Роман Литван. Прекрасный миг вечности

Том 1

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Глава пятнадцатая

 На следующее утро в школе Юра встретил его как ни в чем не бывало. По обычаю своему, восторженно болтал, шутил. И Женя тоже забыл о конфликте между ними.

 — У меня новый кот. Еще один. Второй, ты понял меня?

 — Сто раз уже слышал. — Любимов отвернулся от Юры.

— Погоди... Он выздоравливает. Стал ходить немножечко. Тебе ясно?

— Немножечко, — хихикая, повторил Любимов. — Ложечка-немножечко... Щегловочка.

— Ты поэт! — воскликнул Бондарев, опуская руку, словно кувалду, на плечо Любимова. — Рифмуешь, как Маяковский.

— Отвали, — Любимов небрежным движением оттолкнул его.

Сияющий, голубоглазый Бондарев то ли шутя, то ли всерьез смотрел на него с восхищением.

— Он такой пушистый. Красивей, чем сибирский, оказался. Я его спас зимой от здоровой овчарки... Она как бросится на него. Я его схватил и унес. А то бы он сдох от голода.

— Кто?

— Мой новый кот, Бондарь, — краснея, сказал Юра.

— Покажешь?

— Приходи ко мне сегодня.

— После консультации, — сказал Бондарев.

Они сидели в классе и ждали учительницу. Окна были раскрыты. Был солнечный день, и воздух в помещении был теплый и чистый. В школе стояла непривычная тишина.

— У него хвост такой длинный, — сказал Юра. — Как очередь в книжный магазин!..

Он рассмеялся, очень довольный.

Гофман поднял голову от книги и удовлетворенно хмыкнул.

Любимов изобразил презрительный смешок.

— Вчера видел, Любим, как Восьмерку добили? — спросил Бондарев.

— Видел, — сказал Любимов. — Чего ты радуешься?

— Так.

— Гад Мося, — сказал Любимов.

— Он услышит, — с насмешкой сказал Бондарев.

— Его нет. — Любимов сказал, и потом он после секундного оцепенения привстал с парты и покрутил головой, осматривая класс.

— Передадут, — сказал Бондарев.

— Пусть передадут.

— Смелый... пока в школе сидишь, — сказал Бондарев. Он рассмеялся. — А здорово Восьмерке нос начистили. Два каких-то... шкета недоделанных. Он даже не отмахнулся. Староста... Говорит потом, не ожидал этого от Моси. Кровь из носа сморкает и говорит, не ожидал... Весь бледный. Но не ныл... Но ни разу не отмахнулся!.. А Мосю даже не видно было нигде.

— За что он его? — спросил Юра.

— Сегодня Мосю будут по радио передавать. В два часа в пионерской линейке, — сказал Гофман.

— А я думал, он заливает мне, — сказал Бондарев.

— Нет. Правда, — сказал Гофман.

— Это его в весенние каникулы тогда?.. А сегодня передавать? — сказал Любимов. — Я уж и забыл.

— За что он его, Бондарь? — спросил Юра.

— Не что, а кто, — сказал Любимов. — В каникулы приехал один мужик. А в школе никого нет. Вера на детскую площадку побежала, там Мося в расшибалку с блатнягами играет. А она его все хочет перевоспитать. Она его взяла. Мужик ему бумажку дал. Мося прочел, и его записали на магнитофон. Я уж и забыл.

— Пойдем к Вере в два часа, — сказал Гофман. — У нее радио есть.

— Ин-те-ресно, — сказал Бондарев.

— За что он его, Бондарь? За что Мося Восьмерку?..

— Спроси его.

 — Кого? — спросил Юра.

 — Восьмерку. А хочешь, Мосю спроси. — Бондарев хохотнул и сжал рот; глаза его весело сияли. — Мося наш прославится на весь мир. Он уже сигару курил, как Черчилль... Теперь ему надо орден подвязки на пиписку повесить и поливать всех с верхатуры. Вознесся Мося!..

