Роман Литван. Прекрасный миг вечности

Том 1

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Глава восемнадцатая

Женя почувствовал взгляд Трошкина и повернул голову. Ни капли сочувствия не было во взгляде, лишь немного любопытства.

«Подойти и дать ему в рожу, подумал он. Но нет, я должен держаться, как будто ничего не знаю».

Гофмана и Беглова он предупредил, так же как Ермакова и бунтарских. Но Щеглову он не решился открыть подробности, потому что Щеглов был болтун, и на него была плохая надежда; он условился с ним сразу после школы идти в театр. Если Щеглов сказал, что придет к такому-то времени в такое-то место, этому можно было верить. Но так он был устроен, что считал, что он пуп земли и центр всеобщего внимания; секрет, доверенный ему, начинал его распирать изнутри, и он мог так или иначе проговориться.

На перемене Батя заглянул к ним в класс.

— Новые роли для вас! — крикнул он. Женя и Борис Ермаков вышли к нему. Он пригласил их в дальний, глухой конец коридора. — Никаких ролей, сами понимаете, братцы... Конспирация. Мы решили по-новому сыграть спектакль с гоголевскими. Вместо театра, собирайтесь к круглому дому. Я вас встречу. Гоголевские пусть нас ищут. Кто ищет, тот всегда найдет. Тебе, Длинный, тоже лучше присоединиться ко всем. В доме у вас народу полно. Если даже гоголевские залезут в театр, пускай. Они не нападут на взрослых; а тебя дома не будет — и все дела. Так?.. Приходите, остальной план узнаете потом. Мы так придумали, чтобы все обошлось без крови. Черт с нею, с местью. Главная цель будет достигнута.

— Какая? — спросил Борис.

— Загнать их в дыру и чтобы не вылазили. Сколько я живу в Черкизове, столько слышу: гоголевские, гоголевские... Ну, ладно. Договорились.

— А как же? Я Андрею сказал, чтобы приходил в театр.

— Отмени, Титов. Чужие не нужны теперь будут... Еще, не дай Бог, мои друзья с ними драку устроят. Им один черт, увидят незнакомого...

— Ты же сам сказал, чем больше, тем лучше.

— Мы придумали новый план... Никого не забудьте. Если правда, что гоголевские сегодня назначили каверзу, тогда какой-нибудь забытый бедняга, если придет в театр, станет трижды беднягой. Никого нас нет; они озвереют.

— Они могут отыграться на ком попало, — сказал Борис.

— Навряд ли. Все-таки у них намечены конкретные жертвы.

— Я их знаю. Дундуки будь здоров.

— Ничего, ничего, — улыбнулся Батя. — Риск — благородное дело. То, что мы вначале хотели... оно, значит, могло кончиться побоищем грандиознейшим типа Куликовской битвы. Зачем это надо? Нет. Вместо битвы — включим психологический фактор. В крайнем случае... в самом крайнем, могут произойти отдельные стычки. Но не всеобщее побоище... Я вам сейчас ничего не скажу. Приходите. Приводите всех, но... Секрет пока не раскрыт?

— Секрет, что мы знаем их секрет? — спросил Женя.

— Да.

— Вроде тихо, — сказал Женя.

— Тихо, — сказал Борис. — Вон я даже с Зерновым обменял пузырек глицерина на американскую жвачку.

— Покажи, — сказал Батя. — Откуда она у него?

— Воруют в шайке. А ему перепало, наверное.

— Глицерин, что ли, чтобы марганцовку смочить и взорвать?

— Да, — сказал Борис.

— Смотри-ка, — сказал Батя с усмешкой. — Люди химию знают.

— При чем тут химия?

— Как же? Реакция глицерина с марганцовокислым калием при начальном нагреве от трения — это химия. Позавидуешь вам, ей-богу, у меня эти шалости позади. Девчонок пугаете?

— Кто его знает, кого он пугает. Может, сам себя.

— Ну-ну... — Батя повернулся и ушел.

Женя и Борис договорились, кому должен каждый из них сообщить о перемене плана, и возвратились в класс.

— Как Варфоломеевская ночь, — сказал Женя. — Двадцать тысяч человек знают секрет, и больше ни одна живая душа не знает.

— Поплюй, — сказал Борис. — А то сглазишь. Я Клепу звал, чтобы он пришел; не захотел. Трухает. Клепа — он тоже, знаешь, хитрюга тот еще. Не могу, говорит.

