Роман Литван. Прекрасный миг вечности

Том 1

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Глава седьмая

Женя лег спать в десять часов вечера.

В семь утра он был на ногах. Бабушка вышла из комнаты, он услышал стук двери и сразу поднялся. Мамы не было. Людмила спала, развалясь на маминой постели. На второй подушке еще видна была сероватая вмятина от маминой головы. Женя подобрал перышко на своем диване и пощекотал им у Людмилы в носу. Она не хотела просыпаться. Она сморщила недовольно лицо, загораживаясь рукой. Женя взял ее тонкую руку, оттянул и снова поднес перышко ей к носу. Она захныкала и чихнула. Выдернув руку свою, не просыпаясь, она обхватила голову руками, перевернулась лицом к стене и спряталась головой под одеялом. Один лишь кончик косы ее оставлен был Жене для обозрения.

Он рассмеялся и отошел от нее. Она училась в первую смену, бабушка с минуты на минуту должна была разбудить ее.

Он сложил одеяло свое, простыню, подушку и матрац и оставил их на диване. Все это бабушка убирала на свою кровать, поверх нее на день накидывалось кружевное покрывало. Женя выбежал на крыльцо. На дворе была слякотная грязь после ночного дождя. Белые мухи летели в воздухе.

— Замерзнешь. — Бабушка варила на керосинке молочную кашу на завтрак.

Женя, стоя на крыльце, закончил свое нехитрое дело.

— Я зарядку делать не буду. У меня тренировка. Я тоже поем сперва...

— Ну, хорошо. Иди в дом скорей.

— Мне не холодно. Куда мама ушла? — Он стоял в трусах и в майке в проеме дверей; сырой, холодный воздух оседал на его плечах и на открытой спине. Он скрестил руки, заслоняя ими грудь, а ладони положив на плечи, ему стало тепло и уютно, почти как в теплой постели.

— Ты меня просквозишь... Мама в центр поехала. Она до работы должна вернуться.

— К кому она поехала?

— У нее дела.

— А какие?

— Откуда я знаю, какие у нее дела?

— К дяде Матвею в субботу поедем?

— Не знаю.

— Ничего ты не знаешь, — сказал Женя. Он посмотрел на грязную землю внизу. — Разминку, и то не сделать. А босиком не хочется.

— Как вы сегодня в ваш этот самый футбол станете сражаться?

— А у нас, может, в зале будет тренировка. Потом, у меня там бутсы есть. И на поле не так грязно. — Он сделал несколько движений и вернулся в комнату. Присев к столу, он занялся уроками. Тренировка начиналась в пол-одиннадцатого. С девяти до десяти он хотел побыть на улице. Ему хотелось встретить Светлану. Они словно чувствовали, когда кто-нибудь из них выходил из дома: другой в ту же минуту появлялся в том же месте и включался в общую игру. Они могли не смотреть и не замечать друг друга; но они были вместе. В отсутствие Светланы Женя в мыслях легко и свободно беседовал с ней, а когда он ее видел, ему нечего было ей сказать. Он смущался, и им владел страх, что приятели заметят не совсем обычное отношение его к Светлане и посмеются над ним, а еще больше этого они посмеются над его смущением и робостью. Он вспомнил, как в «Приключениях Тома Сойера» Том и Бекки легко разговаривали друг с другом; но они жили давно, и жили в Америке. Может, в Америке мальчики и девочки разговаривают совсем как взрослые, не как у нас. И рассуждают о деньгах. Чудаки; зачем нормальному человеку нужны деньги, если у него и так все есть? Три рубля на кино и на мороженое — и всё; а они мечтали о тысячах долларов.

Он стал думать об Америке, в которой белые сражаются с индейцами, линчуют негров, а ковбои в бескрайних степях накидывают лассо на шею благородных мустангов.

Да, Америка.

Том и Бекки. Рассудительные по-взрослому. Смелые; но такие непохоже практичные.

«Я бы тоже спас ее и вывел из лабиринта», подумал он не о Бекки, а о Светлане. «Я должен совершить подвиг».

