Роман Литван. Прекрасный миг вечности

Том 1

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Глава шестая

Все эти кинофильмы о школьниках, которые видел Женя, и спектакль о школьниках в театре юного зрителя, куда тетя Люба повела его, были такие надуманные, такие фальшивые. Душеспасительные беседы старших и скучное, унылое поддакивание младших, становящихся на путь истинный, нагоняли тоску на зрителей. Если изображали хулигана, хулиган был фальшивый; да и он по ходу действия включался в общий унылый тон правильных рассуждений и переставал быть хулиганом. Если изображали учителя и школу, учитель и школа были фальшивые. Тошно было видеть всю эту белиберду. Ломание актеров, притворяющихся маменькиными сыночками или хулиганами, или активными пионерами, или хорошими мамами и папами, ломание актеров, не стыдящихся ни себя, ни посторонних людей, сидящих в зале, вызывало странное чувство потери реальности, чувство приторное и отвратительное. Женя оживился в театре, только лишь когда на сцену вышли комсомольцы, задорно и независимо, с гордо поднятой головой отстаивающие свою правоту, неуступчивые, справедливые и смелые. Комсомольская жизнь была незнакома ему. У него появилась мысль, что где-то там, в других местах, есть другое, настоящее, более интересное. В школе не было ничего похожего, были дикость и несуразица. На улице была вражда с гоголевскими, и тоже была дикость, а собственная внутренняя жизнь их компании не имела ничего общего с жизнью, показанной в театре. Их нормальные игры и нормальные разговоры так же мало походили на игры и разговоры на сцене, как нормальные дома их и классы на фальшивые идеализированные сценические постройки. Его мысли направились на комсомол, слово зазвучало для него притягательно. Ему нетрудно было подсчитать, что право вступления в комсомол по возрасту он получит через год, когда ему исполнится четырнадцать. Он засомневался, примут ли его. Он читал и слышал отовсюду, что вступить в комсомол непросто, желающий подвергается строгой проверке. Тем сильнее сделалось его стремление. «Примут!.. Примут!.. Я буду хорошо учиться».

В театре во дворе у Длинного они ставили народные сказки. Это было интересно и весело. Это была игра, фантазия, которую одинаково любили самые младшие зрители и зрители постарше, и постановщики. Театр теней восторжествовал над театром кукол, к большой радости Дмитрия Беглова. Впрочем, иногда они делали смешанный спектакль, в котором участвовали тени и куклы, и живые актеры. Семен, Леня Смирнов, Коля по прозвищу Батя и Гена по прозвищу Дурачок поставили живой спектакль по «Дубровскому». Спектакль был встречен публикой на ура. Батя сыграл старика Дубровского, роль не самую главную и не самую выигрышную; но именно его игра произвела самое сильное впечатление, он был настоящий талант. Так сказал Катин; его, Восьмеркина и Любимова Женя и Гофман привели из школы. Катин, несмотря на выпирающие верхние зубы, собирался стать, когда вырастет, актером. Длинный был недоволен, он не переваривал этих чистеньких мальчиков.

За Восьмеркиным и Любимовым появился Мося, затем Бондарев; они сделались частыми посетителями. Андреев и Роман Рыжов были один раз и больше не пришли.

Если Батю в глаза называли Батей, то Гену в его присутствии никто не осмеливался назвать Дурачком, у него были хорошие бицепсы, и он имел две пары боксерских перчаток. Днем в воскресенье он вынес перчатки на улицу, и любой желающий мог побоксировать, выбрав себе противника по вкусу. Женя обнаружил, как далеко вперед от них от всех подвинулся Пыря. Сам Гена был вне конкуренции; он шутя забивал всех подряд, без различия возраста и физической силы.