— А он не продаст?

— Нет. Это не думаю. Я бы его тогда в землю вбил.

— «Тогда»... Это мало кого волнует. Надо, чтобы план не открылся.

— Я смоюсь с уроков, — сказал Борис.

— Зачем? Математика.

— Сорвусь... Дойду до Клепы. Я вообще его предупреждал. Ну, а вдруг? Дам ему понюхать. — Он поднял сжатый кулак. — Возьмешь мой портфель?

— Не надо, Длинный, а?

— Не ной!.. Может, ты меня, как Барса, будешь обсуждать?

— Я-то его не обсуждал.

— Знаю. Но ты ведь комсорг, — с едкой интонацией сказал Борис. — Возьмешь портфель?

— Ладно. — Женя хмуро посмотрел на него. — Мотай.

— Не злись, Титов. Я так. Мне неспокойно из-за Клепы, ведь я виноватый. Как, Титов?.. Неужели продаст? Титов?

— Увидим готовое.

— «Увидим готовое»... Иди ты!.. Я смылся.

Женя отвернулся от него и пошел на свое место. Месяц назад он пропустил занятия в школе: на «Сталинце» был медосмотр; и именно в этот день комсомольская ячейка класса обсудила персональное дело комсомольца Барсова. Он был новый комсомолец. К тому времени комсостав в классе увеличился почти втрое за счет вновь принятых. Барсов пропустил два собрания; он к тому же схватил несколько двоек. Активные его однокашники просили слова и с энтузиазмом клеймили его поведение, не достойное комсомольца. Это ощущение справедливого гнева и возможность публично и умно порицать другого, находясь в безопасности, были внове им и поднимали их на неизведанную вершину радости. Они с увлечением щеголяли друг перед другом своей правоверностью. Лариса Васильевна — классный руководитель, попыталась их остановить; но безуспешно. Она спасовала перед их напором. Щеглов, Восьмеркин, лилипутик Леонтьев, Катин и Морозов по прозвищу Косой не оставили камня на камне от бедного Барсова. Барсов, обязанный молча и покорно все выслушать и покаяться, сказал:

— Плевать я на вас хотел!.. — Он бросил в них враждебный взгляд и снова увел глаза, упорно глядя вниз и в сторону, не желая глядеть на них.

— «Плевать»!..

— Ах, вот как ты!..

— Как так плевать!..

— Ну, так говорить... нехорошо, — сказала Лариса Васильевна. — Нельзя оскорблять коллектив. Ты один. Они не могут все быть неправы.

— Пусть извинится перед нами.

— Не буду извиняться! — Глаза Барсова блеснули, возможно, от слез; но он в ту же минуту сумел их высушить. Он покраснел и вспотел, руки его были крепко сжаты, впились одна в другую, он шевелил, будто играл, сцепленными кистями — машинально и незаметно для себя.

— Мы тебя исключим.

— Он как дикий какой-то...

— Дикий.

— С тобой по-человечески говорят.

— Товарищи, давайте по одному выступать, — сказал председательствующий Бондарев. — Нечего с места... базар устраивать.

— Ну, что же, я полагаю, что Барсову надо дать время подумать... одуматься. Надо ему дать испытательный срок, скажем, один месяц, и предупредить, что если он не исправится и за этот месяц допустит новые нарушения... тогда комсомольская ячейка вправе объявить ему выговор с занесением в комсомольскую карточку... Бондарев, ведите собрание, — сказала Лариса Васильевна.

Леонтьев беззвучно, губами повторил за нею роковые слова: «С занесением в комсомольскую карточку». На лице его были отвращение и ужас.

— Я прошу слова.

— Хватит тебе. Ты уже выступал. — Юре пришлось неудобно вывернуть шею, чтобы посмотреть на Любимова, который поднялся из-за парты. Тот, возвышаясь над ним, не обратил на него внимания, он прищурясь смотрел вперед, напустив на себя целеустремленный вид.

— Ты куда? — воскликнул Бондарев. Барсов, машинально играя сцепленными руками, с обиженным и замкнутым лицом подвигался к двери; лоб его был мокрый от пота. — Ты совсем рехнулся?

— Иди ты!.. Мусор!.. — Барсов сбросил с себя нерешительность. — Все вы мусорá!.. Хуже мельтóнов!..

