Роман Литван. Прекрасный миг вечности

Том 1

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Глава четырнадцатая

К концу весны состояние здоровья бабушки Софии сравнительно улучшилось: у нее стала меньше одышка, не появлялась отечность на лице и на ногах. «Чем хуже, тем лучше», — глядя на стесненные материальные обстоятельства, которые превратились прямо-таки в настоящую нужду, говорила она; помимо нужды, печалила ее ссора детей, их неразумность и неродственность, подлинная тупость — не Любы, выходки которой были заурядным явлением, а Матвея, которым она гордилась, Зинаиды, которую она любила больше других. Огорчила ее Зинаида, опрометчиво бросившая на ветер пятьсот рублей. Испугала ее опасность обыска и ареста Зинаиды, много недель она со страхом ждала этого, казалось, неотвратимого несчастья. Зинаиде исполнилось тридцать четыре, бабушка думала об этом так часто, что ей пришлось уже постоянно помнить об этом, чтобы не сказать вслух при дочери, та сделалась замкнутая, сухая, и даже в лице ее проступили покорные, старческие черты; неустроенная судьба ее тревожила бабушку, и это было главным ее горем, что жизнь дочери пропадает впустую и никакой надежды нет впереди.

 Но если со стороны сердца состояние ее здоровья несколько улучшилось, то другой недуг сделал безрадостными ее дни. Удивительно, как за одной бедой приходит другая, потом третья, по очереди, словно не хотят одновременно навалиться на человека и загубить его, но и не оставляют его в покое, не дают передышки. У бабушки, вследствие отложения солей, стали плохо гнуться руки, а ноги почти совсем перестали ходить, каждый шаг причинял ей боль, болели колени; Любовь Сергеевна привезла ей палку. Это было смешно и горько. После первого возмущения бабушка смирилась, она воспользовалась приношением сумасбродной дочери, признав его полезным: теперь она ходила по дому, опираясь на палку. На улицу она не выходила, продукты закупала Зинаида, а доставкой воды занимался Женя, иногда и Людмила могла принести небольшое ведро от колонки.

 Зинаида изменилась неузнаваемо, не только бабушка, но и Женя заметил перемену, что касается Людмилы, в неполные девять лет она не знала другой мамы, вспыльчивая, несправедливая, вечно занятая и сердитая — она для Людмилы никогда будто и не была другой.

— Крутишься, как белка в колесе, — сказала бабушка.

— Жива буду. — Зинаида быстро убрала со стола хлебницу, учебники, тетради. Приготовила место и начала гладить белье. То было чужое белье.

«Деньги. Проклятые деньги».

Она не могла вспомнить лицо Ильи, это ее угнетало, Илья превратился в недосягаемый, неосязаемый образ, почти как мертвый Саша, когда бабушка говорила с ней о замужестве, она готова была возненавидеть ее, в каждом слове, в каждом замечании бабушки она подозревала злонамеренность, подготовку к тому, чтобы перевести разговор на тему о замужестве, эти разговоры терзали ее, даже воспоминания о них было достаточно, чтобы сжалось у нее все внутри, единым духом вылетел из нее разумный подход к вещам и она уподобилась своей сестре Любе, огорчила бабушку, Женю, все начавшего понимать, и сама потом страдала из-за их огорчения, через это страдание разум возвращался к ней, но стоило ей на секунду позабыть о контроле — а как нарочно в это время начинался ненавистный разговор, или намек на этот разговор — и снова происходил страшный взрыв, извержение дрянных, самой ей ненавистных пластов души ее. Но возмущало ее, зачем говорить, зачем напрасно терзать ее, она сама терзает себя, ковырять в открытой ране значит убивать раненого, а прикасаться к ней неосторожно — это заставлять его корчиться в муках, Зинаида, терзаемая здоровой плотью своей, ночами, днем в минуты безделья, от которых она бежала, при интимных прикосновениях к себе, иногда при взгляде на кусок ваты или на безобидное полотенце, Зинаида никогда ни единой мыслью не стремилась к конкретному мужчине, она знала, что Илья последний ее мужчина, и не будет у нее до смерти третьего, она твердо знала, не будет Ильи — никого не будет, ее сердце было полно им, а плоть, как бы она ни бунтовала, в действительности подчинена была сердцу, а не наоборот, как живут другие, не интересовало ее, она была девочкой из сказки — сказки о вечной преданности и чистоте; но ей было не до сказок, и она скорее бичевала и проклинала себя, чем гордилась собой, она была вот такая, если б она была другая, она была бы другая, и чем здесь было гордиться? это так же глупо, как проклинать... погоду; но последнего, как и всем нам, ей не дано было понять.

