Роман Литван. Прекрасный миг вечности

Том 1

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Глава девятнадцатая

Он подошел к парте Длинного и достал его портфель. Ученики, словно на пожар, улетучились из класса. Так бывало каждый день, но в субботу всеми, казалось, овладевал особенный зуд взрывного нетерпения, причины были сразу две: усталость трудовой недели, которую спешили сбросить с себя, и удовольствие выходного дня, в который стремились поскорее погрузиться. Неся в обеих руках по портфелю, Женя спустился в раздевалку; он увидел знакомую толкотню, и он с занятыми руками не только не мог вытащить свое пальто, но, чтобы устоять, он вынужден был идти на широко расставленных ногах, напрягая силы, будто в кузове грузовика, несущегося по ухабам, так было однажды в Муроме. Он заметил на возвышении перед дверью Щеглова и позвал его, но крик стоял такой, что Юра, конечно, не услышал; он исчез за дверью, на ходу застегивая пальто и зубами держа шнурки от шапки, чтобы ее не сдернули у него с головы в безумной толкучке.

Женя захватил в охапку пальто, портфели и отбежал на свободное место. Он опасался, что Юра уйдет один, без него: Юра совсем ничего не знал, и его безопасность была на совести у Жени. Возле школы Щеглова не было. Он мог пойти кратчайшей дорогой, через пруд, лед еще был достаточно крепкий, но мог пойти через мост; в первом случае он попадет домой по Энергетической, и Гоголевская останется в стороне. «Зачем он не подождал меня? Собака!..» подумал Женя, беспокоясь за него и ненавидя его. Он бегом направился к мосту, рассудив, что если Юра пойдет через пруд, там ему ничего не будет грозить. Он достиг поворота на Халтуринскую; но еще раньше он видел, как четырнадцатый номер свернул с Большой Черкизовской, и Жене показалось, что в заднем тамбуре стоит Щеглов. Четырнадцатый доезжал до кладбища, и там он делал круг. Если это, правда, был Щеглов, он от круга должен был пойти по Халтуринской мимо Некрасовской, Гоголевской, Знаменской и так далее. Мимо Гоголевской!..

«Черт бы тебя подрал!.. Вот навязался мне на голову!» Жене казалось в эту минуту, что Щеглов виноват в том, что заставляет беспокоиться о себе; к тому же его раздражало, что обе руки его связаны портфелями. К остановке подкатила трехвагонная восьмерка. У Жени появилась возможность доехать на ней до Гоголевской, там спрыгнуть и догнать Щеглова, или даже немного обогнать его. Ему не понравилось в такой день, накануне грандиозного события, в одиночку появиться на Гоголевской. Он побрел к остановке, еще не решив окончательно, что делать ему, и споткнулся на правую ногу. Подумалось — все предвещает нехорошие дела; начало получалось неудачное.

Мама и бабушка так крепко вдолбили в него, что нельзя без билета ездить на трамвае, он чувствовал ответственность перед общепринятыми правилами как комсомолец и комсорг, и ему пришлось преодолеть внутреннее противодействие, чтобы встать на заднюю подножку трамвая. Денег у него не было ни копейки. В последнюю секунду он увидел кондуктора в окне и, забежав сзади трамвая, сел на буфер. Трамвай тронулся. Женя не мог представить себе, как он спрыгнет из этого положения на ходу. «Будь, что будет, подумал он. Авось сумею прорваться».

Но несмотря на эту оптимистичную мысль, он на Черкизовском кругу встал на землю и, стыдясь смотреть на окно трамвая, где виднелось лицо кондуктора, размял ноги. Он огляделся и нигде не увидел Щеглова.

«Эх, если бы мне тридцать копеек, чтобы взять билет».

Щеглова нигде не было. Идти мимо Гоголевской ему не хотелось. Трамвай звякнул и тихо поехал. Женя побежал за ним. Взгляд женщины в окне будто ударил его; он перешел на шаг и совсем остановился, глядя, как трамвай набирает скорость и расстояние до него увеличивается.