— Вот какие слова он себе позволяет, — холодно произнес Любимов. — Какой же он после этого комсомолец?

— Тебе не дали еще слова. — Юра хихикнул, подражая Любимову. — Как будто ты не позволяешь словá...

— Исключить его!.. Что он позволяет!.. — с места крикнули Катин и Восьмеркин.

— Тише, товарищи, — сказал Бондарев. — Призываю вас к порядку.

Барсов вновь опустил голову.

— Не вздумай самовольно уйти, — сказала ему Лариса Васильевна.

Он не поднял головы. Он вышел и хлопнул дверью.

— Куда ты?.. Эй... — Бондарев с восторженным и тупым возбуждением посмотрел на закрытую дверь. — Могу догнать и нос начистить.

— Не выдумывай. Не смей этого делать!.. — «на ты» обращаясь к нему, сказала Лариса Васильевна.

— Могу после.

— Не смей!..

Любимов подошел к столу и встал рядом с Бондаревым.

— Он нас оскорбил. Он в нашем лице оскорбил весь комсомол. Ему не выговор надо объявить... А вообще ему не место... нельзя, чтобы он был комсомольцем. Собрания пропускает. Слушать сейчас нас не захотел. Помимо того, что он, по-видимому, глуп в достаточной мере, глуп как пробка, он не хочет слушать. То, что он сказал: плевать — это не только со зла сказал. Ему, действительно, на всех плевать. Будет справедливо, если и мы на него наплюем. Он совершенно... темная личность. Что его? оскорбили, что ли? Ему сказали вежливо, для его же пользы, чтобы начал заниматься, ходил на собрания. Даже Мося... Мовсюков начал заниматься после того, как поступил в театральный кружок МГУ. А этот Барсов не хочет. Я предлагаю исключить его из комсомола.

— Ну, ты загнул, Любим.

— Я сказал свое предложение.

— Это его право, — сказал Бондарев. — Будем голосовать.

Любимов сел. Юра с завистью посмотрел на него: он опять сумел показать себя с наилучшей стороны. Юра подумал о нем с уважением, так серьезно и размеренно, по-взрослому говорил он. В то же время Юра почувствовал в душе, сквозь возмущение, жалость к одинокому Барсову.

Собрание единогласно проголосовало за исключение Барсова из комсомола. Барсову сообщили на следующий день; он выругался злобно. Он сидел на уроках как истукан, а на перемене уходил на другой этаж, чтобы не видеть никого из учеников класса. Ермаков, Андреев и Рыжов с презрением отнеслись к действиям классного комсомола, в котором они не состояли, но и у них Барсов не получил сочувствия: они насмешничали и над комсомольцами, и над Барсовым.

— Обсудите его, — заливаясь смехом, сказал Рыжов Жене Корину. — Пропесочьте ― чтобы взялся за ум...

— А ты не трухай. Они из тебя, может, человека сделают, — сказал Барсову Ермаков.

Женя после уроков сказал Восьмеркину и Любимову:

— Зря вы это. Через меру хватили... Надо было с ним по-хорошему суметь.

— Пойди сумей с ним!.. —возразил Восьмеркин. — С ним говорить нельзя. Слов не понимает.

— Он обиделся, — сказал Женя. — Любой человек, когда обидится, может вспылить. Вы с ним по-плохому, и он по-плохому.

— Он первый начал. Он обзывался, ты бы послушал, — сказал Восьмеркин.

— С ним, как ни говори, каши не сваришь. Бесполезно, — сказал Любимов. — Вот увидишь...

— Хоть бы пользы не было, но вреда бы тоже не было... Зря обидели его, — сказал Женя.

— Я узнал, что наше решение не окончательное, — сказал Любимов. — Комитет комсомола все равно не пропустит исключение.

— Да это так. Я знаю... Но получается, что безразлично теперь, исключат его или нет. Он ходит как враг какой-то. Все ребята косятся на нас, и Длинный, и Андрей... Ни к чему это.

— Он в другую школу переходит, — сказал Восьмеркин.

Женя вздохнул с сожалением.

дальше >>

________________________________________________________

©  Роман Литван 1989―2001 и 2004

Разрешена перепечатка текстов для некоммерческих целей

и с обязательной ссылкой на автора.

Rambler's
      Top100