Наталья прибежала к ним через день после поездки к Лиде и, не говоря прямо о своем предательстве, подхалимством, льстивыми словами пыталась загладить вину. Зинаида принимала ее одна. Бабушка осталась у Лиды и еще неизвестно было, когда болезнь позволит вернуться ей домой. А Зинаида ничего не знала о предательстве. Она узнала через несколько дней от Любы.

— Вот ты говорила, — возмущение Любы, как всегда, было безграничным, — что я ее убиваю — тогда у Лиды, какая наглость!.. Так кто ее убивает? Ты не только ее убиваешь, ты себя так подведешь!.. сама подведешь, что никакой враг не сможет так подвести!.. Собственные дети твои останутся сиротами. Положим, они не пропадут, я их возьму... Но это надо быть полностью без головы, чтобы довериться случайному человеку! Проходимцу!.. Где ты его подцепила!.. Нет, чтобы как все разумные люди прийти и посоветоваться! Я как-нибудь больше тебя имею знакомств, у меня есть такие интеллигентные знакомые, что тебе не приснится!.. Но у тебя это не принято... Если б у тебя была голова на плечах, ты бы не дошла до... до... А что теперь будет с твоим Ильей?

Зинаида не хотела отвечать ей и объясняться с нею, слова ее были бредом, но, вперемешку с правдивыми мыслями, проникали глубоко в душу, это сочетание бреда и истины ударяло по нервам, заставляло их резонировать, вытягивало последние силы из души.

— Матвей, — продолжала Люба, и при этом имени оборвалось внутри у Зинаиды, вот кого она не хотела знать, видеть, просить о чем-либо, этот человек, когда-то родной, оказался чужим, расчетливым, может быть, мама, наконец, поняла его, — Матвей когда услышал!.. он своим ушам не поверил!.. Ушам не поверил!.. Он потерял остатки волос!.. Он занимает такую должность... он, конечно, зазнался. Но надо же думать, прежде чем связываться со случайным проходимцем! — это брат наш!.. Ты ему можешь своим поступком наделать такое... такое зло!.. Короче говоря...

— Короче говоря, прекрати говорить. Я не могу тебя слушать. Без тебя тошно, — сказала Зинаида.

— Ага!.. Тошно!.. Короче, не с кем разговаривать. Ты убиваешь мать. Я тебе этого не прощу, если она...

— Замолчи, — побледнев, сказала Зинаида тихим голосом. — Уходи.

— Я уйду. Но чтоб ты знала, мы все осуждаем тебя. Матвей, он слышать о тебе не может спокойно... Лида, эта безмозглая клуша, она на пять лет старше меня, а сосед Петр Макарович сказал, что можно подумать, что я моложе не на пять, а на все двадцать пять лет, такая она уже старуха... развалина, так и сказал... Даже она нашла ума осудить тебя... Я получила письмо из Кисловодска...

— Уходи, — еще тише сказала Зинаида.

Она постаралась забыть о Любе, отодвинуть бредовый поток, пересуды родни, хотя раскрытие тайны угнетало ее, предательство Натальи всплывало в памяти и больно цепляло за чувствительные, нежные клеточки сердца; но все это была ерунда, так она говорила себе и старалась этому верить. Это, действительно, были мелочи, основная ее тревога была об Илье. Тем более, что когда арестовали писаря, все равно ей пришлось поделиться новостью с бабушкой, так как необходимо было принять меры на худший случай. Но какие меры? они обе не знали — прятать было абсолютно нечего, у них не было ни денег лишних, ни драгоценностей, ни дорогих вещей; вот это-то и было плохо: они могли бы что-нибудь продать и возвратить долг Игнату.

В глубине души она понимала свою неправоту, авантюризм, на что она рассчитывала? — тайный голос задавал ей этот вопрос. Ведь она отдала писарю половину суммы, она все-таки взяла эти деньги у Игната, а теперь работала, как на каторге, копила и не могла собрать нужных денег.