Четыре коротких квартала отделяли Женю от дома. Сугробы снега лежали на Халтуринской улице. Посредине была узкая дорога, расчищенная для трамвая, автомашины также пользовались ею. Неподалеку от круга трамвайная линия становилась однопутной, и было заметно, что дорога еще более сужается, а за Гоголевской, по которой линия поворачивала направо, делается пригодной для проезда лишь одной машины. Женя видел почти всю Халтуринскую улицу в перспективе, даже двухэтажный дом Щеглова смутно проглядывал вдалеке, но своего дома Женя не видел с этого места.

Нежданно-негаданно он в короткое после уроков время оказался на середине Халтуринской. Он обратил внимание, что маячит один почти на пустой улице. Он вдруг подумал: «С портфелями я разделаюсь в элементе просто...» Он вспомнил, как два года назад зимой его окружили, после того как избили Семена, три гоголевских, а он отбился от них и, сделав крюк по Энергетической и Крайней, вернулся домой. Это неплохая идея, подумал он. Он решил, что в таком случае нет смысла рисковать и прятать портфели на кладбище, неизвестно, что с ними случится.

«Нет. Смысла нет».

Он еще раз посмотрел на черные деревья за оградой, среди них проглядывали прикрытые снегом холмики, убогие в наступающих сумерках, и окончательно отказался от намерения прийти к ним за помощью.

К нему приближался грузовик. Женя, чтобы дать ему дорогу, перешел на тротуар, на утоптанную и заледенелую тропинку. Когда грузовик проехал уже мимо, с заднего борта его соскочили несколько человек. Они громко засмеялись и закричали.

Это были гоголевские.

«Раздеть и отметелить», вспомнил Женя слова Клопа.

Было еще светло. На улице были взрослые люди, на кругу, возле трамвайной станции, появились вожатый и два кондуктора. «Три женщины, подумал Женя. Разве это защита против гоголевских?»

Он стукнул своим портфелем первого, кто подбежал к нему, и бросил портфель. Сознание его мгновенно переключилось от размышления к действию. Свободной рукой он быстрым движением нанес удар в челюсть гоголевскому, тот упал. Женя, повинуясь инстинкту, побежал к началу Халтуринской, противоположный путь он отбросил, чтобы не попасть в ловушку, в левой его руке была накрепко стиснута ручка портфеля Длинного. Портфель мешал ему бежать. Но гоголевские быстро отстали, и когда они сообразили, что им не догнать его, и стали кидать ему вслед камнями, они не могли причинить ему вреда, он лишь слышал два или три раза стук камней за спиной. Он не мог понять, что случилось, план открылся или гоголевские озверели совершенно, зачем они раньше времени бросились на него? Все ребята, подумал он, пошли через ручеек, и он тоже давно был бы возле круглого дома, если бы не Щеглов. Теперь его портфель со всеми учебниками и тетрадями пропал, и это было самое страшное бедствие, он еле-еле думал — мысли шли стороной, в отдалении, потерянный портфель почти полностью заслонял остальное, — он думал о том, что он отрезан от своих и ему нужно сделать большой крюк, назад через школу, через парк, и только так он сможет присоединиться к ним. Он неожиданно ощутил злость на Длинного, на Щеглова, на гоголевских. С ним случилось то, что по многу раз в день случалось со Щегловым: ему сделалось тошно от необходимости поступать разумно, тошно и скучно возвращаться той же самой дорогой. Он повернул налево в переулок; гоголевские наблюдали за ним.

В переулке, видимо, так мало было жителей, что узенькая тропинка едва заметна была среди сугробов. Стояли высокие заборы. Корявые ветви деревьев перекрыли небо.

Женя, идя по неровной тропинке, увидел впереди, у выхода из переулка, фигуру человека. «Спокойно, сказал он себе. Все нормально... Прорвемся...» Он услышал биение сердца, его стук был такой, как после резкого рывка в беге, но не было, как тогда, удовольствия и расслабленности, а было неприятное напряжение внутри.