Несмотря на такие достижения, взрослые ребята ходили по улице неразлучной четверкой, никогда никто из них не направлялся в школу по одному или вдвоем; только собираясь все четверо, они могли чувствовать себя вне опасности. У Бати была защита в круглом доме, он жил там рядом, ничего весомее на всей Халтуринской не могло быть, и все-таки этого было недостаточно, потому что гоголевские готовили каверзу. По сверхсекретным, немыслимо извилистым каналам это предупреждение дошло к ним, и они были наготове.

Женя, Гофман и Дмитрий Беглов перед школой заходили к Борису Ермакову. Туда же приходили бунтарские — Дюкин, Кольцов и Морозов. Всемером они сворачивали на Лермонтовскую, затем на Энергетическую и вдоль пруда шли до плотины. Из школы они тоже всегда старались возвращаться все вместе.

Между тем, гоголевские избили Дениса среди бела дня, недалеко от его дома, соседство с домом не помогло ему.

Самовар, убежавший сразу же, когда началась драка, якобы для того, чтобы позвать Василия, получил под глаз здоровенный синяк, сумасшедший Василий был занят дневным сном и не хотел, чтобы ему мешали. Василий не побежал на помощь Денису. Самовар тоже не вернулся обратно. Денис был избит за то, что на вопрос гоголевских:

— Чего же ваш Длинный затрухал стыкаться? Договорился стыкаться и затрухал и не пришел...

Он ответил:

— Таких, как вы, Длинный не затрухает. Не пускай парашу.

— Кто? я!.. Парашу?!..

Самовар молча отодвигался в сторону.

— А кто? я, что ли? — сказал Денис.

Гоголевские начали его избивать. Их было шесть человек, и было непонятно, как они попали на Лермонтовскую: обычно они не заходили на чужую территорию без мощной поддержки, а тут было похоже, что они забрели на Лермонтовскую случайно и необдуманно и Денис им попался зря. Избили они его не очень зло. Кровь из носа пошла, губа была рассечена, проступили синяки на лице. Но для бесстрашного вратаря, который за мячом бросался на голые булыжники мостовой, ничего не значили несколько ударов кулаком по ребрам, два-три пинка по ногам, на нем рассасывалось все без задержки. Он был незлопамятен и необидчив, и моральные потери были также невелики.

— Это опять работа Евгения Ильича, — сказал Борис.

— Нет, Длинный, — возразил Денис. — Не думай. Он не двуличный, чтобы их напустить на меня. Да его в тот момент дома не было.

— Тем более! Мне бы его встретить, гада!..

Борис не сомневался в своей правоте. Денис верил Евгению Ильичу, несправедливость обвинения подпортила его привязанность к Борису. Валюня еще раньше начал помногу дней отсутствовать на улице, Слон будто бы увидел его и Клопа на Гоголевской, они стояли с гоголевскими как свои. Клепа учился у старшего брата обращению с машиной, на школьные занятия он начихал, и его тоже редко было видно, потому что он уходил на братанову автобазу и набирался там новых слов и понятий, и приобретал новые знакомства. Пыря был занят в боксерской секции. Женя три раза в неделю посещал футбольную секцию, ему нравилась строгая самодисциплина, он вставал утром в определенное время, делал разминку, потом полтора или два часа сидел за уроками, а оставшееся время до школы отрабатывал приемы и качал гирей мышцы. Вечером он или гулял или читал книги; он заметил, что его желания чередуются, словно бы непроизвольно, в определенной последовательности: если он накануне дочитал последнюю страницу «Трех мушкетеров», то сегодняшний вечер ему хотелось провести на улице. Он с интересом наблюдал за Пырей, и у него являлась мысль о боксе, но футбол ему казался увлекательней; футбол — это была игра. Футбол — это была ловкость, сила и разум; бокс представлялся ему дракой. Он считал, что хорошо драться он сумеет без того, чтобы отдать свободное время целиком на обучение драке. Но бокс притягивал его. Борис, Денис и Славец продолжали вместе с ним заниматься в футбольной секции. Но уже Борис заговорил о том, чтобы перейти в секцию бокса. Славец колебался. Денис спал и видел себя в образе знаменитого вратаря, разговоры о боксе его не волновали. Жене было понятно желание Бориса, но сам он вспоминал знакомые движения мяча, ощущение бега, рывка и точного удара и попадания, запахи солнечного, жаркого поля и мокрого, осеннего поля — все это беспокоило его, с этим было жаль расставаться, получая взамен что-то новое и неизвестное. Ринг. Канаты. Перчатки на руках. Это тоже было красиво. Но он не знал, насколько это будет интересно. Он опасался разочарования и потери времени, он успел узнать, что ловкость и точность не приобретаются раз и навсегда, их нужно возобновлять ежедневным повторением.