 — На консультацию не пришел, — сказал Любимов.

 — А ему что? Он и осенью сдаст. Может на второй год остаться, если его папа с мамой в живых оставят. Это же Мося... Он, знаешь, что делал? На балкон вынес ящик бананов и раскидывал по двору. Внизу ребята собрались, хватают... А он им швырял нашарап, гроздьями.

 — Ты тоже хватал? — Любимов ехидно посмотрел на него.

 — Я его сам!.. И тебя вместе с ним могу завалить этими бананами!..

 — Принес бы хоть один попробовать. Я их вкуса не знаю, — сказал Любимов.

 — Принесу. Один?.. — Бондарев рассмеялся. — Десяток принесу.

 — Спасибо, благодетель, — сказал Любимов.

 — Не веришь? Гадом быть, принесу!..

 — Ну-ну. Поживем — увидим.

Без четверти два они зашли в комнату старшей пионервожатой. Они называли Веру по имени, но она была старше их лет на пять-шесть, и они говорили ей вы. Отношения у них с нею были дружеские.

Здесь были Бондарев, Любимов, Гофман, Юра Щеглов, Женя Корин, бунтарская компания — Кольцов, Морозов и Дюкин, затем Ермаков, Дмитрий Беглов, Андреев и Рыжов. В комнате было тесно. Зернов и Трошкин не пошли с ними, обитателей — и Юра молча подумал про себя: прихлебателей — Гоголевской не интересовали калошинские корифеи. Силину и Леонтьеву, когда они попытались просунуться в комнату, Бондарев сказал грозно:

— Пятый угол устроим!.. — И они исчезли.

— Зачем ты их прогнал, нехороший человек? — сказала Вера.

— Я их догоню, — сказал Бондарев, не двигаясь с места. — Да они сами не хотят. Они стеснительные очень... Пусть идут.

Вера покачала головой, поджала губы и прищурила глаза, и Бондарев увидел в них укоризну; он сделал вид, что смущен.

Через десять, через двадцать минут после начала передачи Моси еще не было слышно. Мальчики сидели тихо, пристально глядя на транслятор, словно в ожидании птички, что должна вылететь и напугать их непредвиденным хлопаньем крыльев. Они отупели от ожидания, и глаза их наполнились скучной мутью.

— Вырезали его, — сказал Рыжов. Начало фразы, произнесенной диктором, никто не расслышал из-за него.

— ...Мовсюков, шестиклассник, один из передовых учеников триста восемьдесят восьмой школы Сокольнического района города Москвы... — Андреев поднял руку, чтобы стукнуть по голове Рыжова, тот пригнулся, увертываясь, Андреев застыл с поднятой рукой. — Скажи, пожалуйста, планировались ли заранее мероприятия на время каникул, и какие именно мероприятия?

Раздался знакомый голос Моси, несколько торопливый и взволнованный; но это был Мося.

— Пионерская организация нашей школы, под руководством комсомольской организации, заранее спланировала спортивные соревнования, которые мы проводим во время каникул. В лыжном кроссе приняли участие все полностью ученики шестых классов. Победителям были вручены призы. Все остались очень довольны. Планировались также культурно-массовые мероприятия, походы в театр и в музей. На меня произвел неизгладимое впечатление поход в музей подарков дорогого и великого Иосифа Виссарионовича Сталина. Я там увидел много интересного. Каникулы прошли очень интересно.

— А теперь послушаем, — сказал диктор, — как обстоят дела в пионерской организации, расположенной за многие сотни километров от столицы...

Представление с Мосей окончилось в одну минуту.

— Ну, и Мося, — сказал Бондарев. — Ну, и трепло.

— Передовой ученик, — сказал Кольцов.

— В каком это он лыжном кроссе участвовал? Сейчас вот что ли, в июне? — рассмеялся Дюкин.

Все поднялись с места.