Ему стало стыдно, оттого что он боится; но стыд не помог ему успокоить биение сердца. Он решил идти вперед и прибавил шаг, стараясь взять себя в руки, потому что и дыхание у него сделалось учащенным. Непонятная неловкость сковала ему плечи, которые хотелось ему, он сам не знал как, распрямить, и хотелось ему избавиться от неудобного зажима в шее и тяжести в ногах. Он еще прибавил шаг; неизвестность притягивала его, он устремился к ней навстречу, желая быстрее прекратить ее существование, что бы ни ожидало его при этом. За заборами не видно было домов. Он шел вперед, тревога нарастала в нем, он надеялся, что когда ожидание закончится, само собой снизойдет на него разумное спокойствие. Он знал, что не надо думать о нем, не надо сомневаться в нем, и тогда оно придет легко и послушно в нужный момент, и он сможет двигаться, наклоняться и прыгать, и бежать так, как необходимо, тревога исчезнет и не помешает ему. И сердце успокоится. Смешно, откуда взялась эта скованность? Она начала пропадать; он различил отчетливо сравнительно близко от себя две фигуры, но так как он держал в голове своей встречу с врагами, он не узнал знакомые черты.

— Титов... Откуда ты взялся? Гляди, Леня, — Титов.

— Это вы? — Женя остановился; он с радостным удивлением смотрел на Леню Смирнова и Семена.

— Ты что здесь делаешь?

— Гоголевские бросились на меня. Возле круга.

Он радостно дышал и смотрел на них.

— Они ищут на свою шею приключений, — сказал Семен. — Возле круга?

— Да.

— Не пройдем.

— Пошли на Крайнюю, — сказал Леня.

— По плану, надо отсюда зайти. Батя прав был: если мы побежим от них по Крайней, они могут догадаться. А с этой стороны — они погонятся за нами, а потом увлекутся и тогда уж не заметят, куда мы бежим.

— Главное, чтобы они погнались. А мы бы как будто испугались их. Разве не так?

— Черт их знает. Они ведь не стопроцентные кретины... Отсюда выглядело бы естественней.

— Титов хорошо бегает. Подпустим их ближе, а потом оторвемся.

— Да. Титов.

— Все равно ему с нами теперь идти к круглому дому.

— Ну, что? зайдем с Крайней?

— Давайте отобьем у них портфель, — сказал Женя. — Они еще здесь, наверное. Я у них бросил мой портфель.

Леня показал на его руку.

— А это чей?

— Это Длинного.

— Нельзя сейчас с ними связываться, — сказал Семен.

— Их мало. Они испугаются и бросят его. У меня там тетради... табель. Честно говорю, испугаются. Я один от них отбился. А втроем они нас испугаются. Налетим на них.

— Нельзя.

— Они его разорвут. Семен...

— Ты, главное, Титов, спокойно. Они тебе вечером сами его отдадут.

— Кто? Гоголевские?

— Гоголевские. Гоголевские. Как ягнята будут гоголевские. Я бы, правда, с ними по-своему посчитался. Но Батя недаром Батей назван. У него башка как Дом Советов.

— Они его разорвут, — сказал Женя.

— Сейчас нельзя, — сказал Семен. — У круглого дома все готово. Пошли, братцы.

— Специально две бутылки Зубу купили, чтобы он вовремя пришел, — с усмешкой сказал Леня. Женя шел рядом с ним по Энергетической, они догоняли Семена, он опередил их. Втроем они не могли поместиться рядом на узкой тропе. — Через Крайнюю, Сем?

— Да.

— Если они твой портфель сразу не изничтожат, — сказал Леня, — тогда ты его, в самом деле, часа через два получишь.

Женя промолчал. Он подчинился их плану, но он слишком хорошо знал гоголевских, чтобы, благодаря обещанию Лени, выйти из удрученного состояния. Семен неожиданно остановился. В сумерках на трудной дороге, требующей полного внимания, Женя не успел отреагировать и уткнулся в него лицом.

— Титов, ты сейчас у гоголевских взрослых урок видел? Вспомни.

— Да в основном...

— Моего возраста были?

— Кажется, нет.

— Твои одногодки, в основном?

— Кажется...

— Кажется?

— Не помню взрослых.

— Ай, да Батя... Ай, да Батя молодец!.. Крупной рыбы не будет.

— Крупной рыбы не будет, — весело повторил Леня.

— Ну, и что? — спросил Женя. — Какой толк, если взрослых не будет?

— Нам нужны одни малолетки. Не понимаешь?

— Взрослые потом все равно будут шкодничать.

— Не будут, не трухай.

— Не будут?