Он сидел у себя во дворе и пытался выжечь с помощью увеличительного стеклышка линию на сухой доске боковой стены сарая. На улице послышались голоса, зовущие его; он услышал, что вместе с мальчиками находятся девочки. Это был у него свободный час перед школой. Он сфокусировал солнечный свет в мельчайшее пятно и держал его на одном месте минуту или две минуты — очень долго; но доска даже не задымилась. «Слабое солнце, подумал он. Слабое...» Он вспомнил, как летом дерево обугливалось и загоралось в одну-две секунды.

— Титов!.. — Эсер, хлопнув калиткой, вошел во двор. — Выходи!..

— Иди сюда. Не кричи, — сказал Женя.

— Я тебя не видел. Поджигаешь?

— Не горит.

— Идем, — сказал Эсер. — Там Васька и Бобер... и... Побегаем в колдуны.

— Мне в школу.

— Когда?

— Вообще-то минут сорок еще есть.

— Титов!.. — крикнул на улице Виталий.

— Ваш Титов не очень к вам торопится, — сказала девочка. Она стояла за забором и не видела Женю; но они были в двух шагах друг от друга. Это была Светлана, он сразу узнал ее. — Он известный задавала. Воображает...

Женя почувствовал, что готов взлететь на воздух от радости, радостное возбуждение, счастье сделали в его груди и в его голове сумбур, он ощутил себя полнейшим идиотом без воли и мысли, так было с ним при виде мертвого Боровикова, но тогда это было от страха. Ни о чем не думая и не отдавая себе отчета в своих действиях, он вскочил на ноги, сунул стеклышко в карман и, подойдя к забору, влез на него и перепрыгнул на улицу. Он спрыгнул рядом со Светланой. Она вскрикнула, отпрянув в сторону, ее испуг был неподдельный, расширенными глазами она с ужасом смотрела на него, как на привидение.

— Мне не надо торопиться, — сказал Женя. — Я летаю по воздуху.

«Что это я болтаю?» подумал он.

— Дуракам закон не писан, — сказала Светлана и отбежала от него.

— От дуры слышу, — сказал Женя, не обижаясь на нее. Он принял ее слова как приглашение к погоне.

Он погнался за ней. Она побежала, петляя. Он в одну минуту догнал ее, схватил ее сзади за правое плечо и за левую руку ниже локтя и стал их стягивать навстречу, сдвигая ей локти, он чувствовал, что делает ей больно, но он еще немного потянул и надавил. Она вырывалась, но он держал ее сильными руками.

— Пусти. Пусти, — прошептала она, пряча от него лицо. Ему показалось, она плачет. Он отпустил. — Дурак...

Он стоял и не знал, что делать дальше. Он подумал, что он действительно дурак. В своей калитке он увидел Валю, она пристально смотрела на него и на Светлану. Она была гораздо младше их. Светлана пошла от него к остальным ребятам, через несколько шагов она обернулась, и он увидел улыбку на ее лице, это была знакомая ему девчоночья улыбка сквозь слезы, тихая и ласковая, с ним сделалось небольшое головокружение от лучистого взгляда Светланы, влажные ресницы придали взгляду особую бархатистость. Он медленно пошел вслед за Светланой. Он думал, какие странные создания девочки, только им присуща эта скромность, эта сдержанность и особая затаенность. Они не были похожи на него и его приятелей, они были другие, непонятные, их особенность возбуждала любопытство, притягивала к ним, общение с ними было интересно и беспокойно; но так было лишь с взрослыми и чужими девочками, Людмила и ее подруги не волновали его.

