Роман Литван. Прекрасный миг вечности

Том 1

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Глава вторая

Женя вернулся домой за шесть дней до первого сентября. Леха, которого он встретил, выйдя во двор, подошел к нему и поздоровался за руку.

От мамы он знал, что в последние дни его приездом интересовался Юра Щеглов. Он разложил вещи и пошел к нему. Он подумал, может быть, у них уже стоит телевизор.

Щеглов был легок на помине. Женя вышел из калитки и увидел его.

— Моя матуха встретила в городе мужика, который ограбил Семена.

— Ну, да?.. Арестовали его? — спросил Женя.

Юра, не понимая вопроса, посмотрел на него.

— А... Да нет. Она его только увидела, и он потерялся. В центре — народу, знаешь, сколько? Она говорит, что точно узнала его. Значит, гоголевские ни при чем. Обалденно гоголевские опять устроили налет на наш театр. Только у Длинного соседей куча. Алкин отец одного прилично гробанул. Ночью. Они смотались. Ничего не сломали. Как раз вчера мы ходили на сад Воробеевский — к Андрею-Воробею — и они там. Наши все — Славец, Геббельс, Длинный, даже Клепа и Ослы пришли... Вот трухачи, я таких не видел. У них дядя Костя. Трухачи!..

— А что гоголевские?

— Мы все вместе действовали. По очереди на отасе стояли. Как будто мы их ребята. Я, как их увидел, ну, прямо думаю: всё!.. Сейчас начнется. Темень... Чего ему стоит ножом пырнуть? Так вот под яблоней загнешься... Знаешь, я прямо весь напрягся. Такое настроение, что они набросятся. А когда не набросились, думаю, хитрят. Представляешь, удивился как!.. Гоголевские — и вдруг мы, словно бы их...

— А дальше что было?

— Длинный им говорит: втихаря гадите. Они говорят: давай-давай действуй, не помешаем. А после все равно берегись, уделаем тебя и всех вас, кто в театре. Панкрата с ними не было.

— Яблочки есть?

— Да у меня не осталось.

— Что ж так мало взял?

— Да так... Раздарил.

— Не ври, Щегол. Мы... Мы... А сам, наверное, в сад не зашел.

— Почему это не зашел?

— А это что на лбу у тебя?

— Это мне зашивали, — с гордостью сказал Юра. — На «Сталинце» раскроили. Хорошо — бровь, а то чуть глаз не выбили. Видно?.. Укол от столбняка сделали. А Евгения Ильича вообще в больницу забирали: ему руку сломали.

— Кто это?

— Метрогородковские.

— Вы одни пошли?

— Нет. Только все прорвались на южную трибуну. А у меня билет был на северную. Я Евгения Ильича провел, он привязался... И Славец там был.

— Кто играл?

— «Торпедо» — ВМС. Все против «Торпедо» болели. Они гол пропустили, а сзади сидят какие-то... яму «Торпедо» роют. И землю на нас — раз сыпанули, второй раз. Мы им говорим: кончайте. Они опять. Славец повернулся, как мазанет одного по роже. Они заткнулись. Их человека четыре было. Потом двое отвалили... так кажется. Они за нами сидели, я не видел. Потом, когда мы вышли... их человек сорок. Такая кодла!.. И взрослые среди них... Один со Славцом стыкаться начал. Славец его как вдарит... Они окружили, плетки достали, такие, знаешь, крученые из картона, что ли. Больно бьют, гады. Может, из проволоки... И со всех сторон как начали Славца стегать. Он руки поднял, вот так... раздвинул их. Прорвался и бежать. Они — за ним. Ну, Славца не догонишь... А к нам Слон подошел, и мы пошли через парк. Через ручеек хотели пройти. А все наши, наверное, на трамвай пошли. Никого не было. Нам еще какой-то парень из круглого дома, я его не знаю, говорит: не ходите в ту сторону, они подкараулят. Но их и не видно никого было, все убежали. А потом — народу... как на демонстрации... Мы пошли. Из парка выходим... я разговаривал и не видел даже... Вдруг кто-то кричит: ты и ты, идите сюда!.. Смотрю: та кодла; на меня и на Евгения Иьича один там пальцем показывает. Ну, все, думаю, конец... Вот гады! Фашисты!..