— Психологию надо знать, — сказал Семен.

Они дошли до Крайней, и по Крайней вышли на Халтуринскую. Возле угла Лермонтовской стояла плотная толпа, и не видя лиц, не слыша слов разговора, по жестам отдельных фигур, по перемещению их в общей толпе, по тому, как вся масса копошилась, словно уродливых размеров муравейник, где муравьи затягиваются папиросой из рукава, сплевывают себе под ноги, сутулятся узкими плечами, как недоношенные создания, — было видно, что стоят блатные. Несколько фигурок небольшого роста отделились от толпы и перешли улицу; они приблизились к калитке во двор Бориса. Жене показалось, он узнает среди них Клопа, Евгения Ильича и Толика Беглова.

— На разведку пошли, — сказал он.

— Они думают, мы там, — сказал Леня.

— Все по правилам делают, — сказал Семен. — Соображают гады.

— Нас не видят, — сказал Леня.

— Сейчас увидят. Идея такая. Мы идем в театр. Опоздали. Поняли?.. Титов, кинул бы ты куда-нибудь этот портфель. Чего ты с ним таскаешься, как с писаной торбой?

Леня рассмеялся тихо.

— А куда? — Женя посмотрел по сторонам.

— Надо налегке бежать. Сейчас стрекача зададим. Это вам не чертей показывать, — сказал Семен, подмигивая Жене.

Женя улыбнулся ему в ответ.

— Может, я опущу за забор к дворнику? Только я к нему не полезу. Пускай Длинный сам достает.

— Ладно. Это потом. А сейчас пошли. Держимся кучей, — сказал Семен. — Когда побежим, бегите рядом со мной. И смотрите, не спотыкаться... Не спотыкаться во время бега. Пошли!

Блатные стояли на углу Лермонтовской и Халтуринской, через дорогу от дома Бориса Ермакова. Они стояли прямо рядом с домом Жени. Семен, Леня и Женя двинулись в направлении Лермонтовской по противоположной стороне. Среди блатных послышались возгласы, в беспорядке копошащаяся толпа неожиданно замерла; несколько десятков лиц, неразличимых в тесной толпе, повернулись к Жене и к двум его приятелям; а они шли, будто ничего не замечая, не быстро и не медленно, в том деловом темпе, который был выбран Семеном.

Толпа начала понемногу оживать, как спрут, выбрасывающий щупальца в близлежащей сфере, один, два, три ее члена заскользили по той стороне, желая попасть за спину театралам. Раздался свист. Малолетки бросились через улицу и присоединились к своим.

Довольно большая группа блатных растянулась цепочкой на полквартала, готовясь завершить окружение.

— Еще немного... Мы их не видим, — сквозь зубы сказал Семен.

— Отрежут нас, — шепотом сказал Леня.

— Прорвемся. Стойте! — Семен остановился, и Женя встал рядом с ним, ожидая, что он предпримет дальше, озираясь налево и направо, повсюду были гоголевские.

Семен сделал еще два-три шага. Женя и Леня пошли за ним. Они теперь находились рядом с калиткой Бориса, почти на одном уровне с главной толпой гоголевских. Там, откуда они пришли, кольцо сомкнулось.

— Сем, пора. Не тяни, — сказал Леня.

— Через Лермонтовскую, — выдохнул Семен и побежал к углу.

— Куда? — крикнул Леня.

— Там свободно! — крикнул Семен.

Они втроем успели завернуть за угол. Вся шайка с гиканьем погналась за ними.

— Стой!.. Стой!.. Так твою мать!.. — кричали буквально в трех шагах сзади Жени.

Он бежал за Семеном. Тот не торопился. Он, как кукла, поворачивал голову назад, и Женя видел его настороженные и злые, и веселые глаза. Леня бежал рядом с Женей.

— Все как надо!.. — крикнул Семен.

Леня рассмеялся.

— Железно!

— За мной!.. За Сталина!.. — крикнул Семен. Он споткнулся и полетел на землю. Женя шел почти шаг в шаг с ним, и чтобы не упасть на него, он подпрыгнул, перелетел через него, инерция влекла его вперед, он с ужасом представил, как вся эта черная саранча сейчас бросится на Семена. Он на секунду притормозил, оборачиваясь. Подобно вихрю, Семен промелькнул мимо него. — За мной!.. Титов, не отставай!.. Леня!..