У него сладко заныло в груди, когда он подумал, что вдвоем они идут со Светланой в темноте, держась за руки, и никого нет вокруг, только зловещая тень индейца Джо нависает над ними; но индеец Джо враг, и его он не стал бы смущаться. А потом они, как родные, сидят тесно друг подле друга; Светлана дремлет, ее голова на его плече.

Он одернул себя и возвратился к урокам. Он подумал, что должен спешить, чтобы хоть на час увидеться со Светланой. Увидеться — это звучало, как шутка: он ведь совсем и не смотрел в ее сторону.

Он подумал, как странно, что его тянет к ней, а когда она рядом, ему ничего не нужно, и более того, когда она рядом, это тяготит его. Ему интереснее было без нее думать и мечтать о ней. Он решил, что должен в книгах найти ответ на такую странность.

Он в книгах искал, наряду с увлекательными приключениями, новое знание. Дворник, который иногда принимал его у себя и беседовал с ним, способствовал этому.

Но давая ему ответы на вопросы, еще больше вопросов книги пробуждали в нем. Юра Щеглов принес книгу Гюго «Отверженные», и там Женя прочитал про отвратительного злодея, все время и постоянно преследующего Жана Вальжана, угрожающего Жану Вальжану, про сыщика Жавера, кто, будучи жестоким, злым, бездушным, но несмотря на все это — честным, совершает благородный поступок. Он привык думать, что честный и добрый — это честный и добрый; а злой и жестокий — это злой и жестокий, и честным никак он быть не может. И вдруг Жавер — сыщик, презренный фискал, определитель, подручный жандармов; Жавер — человек чести и принципа. Стало быть, если двое враждуют и каждый себя оправдывает, а другого считает бесчестным подлецом, а тот этого считает подлецом, они могут быть оба одинаково неправы? или одинаково правы? От чего это зависит? Где тогда истинная правда? Жан Вальжан — добро; Жавер — зло. Это ясно. Но разве можно твердо сказать, что ради спасения Жана Вальжана допустимо взять и убить Жавера и не пожалеть его? Нет. Жавер тоже прав по-своему, у него своя правда, он заблуждается, но заблуждается искренне. Он — не подлец, хоть он и зло.

Этот вопрос сделал брешь в тверди Жениного миропонимания; Женя не знал на него ответа. Под ногами у него приоткрылась беспредельно черная дыра. Он это даже и не понял, а почувствовал, уловил смутно, что в мире, в котором он живет, существуют вещи, необъяснимые простыми понятиями: черное — белое; зло — добро. Два, умноженное на два, решалось элементарно только в арифметике. Когда он рассказал о Жавере Юре, тот не сразу оценил его мысль. Юра не заметил, пропустил эту двойственность Жавера, для него Жавер не был честным человеком, он был черным, низменным, подлым злодеем.

Некоторое время он не мог понять. Но когда он понял, он восторженно принял открытие Жени. Он начал повсюду в людях и явлениях искать скрытый смысл. Он старался увидеть оборотную сторону медали — это выражение, где-то услышанное, они оба взяли себе в лексикон. Он надоел Жене излияниями по каждому поводу. Он еще не занимался в школе; хромая, он приходил к Жене домой и изводил его своими восторгами. Он добился, что Женя стал замыкаться, все реже и реже отвечать ему. Бывали у Юры просветы, когда он видел отчужденность приятеля и умолкал на минуту; он давал себе слово быть сдержанным, но тут же забывал о принятом решении и продолжал сыпать словами.

Женя несколько раз проделывал такую штуку. Он молча выходил из комнаты и убегал на улицу. Юра оставался у него дома. Он сидел полчаса, час, затем уходил, обиженный. Но он не мог долго обижаться.

Именно из-за Юры Женя пришел однажды к Борису и нечаянно открыл тайну появления синяков у Бориса на лице. Тетя Лида, мать Бориса, полураздетая, какая-то вся растерзанная, с космами нерасчесанных волос, встретилась Жене у входа в дом. Он поздоровался. Она не ответила ему; безумные глаза ее перебегали по сторонам. Он сделал вид, что не замечает ничего особенного.

— Уходи, — сказала она. — Борьки нету.

