лета он на Бунтарской улице увидел своего Джульбарса, идущего в компании незнакомых мальчишек, возможно, они пришли из конного парка. Юра позвал:

— Дужльбарс... Джульбарс...

Волкодав не обратил на него внимания, он вертелся в толпе мальчишек, преданно виляя хвостом.

— Руслан, — сказал один из мальчишек, и собака подбежала к нему, ласково заглядывая ему в глаза; она поднялась на задние лапы, а передние положила мальчишке на грудь, она была одного с ним роста.

«Вот какая собака», с завистью подумал Юра. Он стоял и смотрел на незнакомую компанию, она удалялась.

Они сумели приручить волкодава, Юра подумал, что обращение у них с собакой было суровое, но честное, никто не ласкал ее сверх меры, не откармливал лакомыми кусками, но никто и не бил ее по спине лопатой; возможно, это были ее старые хозяева.

Он не стал подходить к ним и расспрашивать их. Он бы мог попросить их отдать собаку; но они не внушали ему доверия, а главное, Джульбарс не признал его.

Он пошел своей дорогой, потом еще раз оглянулся, вдалеке видна была толпа мальчишек и суетливая собака среди них. Легкая обида кольнула Юру в сердце. Джульбарс, пока жил у него, никогда так искренне не суетился и никогда не был таким откровенно преданным.

дальше >>

________________________________________________________

©  Роман Литван 1989―2001 и 2004

Разрешена перепечатка текстов для некоммерческих целей

и с обязательной ссылкой на автора.

Rambler's
      Top100