«Проклятые деньги! Проклятые деньги!»

«Где бы я взяла вторую половину?»

Она только сейчас поняла, что нет у нее никакой основы, нет опоры под ногами, малейший толчок обрушит ее в бездну, а вместе с нею весь дом с детьми, с больной матерью, они живут из последнего, ни рубля нет на черный день, ее скудный заработок уходит без остатка, без подачек родных она не могла бы купить детям зимнего пальто. Наталья приходила и жаловалась на свою судьбу; но старший сын у нее не требовал затрат, он получал стипендию и начал подрабатывать, обеспечивая полностью себя; у нее не было больной матери, и Зинаида подозревала, что не такая она бедная, несмотря на то, что живет в бараке, по-видимому, к зарплате ее приплюсовывалась немалая добавка от чаевых. Ее ласковое обхождение, ее родственность не мешали ей скрывать — и это было больно Зинаиде, доверчиво открывшей ей тайну с писарем, — истинные ее обстоятельства, что касается Любы, той не требовались подробности чужой жизни, ей не хватало времени, чтобы вывернуться наизнанку и рассказать о своих делах. Зинаида подумала, что ни Лида, ни Матвей, ни Наталья не дали бы ей взаймы, одна лишь Люба, противная, бредовая, отвратительная Люба могла ее выручить, и выручила бы, наверное, но от одной этой мысли ей сделалось тошно. Она тупо и покорно тянула лямку домашних дел. Ей некогда было остановиться на минуту и подумать, мозги словно были задернуты пеленой, притушающей болезненность переживаний, остроту восприятия, и, может быть, это было к счастью, потому что повседневная текучка, заботы, как она считала и чувствовала, ерундовые, мелочные, закрутив Зинаиду, не давали мыслям ее вернуться к истокам, к основной беде, к далекому, неизвестно где и как живущему, Богом забытому, Богом — но не ею, единственному и любимому Илье.

Рана, имя которой было Илья, наболела и составляла постоянный фон существования Зинаиды, на этом фоне совершались остальные события внутренней и внешней ее жизни, после ареста писаря она боялась подумать о том, как может она действовать дальше, что может она для Ильи, она боялась осознать, что бесполезно думать, и не думала вовсе, предательство ее тайны Натальей, которой она простила, Игнат, отказывающийся от принятия долга, тревожащего совесть ее, бездушная суета Матвея, очень волновавшегося за свое благополучие, — выросли в такие проблемы, что целиком заполнили мир ее мыслей, а нужда, нехватка самого необходимого у детей, скупость ее, противоборство с матерью, болезнь матери, жалость, злость — погребли ее в толпе своей и избавили, точно как мертвого, от необходимости действовать, дышать, надеяться и наслаждаться страданием. Это было уже и не страдание вовсе, а как сказано, тупая и покорная, безостановочная круговерть.

— Жива-то жива, — сказала бабушка, — но ты на себя погляди. Еле-еле душа в теле — муха крылом перешибет, ей-богу. Доводишь ты себя... Ну, прости, что опять пилю. Тебе бы надо бы... — Бабушка осеклась испуганно. Зинаида молча водила утюгом; она взяла в привычку молчать, наклонив голову и не глядя в лицо бабушке, когда та обращалась к ней, она молча и быстро делала дело. Движения ее были ловкие, стремительные, лицо было замкнутое; у бабушки возникло тоскливое ощущение, что говорит она словно с глухой стенкой, неизвестно, дочь услышала ее или нет. — Зина, давай я тебе помогу.

— Не надо.

— Не узнаю я тебя, Зина. Ты как монахиня, которая обет дала — крутиться, крутиться и не остановиться. Или как та лошадь, — рассмеялась бабушка, на секунду понадеясь, что дочь присоединится к ней, — которая удила закусила и скачет в пропасть. Знаешь?

— Не знаю.

— Я и совру, ты не слушай меня. М-да... Вот еще до того, как мой ко мне посватался... он еще не вернулся к нам... была я маленькая. Жил рядом с нами мальчик. Помню, таскал мне моченые яблоки и арбуз соленый. Ох, чего бы я ела... это соленый арбуз... «Я тебя люблю. — Да что ты говоришь такое?» Но он привязчивый был, прямо как репей. Придет, сядет рядом и гладит мне руку. А смотрел так умильно — вместо сахара можно было с чаем пить.