Женя все так же обыденно попрощался с ней и хотел уйти. В то время, как он повернулся, входная дверь с треском отворилась, и из дома головой вперед вылетел Длинный и упал на землю. Длинный взвизгнул непроизвольно, выхватил кирпич из дворовой дорожки и бросился обратно в дом.

— Уйди! — крикнул он матери, когда она попыталась преградить ему путь. — Я его все равно убью! Вырасту — убью!..

Дверь осталась открытой. Женя услышал звуки борьбы и ударов. Мужской, хриплый голос произнес с перерывами:

— А это тебе за убью... А это тебе за гада... А это тебе просто так... Ты у меня, щенок, не вырастешь. Я тебя этим вот кирпичом прибью. Хочешь? Я твою мать е--- и буду е----! Понял?..

— Не тронешь, гад!..

— Не трону?

— Не будешь ее бить! — крикнул Борис.

— Что хочу, то и буду.

Тетя Лида вслед за Борисом вбежала в дом.

— Степан... Степан... Борька...

Она закрыла за собой дверь.

Женя видел раньше во дворе у Длинного здорового, заскорузлого мужика; он подумал, значит, это Степан и есть. Открыть без спроса дверь и войти в чужой дом на помощь Борису он не решался.

— Железно получил Длинный опять. — Клоп встал напротив Жени, держа руки в карманах; он ухмылялся, довольный. Женя молча рассматривал его. — Дядька Степан себе на опохмелку оставил... А он вылил нарочно. Дундук. Меньше воображать будет.

— Пусть не ходит к нам!.. Пусть не ходит к нам!.. — кричал Борис.

Клоп толкнул ногою дверь; прежде, чем она захлопнулась, хриплый голос глухо выговорил:

— Скажи своему щенку, чтобы не лез. Еще напакостит — прибью до смерти. Пусть судят, я не боюсь.

— Вот дундук, — не скрывая радости, сказал Клоп. — Дядька Степан к вечеру налижется, он ему припомнит. У него память, знаешь... все помнит. Он мне петуха обещал подарить. С лета не вспоминал. А потом пришел, шатается, и вспомнил. И дал. Он когда налижется, вспоминает. И Длинному вспомнит. Только вместо петуха он ему в лоб даст как следует.

— Смотри, чтобы тебе не дали, — сказал Женя, чувствуя холодок в груди, готовность к быстрым действиям и решениям.

Бешеный Клоп подумал с полминуты и сказал серьезно:

— Мне не за что.

Женя пошел с их двора, удивляясь сдержанности бывшего своего адъютанта. Он вспомнил, как Клоп бежал на него с железной палкой три года назад и как дворник выручил его. Он не знал, что в глазах Клопа он и сегодня еще имеет авторитет. Тем с большим остервенением и радостью Клоп стал бы рвать его на куски, если бы, предположим, гоголевская банда поймала его одного в удобном месте. Но сегодня, когда они были во дворе у Клопа вдвоем и никого больше не было, маятник откачнулся к старым временам — Клоп смотрел на Женю снизу вверх и готов был пойти за ним.

Женя вышел на улицу. Он был зол, неизвестно на кого, за то, что Бориса избил взрослый мужик, и никто не помог ему. Он был зол на себя, на нудного Щеглова, который сидел у него в доме, отрезав ему путь домой, даже и на Длинного, на Клопа, подло радующегося неприятностям старшего брата. Он увидел, что Клоп тоже идет за ним на улицу. Он отвернулся, перешел на другую сторону и направился к дому Слона. Довольное выражение на лице у Клопа сменилось презрительным и обиженным; он сплюнул лихо через дыру в зубах. Женя не смотрел больше на него. Клоп сделал резкий оборот на сто восемьдесят градусов и пошел по Халтуринской в направлении к Гоголевской улице.

К Слону Женя не зашел. Домой он идти не мог. После пережитого чувства стыда и беспомощности во дворе у Длинного он не мог снова слушать восторги Щеглова. Ноги привели его на Бунтарскую; он поравнялся с домом Дюкина и прошел мимо. Ему ни с кем не хотелось говорить. Дома сидел Щеглов... И тут он вспомнил, что Щеглов сидел на стуле, рядом с буфетом, а на буфете стояла деревянная статуэтка, похожая на дворника, сделанная руками дворника: от головы до пояса это был дворник, а дальше, книзу, корни расходились вширь, изгибались и становились подставкой. Женя подумал, вот человек, кого он хочет видеть, с ним он хочет говорить. Он пошел к нему.