— Так что с гоголевскими? мир, что ли?

— Погоди. Я тебе про «Сталинец» расскажу.

И Юра еще несколько минут рассказывал, как их били, как он отбивался. Женя потерял интерес к его рассказу. Юра шел рядом с ним и, размахивая руками, продолжал увлеченно рассказывать. Избиение продолжалось минут пятнадцать. У него потом все лицо было в запекшейся кровяной маске. Рубцы и вздутия от плеток оставались на спине две недели спустя. Их били и тогда, когда у Юры не осталось силы отбиваться, а у Евгения Ильича — кричать от боли: его рука была сломана в самом начале. Толпа людей шла мимо. Потом какой-то мужчина сказал: хватит, совсем убили пацанов. И избиение прекратилось. Он их выручил.

Женя шел молча. Он увидел несколько человек лермонтовских — среди них Клепу, Ваську-Осла и Валюню, собирающихся под фонарем. Юра заметил его равнодушие и подумал: «Это оттого, что я рассказываю о своем случае... Когда с ним что-нибудь случается, ему интересно».

— О, жених пришел, — сказал Валюня, обращаясь к Юре.

— Алкин жених, — сказал Клепа.

— Алкин? — спросил Пыря.

— Он все лето у нее во дворе околачивается, — сказал Валюня. — Чем не жених?

Осел-Васька пропел:

Жених и невеста,

Тили-тили тесто...

— Скучно вам что ли? — крикнул им Юра. — Делать нечего? — Он был готов заплакать или броситься в драку. Но драться с Клепой и Пырей не имело смысла. — Я в театр ходил. К Длинному.

— Это ты контуженой тете расскажи, — сказал Валюня.

Юра быстро посмотрел на Женю. Тот не обращал на него внимания; он разговаривал с Бобром. О контуженой побирушке, кроме Титова, от Юры знал еще и Слон. Он почувствовал подозрение и злость против обоих. Рядом стояли два младших Осла и ухмылялись.

— Контуженая шпионка. Ее Гитлер контузил, а она ему доносит, — сказал Эсер.

— Ты! Сери-бери-ешь! заткнись со своим Иисусиком! — крикнул Юра, хотя младший Женька-Иисусик, он же Джамбул, не открыл рта.

— Что-о!? — придвинулся Эсер. — Повтори!..

Сбоку подошел Осел и ударил Юру кулаком в плечо.

— Осел! не лезь! Я тебя уделаю.

— Ты меня, слабак?

— Хуже будет! — сказал Юра. Ему было неприятно смотреть глаза в глаза с Ослом. Он успел подумать, что и в зеркало — самому себе в глаза — это совсем не то, что смотреть на неодушевленный предмет, или на другую часть человека.

Осел ударил его в живот. Юра охнул, схватил руками ударенное место и отбежал в сторону.

— Получил? Еще хочешь получить?

— Осел!..

— Иди сюда.

— Ну, вы! — сказал Пыря и, обращаясь к Бобру, попросил: — Давай.

Бобер развернул рукопись, они все присели вокруг него, и Бобер начал чтение. Юра тоже приблизился к фонарю и сел рядом с Валюней, подальше от Ослов.