— А я не люблю соленый арбуз.

— Ты не привыкла.

— Я попробовала, еще когда Роман... когда Саша...

— Ты Рите давно не звонила?

— Звонила. У них без перемен. Мария Львовна тоже болеет.

— Кто это?

— Мать ее так зовут.

— А-а.

— Юля учится. Она на два года старше Милы.

— Это ведь все внуки Катерине получились. Хочу повидать ее. Но где уж теперь?.. — Бабушка посмотрела с сожалением на свои ноги и, подняв дрожащую руку, посмотрела на нее. — Жива ли она?.. Рита совсем к нам не ходит.

— У нее другая жизнь.

— А почему ты не можешь жить, Зина? У нее ведь тоже муж пропал... А живет. Почему она может, а ты не можешь? Я, конечно, не к тому, чтобы бегать по улицам да по сто знакомых. Женщина должна быть замужем... Ну, ладно, Бог с тобой. Опять я ворчу. Люблю я ворчать.

— У нее зарплата больше. Или родители наследство оставили, — со злостью сказала Зинаида.

— Нет, — сказала бабушка. — Не хочу я говорить. А то потом опять не остановимся мы с тобой.

— Ты сама начала. Первая ты начала. — Зинаида смотрела пристальным помутненным взглядом в лицо матери. — Ты всегда! обязательно! мне скажешь. Ты не упустишь! — Она с силой бросила утюг на подставку, так что он едва не скатился на пол. В последний момент она успела подхватить его за ручку.

— Я только сказала...

— Только! — с издевкой повторила Зинаида. — Ты всегда лишь только!.. Когда вы только все отстанете от меня! Надоели все! Надоели!.. — Слезы выступили у нее на глазах. Она вышла из комнаты. Дверь на террасу была открыта, Зинаида с силой захлопнула ее.

«Господи, что я делаю? Господи, у нее сердце», вытирая слезы, подумала она. В затуманенной голове была злость, только злость, которую она пыталась перебороть безуспешно пока; но она пыталась, разумом понимая, что неправа, что нельзя так, не имеет она права говорить так с больной матерью. «Как мне быть? Как мне быть? Как не обращать внимания? не слушать? пропускать мимо? Ведь она сидит там одна, а я ее обругала. Ох, не люблю я ее. Что я говорю? А зачем она так сказала? — не люблю, ненавижу!.. Дура я. Я схожу с ума. Надо научиться спокойно; не реагировать. Ведь можно научиться. Ну, ладно. В самом деле, ну, сказала; ну, пусть. Мало ли кто чего скажет? Мне-то что? Вот! оно! Вот это состояние. Мне-то что?.. Пусть они сами, а я сама по себе... Надо запомнить. Не обращать внимания».

Она сумела взять себя в руки. Но чувство, продолжающее наполнять ее, было такое, что все надоело ей, всё и все надоели ей. Мира, покоя не хватало ее душе. Просвета не было.

Она стояла, глядя из террасы во двор. Серые сумерки опустились на сад. Деревья шевелили листьями.

Она немного успокоилась, и совесть шепнула ей, что надо сгладить обиду, нанесенную матери. Но она знала, что бабушка сидит надутая, теперь она будет молчать и не захочет вступить в дружелюбный разговор, а глаза у нее все-таки будут тревожные, печальные, и этот ее взгляд, как напоминание без слов той ненавистной для Зинаиды темы, упирался ей в грудь, толкал ее, отодвигал от матери, возводил ту самую глухую стену, из-за которой тосковала бабушка.