Он услышал голос мамы на террасе и поднял голову.

Людмила сидела напротив него, за столом, и ела свою кашу. Запах молока, переваренного вместе с крупой, пропитал воздух в комнате. У Жени набежала слюна. Он отодвинул книгу и тетрадь от себя.

— Я ей неприятна, — сказала Зинаида.

— Она к нам всегда неплохо относилась, — сказала бабушка.

— В последнее время она так не относится. Ко мне, во всяком случае.

Женя потянулся на стуле и поставил чернильницу и ручку на буфет, чтобы они не занимали место на столе.

— Ты поешь с ними, — сказала бабушка. — Может, она беспокоится за Игната... Или...

— Что?

— Ты, знаешь, дочь. Может, она его ревнует к тебе.

— Не смеши меня, мама.

— О, у них любовь.

— Если бы Илюши не было.

— Неважно. Она такая преданная. Как хвостик, она у него.

— Это глупо, — сказала Зинаида.

— Серебро в бороду, бес — в ребро... Любовь — вообще глупость. У нас один помещик застрелился из-за этого. Полюбил одну женщину, артистку... А она ему изменила. Он взял и застрелился. Дурак. Лида его помнит. Она его видела, когда он в карете по Братолюбовке проехал. Ох, красивый был.

— Как мне с ним поговорить? — сказала Зинаида. — Я не хочу туда идти.

— Женя, возьми, — бабушка отдала ему тарелку, — ешь. Милочка, у тебя портфель собран?

— У меня еще полчаса, — сказала Зинаида. — Я хочу с ним поговорить. Тогда бы я после работы могла уже знать, что мне делать. Мама, не ухаживай ты так за ней. Она взрослая, сама должна следить за собой. И все собирать вовремя.

— Нехай ест спокойно.

— Нехай человеком хорошим будет, — сказала Зинаида. — И она, и он. Женя, ну-ка, добеги к дяде Игнату. Только... — Она посмотрела на бабушку.

— Да, Женечка. Ты, — сказала бабушка, — сумей ему так сказать, чтобы тетя Рая не слышала. Пусть сейчас придет к нам. Он нам нужен.

— Когда пойти?

— Сейчас, — сказала Зинаида. — Сбегаешь и доешь. Здесь одна минута. Ладно, сын? Мне ведь еще на работу...

Бабушка вздохнула, сожалея о том, что внук отрывается от еды.

— Хорошо. Иди. Поскорее, чтобы не остыло. — Она сказала Зинаиде: — С Мотей бы надо посовещаться.

— Ну, нет!..

— За что ты так на него ополчилась?

— Я знаю, за что, — сказала Зинаида.

— За что?

Зинаида наводила порядок в комнате.

— Мила, скорее заканчивай, — сказала она.

— Зря, — сказала бабушка. — Нельзя так с родным братом. Он у тебя один.

«Ну, как я могу ей объяснить?.. Пусть я лучше буду дурой и плохой сестрой в ее глазах...»

«Он мне не нужен!..»

Зинаида подумала о Маргарите Серовой.

«Вот с кем мне надо посоветоваться».

— Мне надо посоветоваться с Ритой.

— Это не помешает, — сказала бабушка.

Женя зашнуровал ботинки и выбежал из дома. Он был в рубашке. Ему показалось, что воздух сделался теплее, чем час назад. Грязная, размокшая земля не думала подсохнуть или замерзнуть. Влажный воздух напомнил Жене август, заросли орешника, застойный и удушливый запах, шатер из листьев над головой; горячее, яркое солнце било сквозь разрывы в шатре; они с Боровиковым шли, задрав головы, кто-нибудь один нагибал куст и руками проходил вдоль ствола, а другой, чтобы не потерять, следил за лесным гостинцем; иногда к запаху раскаленных листьев ореха и прелой земли примешивался запах человеческого кала — они внимательно смотрели под ноги, чтобы не наступить в него. Боровикова не стало. Не было больше Боровикова. Женя перебежал улицу и вошел в дом к дворнику. Несколько дней назад, когда он пришел к нему после случая с Длинным, дворник дал ему на прочтение «Дон Кихот» Сервантеса, Женя попробовал читать, но книга оказалась, несмотря на привлекательное название, нудной, он отложил ее. Он подумал, что-то с ним не так: Щеглов прочел оба тома, и прочел с увлечением; а он не мог продраться через скучные, длинные описания. «Что мне сказать дворнику?» подумал он.