Он так быстро упал и снова вскочил на ноги, что первые гоголевские, видевшие это, еще только подумали радостно закричать, они столпились и тупо глядели на место его падения, а он уже был вне их досягаемости.

Гоголевские гнались за ними. Были моменты, когда Женя слышал разгоряченное дыхание у себя за спиной. Он с легкостью мог бы прибавить скорость и оставить неповоротливых преследователей далеко позади. Их было слишком много: правда, как саранча, подумал он. От страха за Семена будто легкая струна дрожала внутри него, затихая постепенно. Он весь обратился в зрение и слух, он весь был внимание, он держал под контролем ритм бега, расстояние до гоголевских, расстояние до Семена, все так же бегущего впереди, он угадывал в полумраке неровности дороги, его радовало, что ловкое его тело послушно ему. Они свернули на Энергетическую. Погоня не отставала от них. Вечерний морозец бодрил нервы. Они проскочили Крайнюю. Семен вел их к пустырю, там стоял круглый дом. Женя оглянулся и увидел, что из-за угла Лермонтовской появляются новые и новые гоголевские, азарт подействовал на них: они увлеклись погоней, отбросив обычную лень свою и не думая о том, что гонятся за выносливыми и быстрыми спортсменами. Гоголевские напрягали силы, пытаясь сделать рывок, они выкладывались на совесть. Но силы были неравные. Семен точно умел уловить нужный момент и замедлить темп бега, чтобы не дать уменьшиться их азарту.

Семен побежал вокруг пустыря, опасаясь, чтобы вид круглого дома не устрашил гоголевских. Он добежал до поворота на Просторную и повернул налево. Те, кто гнались следом за ним и двумя его приятелями, повернули за ними. Но основная масса гоголевских, когда они увидели, что три ненавистные фигуры мчатся прямо перед их глазами по другую сторону пустыря, — бросилась наперерез через пустырь, снег, уплотненный под дневным солнцем, не мешал их передвижению. Гоголевские завопили от радости, увидев, что таким образом они значительно сокращают расстояние.

Из-за дома вышла большая толпа людей, это были просторные, бунтарские и лермонтовские, их было не меньше, чем гоголевских. Подошли взрослые урки, обитатели круглого дома.

Голова погони натолкнулась на толпу противников и остановилась. Гоголевские умолкли, разгоряченность и жажда расправы на их лицах сменились растерянностью. Кое-кто из них попытался повернуть назад. Но сзади подбегали, ничего не зная, новые их приятели, а кроме того, большая их группа оказалась в окружении. Все остались на месте.

— Панкрат, ты хотел нас отметелить? — спросил Батя.

Атаман гоголевских малолеток посмотрел на Батю моргающими глазами и, сплюнув ему под ноги, отвернулся.

— Тебя-то мы не трогали, — сказал гоголевский рядом с Панкратом; на голове его не было шапки, в отличие от других блатных, у которых челка пересекала лоб, у него были густые, длинные волосы. Он был похож на говорящего барана.

— А что я, хуже других, что ли? — сказал Батя.

— Почему хуже?

— Ну, как же? Вот его метелить... А меня не метелить? Да еще раздеть его?

Панкрат поглядел на него быстро и тут же снова опустил глаза.

Гоголевские оказались в невыгодном положении. Присутствие взрослых урок — Зуба, Грини, Вовки Ореха — подавляло их волю. От гоголевских можно было отводить по одному, по два и бить на глазах у остальных, и они покорно приняли бы это. Но бить их не стали. Они свободно вздохнули и расслабились.

Начиналась толковища.

— Да за то, что вы хотели раздеть на морозе, вам, гадам, надо пасти порвать!.. Ублюдки! — сказал Гена-Дурачок.

— Но-но. Полегче.

— За "гада" ты нам ответишь.

— Давай сейчас. — Гена приблизился к гоголевскому и протянул руку.

Тот отпрянул от него в толпу.

— Не сейчас. Потом.

— Иди сюда. Гад!.. — Гена, расталкивая гоголевских, полез за ним. — Иди. Я сейчас отвечу.