Он внезапно снялся с места и побежал, обгоняя ее. Она шарахнулась в сторону. Он пробежал мимо, не тронув ее. Он вдруг подумал, что боится смотреть на нее, замечать ее, разговаривать с ней.

— Слон! Давай в разрывные цепи! — слишком громко крикнул он Виталию, хотя не было никакой надобности кричать, он подбежал к нему вплотную. Виталий и Бобер ничего не заметили. И все-таки ему казалось, все видят его ненормальное возбуждение и понимают новые, тайные отношения его со Светланой. — Ты; Бобер; я... Пусть к нам в команду идут Танька с Тамарой. Джамбула возьмем. А у них вот... Эсер, Васька. Вон Косой еще, Денис. Ее и ее пусть возьмут. Будут равные силы. — Он схитрил, не называя Светлану по имени, будто он забыл его, ему подумалось, что этим он отметает возможные подозрения. И чтобы его незаинтересованность выглядела естественней, он отдал ее в другую команду, и вместе с ней он не назвал по имени Валю — не ту, которая была подругой Людмилы и только что смотрела на него из калитки, а другую, подругу Тамары и Светланы, это через ее двор они залезли в сад в конце августа, когда одно только чудо спасло их от клыков овчарки Евы.

— А эти? — спросил Денис, показывая на маленьких девочек и мальчиков.

— К чертям! — сказал Васька. — Пусть они себе берут.

— Не надо, — сказал Бобер.

— Они тоже хотят играть, — сказал Денис.

— В разрывных цепях им нечего делать, — сказал Бобер. — Еще упадут и стукнутся... Нытья не оберешься.

— Через них легко прорваться, — сказал Косой.

— Через тебя тоже легко, — сказал Денис.

— Это раньше было. Теперь я держу будь здоров.

— Ну, поглядим, — сказал Денис.

Они начали игру. Команда держала цепь, взявшись за руки. Другая команда должна была прорвать эту цепь и забежать противнику за спину. В том месте, где стоял Женя, прорываться было бесполезно. Васька и Денис искали слабинку между Слоном и Тамарой или между Таней и Иисусиком. Светлана бежала прямо на сцепленные руки Жени и Бобра, ударяясь, повисала на их руках, они легко удерживали ее напор и не пускали ее. Женя, в свою очередь, стремительно несся на Светлану, всей тяжестью ударяя в нее, и в пробитую брешь устремлялась за ним его команда.

Светлана издавала тихое повизгивание, когда он начинал разбег, по мере его приближения глаза ее расширялись, лицо искажалось от страха, и она принималась визжать громко и самозабвенно. Она старалась уменьшиться в размере, сжимаясь плечами, поворачиваясь боком и задвигая одну свою ногу за другую, может быть, она хотела сделаться невидимой; но она не покидала своего места до самого конца, принимая удар, после которого, соприкоснувшись на мгновение с Женей, она отлетала назад, а он победителем вламывался на территорию чужой команды.

Тамара, плача и отворачиваясь от людей, пошла к забору. Она больно ударилась локтем в момент столкновения.

— Ну вот, — сказал Бобер. — Я так и знал. Вообще, с толстухой этой лучше не начинать ничего.

— Ты помолчи, умник!.. — сказала Таня. Она передумала разговаривать с ним, повернулась к нему спиной и поспешила на помощь Тамаре.

Игра прекратилась.

Когда Тамара отплакала требуемое, Валя и Таня пошли проводить ее. Светлана ушла вместе с ними. Женя на всякий случай не повернул головы и не посмотрел в их сторону.