Бобер читал лекции профессора Соколовского, так его величали подростки конца сороковых, начала пятидесятых годов, переписывая и передавая друг другу интересующие их сведения о типах женщин по сексуальному признаку. Их привлекало в лекциях описание темперамента женского вперемешку с площадными представлениями о различных естественных отправлениях женского организма; незнакомые слова, которые, они это чутьем угадывали, имеют запретный, срамной смысл, — будоражили их сознание, задавленное пресной и выхолощенной скромностью современной литературы, современных им кинофильмов и школьной сверх-аскетической программы. В 1949 году в школе обучение было раздельное: отдельно были мужские школы, и отдельно женские школы. Возможно, в природе на самом деле существовал профессор Соколовский, и тексты, ходившие по рукам, были переделкой его трудов. Безусловно, мальчикам в руки попал суррогат, подделка, лишь в малой степени соответствующая подлинно научному труду. Но они в эти тонкости не вникали. Запретность темы делала свое дело, даже если бы тема воистину не затрагивала самые глубины их существа, одна лишь запретность привлекла бы их к ней. Женя с нарастающим, обостренным интересом вслушивался в чтение Бобра, вспоминая при этом, как услышанное соотносится с чертами знакомых ему девочек. Многое было непонятно ему, и многое казалось чушью, недозволенной похабщиной. Он не способен был отделить подлинный смысл от уродливых наслоений, и он не понимал, что в тексте речь идет о женщинах, а он пытается его применить к девочкам, и от этого еще больше удаляется от истины. Бобер читал, и все с увлечением слушали его, но каждый слушал по-своему. Валюня, по-лисьему хитрый, слушал для того, чтобы выудить и запомнить что-нибудь смешное, пригодное в будущем для шутливых розыгрышей и насмешек; он и во время чтения сумел, по ассоциации, съехидничать над бедным Иисусиком, прибавя ему еще одно, третье, прозвище. Клепа и Осел оглашали вечерний воздух громким хохотом в подходящих местах. Пыря, поглядывая на остальных, то смеялся вслед за Клепой, то хитро улыбался вслед за Валюней, но, в основном, сидел с туповатым и глубокомысленным видом. Юра боялся пропустить слово и не понять чего-нибудь, иногда ему становилось не по себе от смущения, он сидел и улыбался растерянной и глуповатой улыбкой, и он боялся, что другие заметят его самозабвенный интерес и его неопытность в этих вопросах.

Валюня наклонился к нему, улыбаясь, и показал на Иисусика.

— Гляди. Чего делает. Онанизмом занимается. Онанист он.

— Кто? — спросил Юра.

— Гляди на Джамбула.

Юра посмотрел и ничего не увидел. Он постеснялся спросить у Валюни, что он должен увидеть. Об онанизме он имел смутное представление, но слово было ему знакомо, и он сам, случалось, употреблял его в разговоре.

Валюня наклонился к Пыре и к Клепе. Бобер прервал чтение, и мальчики, за исключением Осла и Эсера, начали перешептываться и посмеиваться, наблюдая за Иисусиком. Наконец, Иисусик увидел, что насмешка направлена на него.

— Вы! Чего вы? — Он с вызовом и смущением смотрел на них, не понимая, в чем дело.

— Онанист, — сказал Клепа.

— Онанист, — сказал Валюня.

Все смеялись.

— А чего я сделал? — обиженно выкрикнул Иисусик.

Осел и Эсер переводили настороженные глаза с него на остальную компанию и обратно и тоже не понимали, в чем заключена причина всеобщей насмешки. Маленький Иисусик сидел, как прежде, сдвигая и раздвигая колени, он это делал по привычке, не думая, такая же привычка была и у Юры, и у многих других, но раньше никто не выводил из этого ничего уничижительного. Когда Юра догадался, почему Валюня обозвал Иисусика онанистом, внимание его рывком остановилось на собственных ногах, он зафиксировал их положение, обрадованно думая о том, что его слабость никем не была замечена.

— Титов, — сказал Клепа, — поход на сад сделаем?

Женя подумал, прежде чем ответить.

— На чей сад?

— На чей захотим, — сказал Клепа.

— Вон к Валюне, — сказал Пыря и рассмеялся.

— Приходи. У Василия как раз бессонница. Он в саду ночует, — сказал Валюня.

— Да... — Бобер понимающе покивал головой. — Василий...

— У нас, — сказал Юра, — на углу хороший сад. Целый еще. Только там овчарка.

— Ты сам-то пойдешь? — спросил Клепа.

— А что я, хуже тебя, что ли? — бодро ответил Юра.