— Мокрая вся, — сказала Зинаида, снимая жакет. — Утром под такой ливень попала... В чем на работу пойду?

— Надень пальто и кофту.

— Придется.

Ей удалось свести знакомство с человеком, тот обещал узнать точное местонахождение Ильи и найти возможность устроить для него передачу небольшой посылки с вещами и продуктами. Он просил за услугу тысячу рублей, полтора месячных оклада Зинаиды. Она была согласна; проблема для нее заключалась в том, где достать эти деньги. Она хотела посоветоваться с Игнатом, привлекать ли Валю, сестру Ильи, к начатому делу, или действовать ей одной. Она не посвящала бабушку Софию в подробности, но о затее в целом она ей, конечно, рассказала. У нее не было денег. Ее заработка не хватало им на жизнь. Она могла одолжить у Лиды пятьсот рублей. Пятьсот рублей могла дать Люба, и, пожалуй, дать безвозмездно. Но решиться на эти одолжения было ей противно и тошно. И, главное, мама в этом случае узнала бы о выброшенных впустую деньгах, в том, что мама именно так посмотрит на потерю огромной для них суммы, Зинаида не сомневалась.

Человек, который обещал ей узнать местонахождение Ильи, намекнул, что готов это сделать бескорыстно ради нее, и только, исключительно, ради нее, при условии, что от нее последует уступка в некоем щекотливом вопросе. Он был то ли писарем, то ли письмоводителем в одном сверхзасекреченном доме. Он был в своем роде романтиком, если мог предпочесть деньгам ничего не стоящую признательность симпатичной женщины. В Зинаиде такие бескорыстные романтики всегда раньше, а теперь в особенности, вызывали желание ударить их чем-нибудь тяжелым по лицу, не видеть их, не знать, быть как можно дальше от них. Но в ее положении не приходилось выбирать. Она как могла спокойнее пресекла домогания писаря. Беспокойство за Илью, тоска по нем делали ее решительной и кроткой, безрассудной и терпеливой. Она готова была воспользоваться услугами продажного чиновника. Она боялась подумать, что было бы с Ильей и с нею, если бы от нее потребовались большие жертвы, связанные не с деньгами, а с тем, что в старых романах называлось потерей чести и что она, не называя словами, понимала, так же как те прежние героини, падением и грязью.

Она лениво водила ложкой в тарелке с кашей и видела лицо чиновника. Гадливое чувство владело ею. Рядом копошилась дочь, опаздывающая в школу, и мать, помогающая ей одеться. Зинаида прислушивалась к входной двери. Она ждала прихода Игната. Кроме него, не было человека, с кем она могла бы обсудить откровенно все эти дела. Но она знала, что он ничем не поможет ей.

Ей было противно и тошно, и гадко, потому что она чувствовала, как тошно и гадко существование Ильи. «Ничем не поможет — и пусть!.. подумала она, забывая о своем безрадостном чувстве. — Пусть!.. Мне бы только найти Илью... Узнать, что с ним, что ему надо... Подкормить его... Это тогда будет сделано полдела. Он обязательно вернется...»

Она перестала водить ложкой и сидела над тарелкой с загоревшимся взглядом, с ожившим лицом, не видя ни комнаты, ни еды перед собой. У нее была цель. Ей казалось, что будущее ее, жизнь и счастье ее и Ильи зависят от нее самой, от того, как хорошо она сумеет приблизиться к цели, добиться выполнения начатого дела. Она верила, что сделает, что задумала, все сделает, добьется, и все будет хорошо.

дальше >>

________________________________________________________

©  Роман Литван 1989―2001 и 2004

Разрешена перепечатка текстов для некоммерческих целей

и с обязательной ссылкой на автора.

Rambler's
      Top100