Не заходя к Борису, не дожидаясь Беглова и Гофмана, он один направился в школу. Он пошел по Халтуринской. Встречный ветер развевал ему волосы, у него было ощущение легкости и бодрости, как во время езды на трамвае — на подножке, или на велосипеде. Он без помехи думал о Светлане. Свидетелей не было, и он чувствовал себя спокойно. Он с удовольствием вспоминал голубой бант в ее косичке, и еще он запомнил покраснелые от натуги кисти рук у нее, которые представлялись ему изящными, все это нравилось ему. Радость наполняла его. Это было похоже на быструю езду, на ощущение скорости. Он любил, чтобы двери электрички закрылись после того, как тронется поезд, или открылись до того, как поезд остановится, — это роднило его со скоростью, удовлетворяло его стремление к ней. Он бодро шел по улице. Ветер дул в лицо, рвал кожу и глаза, весело, напористо, влажный ветер вдувал в него, во все его поры и нервные окончания, вдувал силу и счастье, чистое, прозрачное счастье, как сам этот осенний день и этот свежий и чистый ветер.

Он в школе продолжал думать о Светлане, и не так о ней, как о собственном радостном настроении, связанном с ней. Он получил двойку по немецкому языку и не огорчился. Преподаватель был новый; прежняя молодая учительница, которую они доводили, заболела и покинула их. Новый преподаватель был мужчина, интеллигентный по внешности, но он на первом же уроке с помощью рукоприкладства установил железную дисциплину. Испортить о себе мнение с самого начала у нового человека было не очень приятным достижением. Но у Жени имелся потайной perpetuum mobile, зажигающий без устали его хмельную взбудораженность и подновляющий его спокойствие. Никакое земное горе не способно было потрясти его.

Это маленькое чудо, превращение, произошедшее с ним, впервые побудило его серьезно задуматься, почему есть мальчики и девочки, дяди и тети. Почему, для чего он — сильный мальчик, и какой-нибудь слабак Леонтьев или Юра Щеглов — все-таки одно и то же, а сестренка его, или хрупкая Светлана, или даже толстоногая Тамара — это существа иного уровня, с иными законами, и их законы отличаются от его законов, как различаются законы трамвая и дерева, которое, хоть и стоит на месте, может выбрасывать ветки, прибавлять в росте, сгибаться под ветром и снова подниматься прямо и невредимо? Дмитрий на перемене спросил его:

— Ты почему ушел один? Я к тебе забегал — ты ушел. Мы видели Панкрата и еще двоих.

Женя почувствовал, что краснеет. Злясь на себя за это и краснея еще больше, он сказал:

— Знаешь, я... Я думал, что уже после двух, а вы меня не дождались.

— Ну, ты даешь!.. Да мы за тобой пошли, и то было не больше пол второго.

— Значит, часы убежали. — Он вспотел от напряжения. Ему казалось, Дмитрий знает все, о чем он думает. Напряжение сковало его, лишило самостоятельности. Чтобы избавиться от неловкого положения, он крикнул Дюкину в другом конце класса: — Дюка!.. Стой!.. — перескочил через парту и, оставив Дмитрия, побежал туда.

После звонка он сидел на уроке и опять вспоминал Светлану. Он подумал, что хочет увидеть ее. Он грезил с открытыми глазами. Никогда в прошлом ничего так остро не хотелось ему. Эдуард Соломонович, по разрешению завуча, проводил второй подряд урок немецкого языка. Отсутствовала учительница географии; а ученики сильно отстали по немецкому языку в предыдущий год.

— Будем трудиться и запоминать слова, — сказал Эдуард Соломонович. — Будем действовать кнутом и пряником... Слышали такой тезис? Скажем его по-немецки?

Он не переносил малейшего шума, малейшего непослушания. Он был в войну старшиной морфлота, и у него расшатались нервы.

Женя на одну пятую присутствовал на уроке, а на четыре пятых мысли его находились на улице, где он свободно и просто обменивался впечатлениями со Светланой.