— А, стоишь. А я иду и думаю, застану я тебя дома, или, может быть, ты упорхнула к какому-нибудь новому проходимцу, — пошутила Любовь Сергеевна. Зинаида посмотрела на нее, как на привидение, но не на то привидение, которого пугаются, а на то, которое хотят уничтожить. — Я весь город сегодня прошла. Помнишь, ты сказала, что Женя поедет в Муром к знакомым. Копать землю. Ребенок — копать землю!.. Это только такая неразумная баба, как ты, может придумать! Короче говоря, ему нужна будет соответствующая обувь. Я ему купила — знаешь, что? — чешские спортивные ботинки. Какие-то туристские. Разве тебе придет в голову позаботиться о нем? У тебя в голове только один твой Илья, и это естественно. В твоем возрасте, хоть ты и младше меня на целых шесть лет — да, да, мне уже сорок будет в этом году — в твоем возрасте женщина крепко привязывается к мужчине. А у тебя к тому же нет ума. Вот у меня есть знакомая, она наполовину полька, ее отец был видный большевик, он с Дзержинским вместе работал... Да, так что я говорю? Анна Христофоровна. Она такой интеллигентный человек, каких свет не видывал. Ты таких не знаешь. Она один раз была замужем. Не понравилось. Она разошлась и вышла вторично замуж. И опять что-то там не получилось. Так она теперь второй раз разошлась, и у нее уже есть новая партия. Вот это я понимаю!.. А ты, как твоя безграмотная мать, знаешь только одно: работать, работать и сохранять верность одному избраннику — было бы, кому сохранять. Может, он давно на свободе и знать тебя не хочет? Ты так уж в него поверила... А, вот и Женя. Здравствуй. Ты из школы? Мама тебе уже сказала, что ты едешь в Муром? В Муром — надо же придумать такое. Ты в курсе дела?

— Да замолчи! — сказала Зинаида. — Кто тебя просит лезть!.. Сын, иди в дом, ужинай и уходи. Уроки завтра сделаешь. Я заняла стол.

— Ну, вот, ребенку даже негде делать уроки! Он вырастает на улице. Неслыханно.

— Принесло тебя, — сказала Зинаида.

— Да! Принесло! Я могу уйти!..

— И уходи. Уходи!..

— Ты как была с малых лет недалекая, так и помрешь недалекой! Разве тебе можно было иметь детей? Ты их не способна воспитать. Ты неспособна обеспечить!.. Чем ты стол заняла? Опять гладишь? Работаешь после работы? Вот я на полторы ставки, так я уже давно кончила. Но я врач, у меня образование. А ты родила детей, а они у тебя получились уличные!.. Неслыханно!

— Или ты уйдешь сейчас же. Или я уйду из дома.

— Я не к тебе пришла. Я пришла навестить маму. Можешь идти, куда хочешь. У меня соседи были на прошлой квартире, ты знаешь, я поменяла квартиру. Или ты уже ничего не знаешь, кроме работы и работы? и своего Ильи? Я вижу, детей ты забросила; мать забросила... Молодые соседи, молокососы, наглые нахалы, сколько они крови мне испортили!.. Но там две бабушки... У них ребенок, сейчас ему уже пятый год — или пять... Вот они ему дают уход. Это уход!.. Он у них не будет уличный, можешь не беспокоиться!..

— Замолчи! — крикнула Зинаида. — Уходи вон из моего дома! Я тебя — не знаю что!..

Она сошла по ступенькам крыльца, направляясь к Любе.

— Мама, — сказал Женя.

Зинаида вначале хотела уйти от сестры — повернуться и уйти в дом, а духом своим уйти в себя — и не впустить в свой мозг ни малейшего возмущения от Любиных слов, она хотела схитрить, ведь она только что уловила правило, согласно которому она должна была внушить себе покой, уверенность в себе и незацепляемость. Но она не успела, или не смогла, отгородить себя от Любы. Ее уши услышали. Ее мозг принял порцию отравы. Душа ее взбунтовалась. Илья; деньги; мать; одиночество; нищета — причина всех этих несчастий воплотилась для нее в Любе.

— Ты что? Что с тобой? Ты хочешь драться? — Любовь Сергеевна в смятении попятилась от нее. — Ты в своем уме?

— Мама, что ты?

Она ничего не сделала. Она еще только надвигалась на Любу. Но что-то случилось с ее лицом, с глазами, вид ее испугал сестру и сына.

— Ты — дрянь!.. Ты — дрянь!.. Все твои подачки, вся твоя доброта — фальшь!.. Ты ходишь, чтобы издеваться надо мной! Это тебе как шоколадные конфеты!.. Это тебе удовольствие!.. Но больше ты не будешь издеваться надо мной! Хватит!.. Я не спала, как ты, со всеми встречными солдатами! Я не спала с полком солдат, как ты!.. Да, я жду! Я буду ждать!.. Это мое дело, запомни!.. Если ты еще когда-нибудь придешь ко мне и полезешь в мое дело!.. — Зинаида подняла руки.