— Гена, погоди, — сказал Батя. — Пусть скажет Панкрат. Говори.

— Мне с тобой неохота говорить.

— «Неохота», — повторил Зуб, приближаясь к ним. — А чего это ты такой гордый?.. Гриня, он мне не нравится.

Паукообразный Гриня подбежал и внимательно вгляделся в Панкрата.

— Ему жить надоело.

— Я гляжу!.. Я гляжу, что он гордый! — распаляясь, выкрикнул Зуб.

Подошел Татарин, и они вдвоем с Гриней встали по бокам Панкрата, выделив его из общей массы. Гриня коснулся его кармана.

— Ну, ты, отвали!.. — Гоголевский, похожий на барана, оттолкнул Гриню.

Гриня взвизгнул, изображая боль.

— Вот он что! Вот он что! — В руке его была финка. — С чем сюда пришел!

— Ловко.

— Дай сюда! — сказал Зуб.

Гриня отдал ему нож и, подойдя к гоголевскому, который был похож на барана, кулаком ударил его в зубы. Тот заслонился рукой.

Панкрат молчал, насупясь.

Жене пришло в голову, что карманник Гриня когда-то попытался напасть на дядю Игната, он и Панкрат похожи друг на друга, у них одинаковый корень и одинаковое будущее; невероятный случай столкнул их как врагов. Женя увидел Щеглова в толпе своих, целого и невредимого, и с болью вспомнил о потерянном портфеле.

Зуб выпятил грудь и грозно выкрикнул, обращаясь к Панкрату и гоголевским:

— Если еще раз потянете — чтоб мне сукой стать!.. Чтоб сукой стать!.. я к Адаму хочу. Адам сидит, и я сяду. Зарежу к ...... матери!.. Вот запомни его. Его тронешь, значит, меня обидел, меня!.. Ты против меня имеешь? Имеешь?..

— А чего мне иметь?.. — сказал Панкрат.

— Имеешь? говори!..

— Ну, не имею.

— Запомни. Понял?.. Понял!..

— Понял, — покорно повторил Панкрат.

— Валите все. И запомните, что сказал Зуб!.. Я повторять не стану. А эту игрушку я себе оставлю на память. — Он убрал финку в карман. — У кого есть лишние, приносите. — Он рассмеялся хрипло.

Гоголевские потянулись с пустыря.

— Спасибо, Зуб, — сказал Батя. — Проучил ты фашистов.

— Не за что, — с довольным видом сказал Зуб. — Если что, ты мне только скажи... Не хватало еще, чтобы малолетки нам свой закон устанавливали.

Он махнул рукой Грине, Татарину и остальным. Он спешил вернуться в свою хату, где его ждали подаренные ему Батей две бутылки водки.

— Ну, ребята, живите спокойно, — сказал Батя.

— Все отлично, — сказал Семен.

— Лучше быть не может, — сказал Леня.

— Теперь они притихнут, — сказал Семен. — Главное, своим-то жаловаться им вроде не о чем. Да и никакой уркаган не любит таких жалоб. Если бы они дрались и их отметелили... Ну, Батя, ты голова!..

— Все было задумано гениально просто, — сказал Батя.

— А портфель мой пропал, — сказал Женя.

— Какой портфель? — спросил Батя.

— На кругу, когда я шел сюда, у меня было два портфеля, гоголевские на меня бросились, я свой портфель оставил.

— Все не бегите, — сказал Батя. — Пойдем человек шесть-семь. Леня. Гена...

Они побежали за гоголевскими и догнали их через полквартала.

— Панкрат. На минуту, — крикнул Батя.

— Ну, что? — выходя, спросил Панкрат.

— Твои забрали портфель сегодня. Тут у нашего одного. Верни.

— Сейчас узнаю.

В толпе послышался разговор, в одном месте произошло движение, шкет-гоголевский выскочил из толпы и кинул к ногам Бати Женин портфель. Батя поднял его. Женя взял портфель, открыл, тетради и табель были на месте.

дальше >>

________________________________________________________

©  Роман Литван 1989―2001 и 2004

Разрешена перепечатка текстов для некоммерческих целей

и с обязательной ссылкой на автора.

Rambler's
      Top100