Мося заглянул в класс и, делая рожу, спросил:

— Мне, может, можно войти? — Он был выгнан Эдуардом Соломоновичем за дверь; но ему неинтересно было в коридоре.

— Нельзя!.. — сказал Эдуард Соломонович. — Если ты еще раз посмеешь нам помешать... Пеняй на себя.

В классе раздалось очень и очень слабое хихиканье.

Эдуард Соломонович подошел к двери и захлопнул ее.

Через минуту дверь отворилась, и Мося спросил:

— Может, я войду? — Он увидел, что преподаватель молча направляется к нему. Он сам захлопнул дверь. В классе засмеялись.

Эдуард Соломонович остановился на полдороге между столом и дверью. Потом он тихо приблизился к двери и встал возле нее наготове, спиной к классу, который видел его широкие плечи и широкую, вровень с затылком, шею. Дверь отворилась. Эдуард Соломонович рывком протянул руку, и все догадались, что он поймал за дверью Мосю, потому что он сделал движение рукой, как будто с силой крутит тяжелую вещь, потом раздался стук чего-то твердого о внешнюю стенку двери, и затем рука медленно опустилась вниз, почти к самому полу, а жилы на шее у Эдуарда Соломоновича напряглись.

Эдуард Соломонович прикрыл дверь. Мося больше не мешал течению урока. Он появился, когда начался следующий урок. И, будто нарочно, когда он вошел в класс одновременно с математичкой, Трошкин размахивал портфелем, привязанным к ремню, как пращой, и Мося угодил лбом под удар портфеля. Удар пришелся металлическим уголком в бровь над левым глазом, рядом с виском. Мося провел рукой по этому месту, посмотрел, увидел на пальцах кровь и упал без сознания в проход между партами.

Минут десять от урока ушло на приведение его в чувство. Андреев и Рыжов принесли воду из туалета. Перепуганный Трошкин делал Мосе искусственное дыхание. Восьмеркин, по указанию учительницы, побежал в медпункт за врачом.

Пришла врач в белом халате.

Бондарев, Трошкин и Восьмеркин помогли Мосе выйти из класса и отвели его в медпункт.

Трошкин и Восьмеркин вскоре возвратились.

— Ну, как? — спросил Андреев. — Помер Мося?

— Будет жить, — сказал Восьмеркин, староста класса.

Значительно позже появился Бондарев с запиской от врача. Математичка стала читать записку. Он собрал свои вещи.

— У Моси сотрясение мозга!.. Я его поеду сопровождать!.. — Он радостно улыбался.

— Повезло тебе, Бондарь, — сказал Андреев.

— Повезло, — сказал Рыжов.

— Уметь надо, — сказал Бондарев. Его красивое лицо сияло от сознания приобретенной льготы.

К концу уроков Мося с перебинтованной головой, бледный и важный, поджидал однокашников у выхода из школы. Они с Трошкиным объяснились на словах.

Через день Жене довелось быть свидетелем встречи Моси и Эдуарда Соломоновича. Мося улыбнулся и весело сказал:

— Здравствуйте, Эдуард Соломонович.

В школьном коридоре с шумом и гамом носились резвящиеся ученики.

— Ты что же это, Мовсюков!.. Что ж ты, подлец, делаешь? Ты же всю дверь головой испортил. — Эдуард Соломонович прошел мимо, потом обернулся и спросил: — А это что у тебя повязка? Это с того раза, что ли?

— Да нет. Это меня Трошкин портфелем трахнул, — сказал Мося.

— А-а... А то, что я тебя тогда немного затронул — это как?

— Да ничего. Только голова немножко болела.

— Ну, гляди, Мовсюков. Не порть больше двери. Ремонт заставлю делать!..

Он ушел, а Мося с уважением и преданностью смотрел ему вслед.

дальше >>

________________________________________________________

©  Роман Литван 1989―2001 и 2004

Разрешена перепечатка текстов для некоммерческих целей

и с обязательной ссылкой на автора.

Rambler's
      Top100