Любовь Сергеевна вскрикнула.

— Надо вызвать карету скорой помощи!.. Помогите! она сошла с ума!..

— Я выдерну тебе все твои волосы!.. Дети мои!.. Я не позволю ничего тебе им носить!.. Они мои дети! Мои!.. Ты — дрянь!

— Спасите, — прошептала Любовь Сергеевна. — Не подходи ко мне! — взвизгнула она истерично.

— Уходи со двора! Вон!..

— Мама...

— Ноги моей не будет. Ноги моей не будет. — Она выбежала за калитку, тут же опять вернулась, не заходя во двор, порылась в сумке и протянула Жене коробку с обувью. — На!.. Я не хочу видеть твою мать! Я приду к бабушке, когда ее не будет дома. Пропади она!.. — Любовь Сергеевна исчезла.

— Чтобы ты тоже знал, — сказала Зинаида; она таким взглядом посмотрела на коробку, что Женя воздержался от желания открыть и рассмотреть подарок. — Она... сказала правду. Я тебе хотела сказать после экзаменов. Ты поедешь летом работать. На июль и август. Мне нужно, чтоб ты подработал. Ты уже взрослый. Это будет тебе полезно.

— Нас летом направляют на сборы.

— Какие сборы?.. Кто направляет?

— Пионерлагерь...

— В пионерлагерь ты на эти каникулы не поедешь.

— Нет, мама, послушай. Это вроде пионерлагеря, но только там будут одни футболисты. У нас будут тренировки, физическая накачка...

— У тебя, сын, будут другие тренировки.

— А как же футбольная секция? Хоть на месяц я поеду?

— Нет. Пойми, мне нужно, чтоб ты подработал. Понимаешь или нет? — жестко спросила Зинаида. Женя не верил своим ушам; это словно чужой человек разговаривал с ним. — Ты взрослый. Ты — мужчина. Ты мне должен помогать? Видишь... — Она запнулась на секунду, комок в горле помешал ей, она его проглотила и закончила: — Я выбиваюсь из последних сил. У меня нет больше сил. Ты должен это понять. Понимаешь? А?.. Ты понимаешь?..

— Понимаю, — вяло произнес он. — Ну, мама, хоть на месяц. Хоть на три недели.

— Нет!

Она повернулась к нему спиной и торопливым шагом направилась к террасе; он не узнавал ее: ни мягкости, ни былого покоя не осталось в ней. Куда подевалась округлость линий? нежность и красота ее фигуры, каждого ее движения? Она была добрая раньше. Сейчас он видел торопливую, угловатую походку, свойственную недобрым людям. Он давно заметил перемену в маме, ему тяжело было наблюдать, как резкость, грубость уродуют ее, он собирался, и все не представлялось ему возможности поговорить с нею откровенно, от души. Ее грубость с тетей Любой неприятно поразила его, он целиком был на стороне тети Любы. Он был разочарован неудачей со сборами; но, в основном, он сразу же сумел осознать необходимость предстоящей работы, поездка в неизвестный город Муром захватила его воображение. Какая-то и с кем-то работа, новые люди — это было интересно.

И все-таки безрадостное было у него настроение, когда он положил портфель и коробку на крыльцо и вышел на улицу. Он чувствовал раздражение, неудовольствие, он думал, как и чем исправить положение, перемена с мамой, которую он знал другой и хотел, чтобы она опять стала прежней, нагнала на него уныние.

Он хотел пойти к Дюкину. Дмитрий Беглов и Юра Щеглов вынырнули из сумерек, он остановился с ними; но он не хотел сейчас их видеть.

— Пойдем побродим? — сказал Дмитрий.

— Все равно, — сказал Женя.

— Помнишь, — спросил у него Юра, — Зинаида Сергеевна говорила, что у тебя в детстве память была уникальная. У меня, впрочем, тоже. Но я другое... Мне мать моя рассказала, что я был маленький; к нам гости приехали. Так одна девчонка, родственница какая-то, черт знает... у нее фартук был вышитый. Понял? Она его показывала всем. Хвалилась по-страшному. А я штаны скинул, тоже показываю гостям и говорю с задором: «А у меня менька есть!..»