— Нет. Это надо понять, — сказала Вера, повысив голос, чтобы перекрыть шум отодвигаемых стульев, топота ног и многих голосов, звучащих одновременно. — Это очень просто. Конечно, с лыжным кроссом в передаче немного опоздали: но у них, значит, раньше была занята программа. Им ведь столько всего надо передавать, не хватает времени...

— Да Мося не знает, с какого конца к лыжам подойти. Он и не становился ни разу на лыжи.

— Подожди, Дюкин. Неважно...

— Неважно, — рассмеялся Кольцов.

— И не было никакого кросса у нас. Все это липа! — упрямо и зло, с покраснелыми кончиками ушей, ответил Дюкин. В отсутствие Веры, приятели насмешничали, что у него с ней особые шуры-муры; это заставляло его при посторонних разговаривать с Верой придирчиво и сурово.

— Никакая это не липа. Все можно понять... Им надо было осветить вопрос весенних каникул. Неважно, что у нас не было кросса в этом году. В других школах был. Ведь это передача о нашей пионерии вообще... Ну, если уж человек приехал в нашу школу, что же ему? обратно уезжать? Зря время тратить?..

— А Мося?..

— Мовсюков был здесь, рядом. Ему дали читать... говорить в микрофон. Что ж вы хотите, чтобы по всей стране объявили, что он двоечник и прогульщик? Раз уж он выступает, надо было сказать, что он один из передовых учеников... А то представляете, какое мнение могло бы сложиться о нашей школе. Один выступил — и тот прогульщик... И лицо всей пионерии тоже... А потом Мовсюков, я надеюсь, не всегда будет прогульщиком, он исправится. Может быть, как раз эта передача заставит его по-иному взглянуть на себя... Надо же человека поднимать иногда. Не все его топить... Все правильно.

— Ну, это последнее... Может, так... Надо поднимать... Если заплевывать, конечно... — Увлеченная речь Веры убедила Дюкина, он был покорен старшей пионервожатой настолько, что забыл, что должен обязательно возражать ей.

Женя на лицах учеников увидел ехидные и смущенные ухмылки. Они спустились с четвертого этажа и вышли из школы на солнечный свет.

Рыжов выругался нецензурно.

Андреев тоже выругался.

— Титов, — сказал Юра весело, — тащи лыжи. Покатаемся с горки.

— У тебя, — сказал Морозов Юре, — парковские дундуки отобрали лыжные палки?.. Ты струхнул и отдал. На горке, над прудом...

— Не ври.

— А ты сам рассказал. Малолетки отобрали.

— Кросс устроим на Архирейке. Яко посуху, или как там, — сказал Ермаков. — Яко... Како...

— Какакака, — сказал, смеясь, Бондарев. — Мосясяся.

— Мосю надо позвать. Пусть едет по Архирейке, — рассмеялся Любимов.

— Восьмерку твоего не забыть, — сказал Бондарев. — Они теперь вроде братьев.

Женя смотрел на них, улыбаясь и испытывая поганое чувство растерянности. Он тут же забыл о причине этого чувства, но идя домой вместе с Дюкиным и Бегловым, он продолжал находиться под его впечатлением. Этот недоделанный Мося — и дело было совсем не в том, что он двоечник или прогульщик, или водит компанию с блатными — второсортный, тупой, нечистый Мося, выступающий по радио, отнял у него или сделал менее прочной ту основу, на которую опиралось его представление об окружающей жизни, разумной и справедливой. Ну, конечно, в кино и в театре могли показывать липовых хулиганов и таких же липовых пионеров. По радио могли рассказывать о планах пионерских организаций, начинаниях, дискуссиях и свершениях. А вокруг себя он видел Леху-Солоху, Васю Зернова, Ослов, их пьяного дядю Костю, Мосю, и он не задумывался ни о чем, само собой разумелось, что они такие вот, но о них не говорят по радио. И вдруг в том же тоне, в каком говорилось всегда по радио о чужих, незнакомых планах, начинаниях и свершениях, — сказал Мося. Не кто-нибудь, а Мося. Рыжов, читающий по бумажке гладкие слова, без единого матерного оборота, заставил бы смеяться над своим минутным превращением, но его чтение было бы всего-навсего приглаживанием шероховатостей: он, как никто, стоял на коньках, да и на лыжах, и он был не последний в футболе, до того как перешел в боксерскую секцию. Женя смог бы принять такое лицедейство, оно было бы сродни театральному; но это не было бы полным переворотом здравого смысла, лживым, надругательским переворотом, как в случае с Мосей.