— Ну, тогда все в порядке, — сказал Валюня. — Со Щеглом не пропадешь. Тогда все в полном порядке.

— Нет, — сказал Женя. — Сегодня нет. Завтра. Сегодня я только приехал.

— А завтра точно?

— Завтра можно, — сказал Женя. — Вот так, после вечера.

— На угол к Щеглу пойдем? — спросил его Клепа.

— С овчаркой?

— С овчаркой.

Азартный огонек появился во взгляде у Жени.

— Давай попробуем.

— Ну, только без меня.

— Бобер как всегда, — сказал Валюня.

— Это ты... Не тяни, — сказал Бобер.

— Валюня, скажи Денису. Он в любую дырочку пролезет.

— В дырочку, Клепа, и ты пролезешь.

— Он залезет, понял? — сказал Пыря. — А Денис пролезет.

Он загоготал над своей шуткой. Клепа подумал секунду и тоже присоединился к нему. Валюня усмехнулся снисходительно.

Бобер сказал Жене:

— Пыря в боксерскую секцию записался.

— Да, Титов. Денис сказал, что на будущий год футбольная секция на сборы поедет. На все лето. Бесплатно. Кормежка, форму вам дадут. И тренировки. Так что радуйся.

— Ладно, Валюня. Буду радоваться.

— Новые Федотовы и Хомичи растут, — сказал Валюня. — Вон Щегол вам расскажет, как он за Хомича машиной на «Сталинце» бегал. Чуть его Хомич с собой в кабину не посадил.

— Щегол расскажет. Он, наверное, от метрогородковских по ночам дрожит. До сих пор.

— Ладно тебе, Клепа.

— А чего ладно?.. Ты на четвереньках ползал? Выл и ползал. Пацаны с Крайней рассказывали. Скажешь, нет? Ползал?

— Сам ты ползал!

— По-пластунски ползал, — рассмеялся Валюня.

— Сам ты ползал по-пластунски! — крикнул Юра, теряя самообладание. Ему ненавистны были свинячьи глазки Клепы и лисья ухмылка Валюни. Кровь прилила к лицу, и он затуманенными от стыда, налитыми глазами посмотрел на Женю, боясь увидеть осуждение и насмешку в его глазах. Но Женя расспрашивал Пырю о тренировках в секции бокса и, кажется, не слышал, о чем Юра спорит с Клепой и Валюней.

— Приходи к нам. Зачем тебе футбол? — сказал Пыря. — У нас — во!.. Любому потом рожу наколотим. А тут двадцать два дурака бегают за одним мячом.

— Двадцать, — поправил его Валюня. — Двое на воротах стоят.

— Тем более, — сказал Пыря.

— Сам-то только еще записался, — сказал Осел, — а уже зовет. Тренировка-то была ли одна у тебя?

— Ничего. Пыря свое дело знает.

— Я знаю, Бобер. Молоток!.. — Пыря кулаком ударил его по спине. Бобер не ожидал удара. Он сделал зверское лицо, но моментально успокоился.

— Ручища у тебя, — сказал он Пыре.

— Щегол, — сказал Женя. — Пойдешь завтра в «Орион»? Там перед началом еще играют на досках?

— Пойдем. Играют, — радостно откликнулся Юра.

— Ну, до завтра, — сказал Женя.

— Уходишь? — спросил Клепа.

— Да вроде пора.

— А эти-то, гляди... Ослы не торопятся. Чего ваш дядя Костя скажет?

— Его нет, — сказал Эсер.

— А чего он скажет, когда придет? — продолжал выяснять Валюня.

— Он лежит, — пискнул Иисусик, — и спит. Он в дымину. А мы гуляем.

«Если бы не Титов, не было бы для меня никакого просвета на улице», подумал Юра, присоединяя свой смех к громогласному смеху компании.

дальше >>

________________________________________________________

©  Роман Литван 1989―2001 и 2004

Разрешена перепечатка текстов для некоммерческих целей

и с обязательной ссылкой на автора.

Rambler's
      Top100