— Ну, ты даешь, — сказал Дмитрий сквозь смех.

— Все так и покатились, — сказал Юра. — Я сейчас вспомнил. Идем мы, а навстречу нам Тамарка и Светланка. Одна толстоногая, а другая совсем безногая. У них букет сирени, и они такие гордые, как будто они золотое яйцо снесли... Я вспомнил... Вот, думаю, штаны скинем с Геббельсом и проорем... Такой смех напал.

— Я думал, ты ни с того, ни с сего свихнулся.

— Они убежали, — сказал Юра.

— Куда? — спросил Женя. Упоминание Светланы пробудило его. Дмитрия он еще мог вытерпеть. Но Юра своей назойливостью мешал ему сосредоточиться и действовал ему на нервы.

— Черт их знает. Готовятся, наверно, училку завтра поздравлять.

— А ты вроде, — сказал Дмитрий, улыбаясь, — с Тамаркой дружишь. Ай-я-яй, так ее окрестил.

— Нет. Наши папы и мамы дружат, — презрительно сказал Юра. — А я тут при чем?

— Толстоногая, — сказал Дмитрий.

— А что? По-твоему, не так?

— А Светлана почему безногая? — спросил Дмитрий.

— Кончайте, — сказал Женя; они не обратили внимания на серьезность его тона.

— Ты погляди, как она идет, — сказал Юра.

— Прекрати! — сказал Женя.

— Постой, Титов. Что ты не даешь слова сказать?.. Она, когда идет, сначала одним боком вихляется, потом другим боком...

— Молодец, Щегол!.. Придумаешь, так уж придумаешь, — играя голосом, подобно взрослым артистам, сказал Дмитрий.

— Почему? Потому что если бы она просто переставляла ноги, как все люди, она бы в час по чайной ложке проходила: ног-то нет. Понял?.. Ну, и вообще.

— Что? — спросил Дмитрий.

— Она шершавая. В ручеек с ней когда держишься, прямо мороз по коже. Какая-то она противная. Что ты, Титов? Отвали!.. Ты — идиот!..

Но было уже поздно. Женя, не помня себя от злобы, дернул его за плечо, развернул к себе лицом и влепил ему пощечину.

— Я тебя предупреждал. — Воспоминание ударило ему в голову: зимой у них была однажды стычка.

Юра сделал рывок, чтобы вцепиться в него, он не думал о соотношении их сил, ведь Женя был свой человек, и здесь исключена была та неизвестная, смертельная опасность, какой он бы мог бояться, если бы напротив него стоял, предположим, Пыря или Валюня, или Евгений Ильич; но особое враждебное выражение во взгляде у Жени остановило его.

Женя стоял с плотно сжатым ртом и холодно смотрел на него; кулаки его были опущены книзу, тело как будто было расслабленно. Он не подозревал, что догадаться о связи между зимним разговором, о котором Юра к тому же забыл напрочь, и сегодняшней своей насмешкой немыслимо было для него.

Юра заплакал, сделал шаг в сторону, а потом быстро пошел.

— Чего ты, Женька? — Дмитрий с удивлением поворачивал головой от одного к другому, пока тот, второй, не скрылся из вида. Постепенно удивленное выражение на его лице сменилось ироническим. — Заныл Щегол. Заныл... За что ты его?

— За дело. — Жене было совестно. Он разжал пальцы на правой руке, пытаясь вспомнить и вспоминая с облегчением, что, кажется, в момент удара они были вот так разжаты; стало быть, это был удар не кулаком, а просто ладонью, именно пощечина, а не удар. Его смущало, что Юра заплакал. Но вряд ли удар был такой больной, подумал он. Чепуха, он заплакал от обиды и стыда за свою трусость. Наверное, так. И ну его к черту! подумал он, выбрасывая из головы это глупое происшествие, которое не оживило его и не избавило от уныния.

дальше >>

________________________________________________________

©  Роман Литван 1989―2001 и 2004

Разрешена перепечатка текстов для некоммерческих целей

и с обязательной ссылкой на автора.

Rambler's
      Top100