Он увидел на Лермонтовской Щеглова и Слона, которому Щеглов рассказывал о новом коте. Женя попрощался с Дюкиным и Бегловым. Он хотел войти в свою калитку. Поганое чувство растерянности, независимо от того, что он забыл о его причине, давило ему на нервы. Он подумал, в доме мало приятного, с тех пор как мама переменилась в худшую сторону, его не тянуло домой.

Он подошел к Щеглову.

Тот зло посмотрел на него и повернулся к нему спиной.

Женя поздоровался со Слоном.

— Вот Пушок к нему приближается... кот присел, не двигается. Пушок еще ближе подошел... — Юра демонстративно обращался только к Виталию. Он возбудился и повысил голос, со злобой косясь на Женю, и так как он не умел владеть собой, злые интонации его голоса направились на Виталия. — А у кота, я тебе говорил, задние ноги совсем — ты понимаешь? — не действовали... Еще не начали заживать. Ясно?

— Ну, чего ты кричишь, как сумасшедший? — сказал Виталий.

— Он как взмахнет правой рукой!..

— Тише ты. — Виталий недовольно отступил от него.

— Тьфу ты, чтоб меня черти сожрали! — Юра неожиданно рассмеялся, согнулся от смеха, держа руками живот. Он развернулся к Жене, попытался сказать ему и не смог. — Чтоб меня!.. Чтоб меня!..

— Псих, — сказал упитанный Виталий, начиная смеяться вслед за ним. — Так чего он взмахнул-то?.. Псих. У кота не рука, а лапа...

— О-ох... Титов, слышишь... Ха-ха-ха... Слышишь, Титов... Я забыл, что мы с тобой говорили в школе... А в школе я забыл, что я с тобой не разговариваю... из-за вчерашнего... Ох, я выродок... А сейчас я вдруг вспомнил, что не разговариваю, а что в школе говорили, забыл... Вот как в голове в различных местах лежит. Представляешь?

Юра осилил свой смех и поднял глаза на Женю, навстречу ему был устремлен смущенный взгляд, в нем было недоступное Юре сознание сдержанного превосходства. Юра не задумывался о собственном достоинстве, и эта высшая степень простодушия, благодаря чему он превращался иногда, по внешним проявлениям, в убогого юродивого, а иногда выглядел как добрый малый, — располагала к нему сильных людей, способных оказывать покровительство.

Именно так и смотрел на него Женя, как на юродивого, как на умного, убогого и заносчивого слабака, вызывающего чувства жалости, безразличия, презрения и уважения; последнее случалось крайне редко.

Вскоре после экзаменов, когда было объявлено, что они переведены в седьмой класс, Женя уехал на заработки в Муром. Юру родители отправили в пионерский лагерь в Прибалтику.

Людмилу бабушка София устроила, благодаря Матвею, в тот же пионерлагерь в Красной Пахре, где раньше был Женя. Зинаида не захотела обратиться к брату с просьбой. Путевку в пионерлагерь бабушке передала Любовь Сергеевна. Матвей тоже не захотел приехать сам, чтобы не видеть Зинаиду, а та после получения путевки не позвонила Матвею и не поблагодарила его. Бабушка просила ее об этом, но она отказалась, резко оборвав разговор.

дальше >>

________________________________________________________

©  Роман Литван 1989―2001 и 2004

Разрешена перепечатка текстов для некоммерческих целей

и с обязательной ссылкой на автора.

Rambler's
      Top100