Роман Литван. Прекрасный миг вечности

Том 1

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Глава девятая

Матвей Сергеевич Трутнев подъехал к бывшему отцовскому дому на персональном автомобиле с собственным шофером, безрадостно думая о предстоящем свидании с сестрами, с племянниками, подозревая, что будет у Лиды Наталья Корина с сыновьями, негодуя на жену, потому что та отказалась ехать к его родне, но это, может быть, было к лучшему, меньше дерганий для него, хотя ее непослушание, вздорность, наплевательское к нему отношение были ему крайне неприятны.

Анатолий и Лида вышли к нему навстречу. Он увидел Ефима и Любу, ее он терпеть не мог. Дети выбежали со двора и обступили автомобиль. Матвей недовольно осмотрел их, его настроение сделалось окончательно безрадостным и мрачным. Улыбающиеся лица Жени и Людмилы напомнили ему, в какую неприятную историю пытается затянуть его Зинаида. Ему казалось, что она специально так глупо и бессовестно себя ведет, чтобы навредить ему. Не мужа, не брата, какого-то чужого человека, проходимца, опасного преступника она забрала себе в голову, и тень подозрения ложится из-за нее на всю семью. А эта Люба, от нее можно повеситься; как она вдруг приехала к Лиде после всего, что было сказано между ними? С нее как с гуся вода. Люба — это было страшное испытание. «Ну, ничего, я буду уходить от нее. Как, впрочем, от Зинаиды тоже. Говорить с нею бесполезно. Да и мать мне здесь не помощник». Он так подумал, тяжело вставая из автомобиля, дети с восторгом наблюдали за ним. Володя сказал:

— Дядя Матвей, а вы нас покатаете?

«Вот мне еще один племянничек», угрюмо подумал Матвей, узнавая сына Натальи; от нее он мог ждать только новых просьб и вымогательств. Он ничего не ответил, поздоровался с Лидой и ее мужем и вошел в дом. Вся семья была в сборе, и тут же были Наталья и старший ее сын Борис, с которым Матвей неожиданно для себя поздоровался сердечно. Стол был накрыт.

Анатолий сказал тихим и сдержанным тоном, медленно размыкая губы:

— Ну, садимся... Пора. Садитесь, Матвей... Все садитесь.

Его солидная сдержанность невольно расположила Матвея к нему. Матвей подождал, пока Люба и Ефим займут места, и сел на другом конце, приглашая Анатолия на место рядом с собой. Он повернул голову и увидел, что слева от него придвигает стул Наталья. Он сморщился как от зубной боли, стараясь сделать вид, что не замечает ее, и презрительно оглядел закуску, состоящую, в основном, из селедки, залитой подсолнечным маслом, пересыпанной белыми кружочками лука, из колбасы, из темно-бордового винегрета опять-таки с луком и подсолнечным маслом. «А ведь он гребет побольше меня», подумал он об Анатолии. «Вот так прием родственников... Жмоты. Подождем, что скажет наша драгоценная Люба. Или она так влюблена в своего носорога, что ничего не заметит?»

Он так же, как закуску, оглядел присутствующих. Налево он старался не смотреть, по-детски надеясь на то, что если он Наталью не заметит, она, может быть, тоже пропустит его своим вниманием. Эти родственнички, эти надоедливые попрошайки сидели у него в печенках. Что за публика! подумал он. Этот уникум — Ефим — толстобрюхий и толстомордый, уже чего-то торопливо жевал и глотал, с собачьей жадностью и тревогой вскидывая снизу свои узенькие глазки; Матвей подумал, что если попытаться отнять у него еду, протянув руку, он зарычит и цапнет, точно как собака. «Ну, и муженек у Любы... Почти, как тот хромой зэк у Зины. Вот милые сестрички, ничего не скажешь. А эта Лида и Анатолий? Да...» Он сказал себе это «да», продолжая наблюдать за Ефимом, как тот поспешно хватает кусок хлеба, а другой рукой, пренебрегая вилкой, хватает шматок из нескольких кусков селедки и запихивает себе в рот, и он пришел в веселое расположение духа, словно он был на представлении, в цирке, или в театре комедии, но при этом гвоздик досады сверлил ему голову, эта досада была направлена на всех сестер и их мужей настоящих и мнимых, и даже к матери он с некоторых пор не чувствовал той, что раньше, приязни, желание проявлять заботу о ней довольно-таки притупилось. У него была другая среда, где он вращался, иной уровень, иные масштабы и цели, и вся эта родня с их мелкими тревогами, скучным и серым существованием отдалялась от него, отодвигалась на задний план, в прошлом, далеко и смутно, оставались те немногие паутинки связей из каких-то незначащих слов, происшествий, взаимных услуг, его память отказывалась удерживать эти давние сентиментальные зарубки, летá шлифовали их, а в душе его не было ничего, кроме безразличия.

И все-таки ему сделалось весело. Он как посторонний зритель смотрел на Ефима, слушал бесконечную направленную на мужа тираду Любы.

Он подумал, из всей этой публики чужак Борис, пятая вода на киселе, единственный приятен ему. Матвей в нем чувствовал огромный внутренний заряд, пробивную силу. Он угадал в нем, под покровом энергичной, во все стороны направленной приветливости, твердую волю, неостановимое стремление подняться наверх, пробиться над всеми, захватить что нужно для себя и более, с запасом, с размахом; доброжелательный, приветливый, компанейский Борис был непростой ларчик, он был ларчик с изюминкой, с двойным дном.

«Этот малый пойдет далеко. Лида, Фаина — ясно... Пустое место... Женька еще сопляк, я скорее помру, чем получу что-нибудь от него. А с ним можно будет сделать дело. Но пусть сначала сам покажет, на что он годен. А мы посмотрим. Посмотрим».

Он старался как можно меньше пить и осторожно выбирать закуску, чтобы не занести чего-нибудь поганого в желудок. Его мучили последнее время изжоги; врачи говорили: гастрит, пустяки, надо переменить образ жизни; но все они были дураки и ничего не понимали в жизни. За те дела, которыми он ворочал, можно было заплатить гастритом, но — чтобы это не было, не дай, конечно, Бог, чем-нибудь хуже, язвой, например. Или, не дай Бог, той новой болезнью, от которой начали помирать люди — раком; кто слышал об этом чертовом раке еще десять-пятнадцать лет назад? Время такое. Сумасшедшее время. Нервные перегрузки, сказал врач, давление на нервы. Весь этот рак от нервов. Никуда не денешься, за все надо платить — деньгами, пóтом или... раком. Пятнадцать лет назад что было? Самолетов было раз-два и обчелся. Метро еще не было. А пятьдесят лет назад? Еще и автомобилей не было. Разве была такая гонка?.. А вот селедка была и пятьдесят лет назад.

Он вспомнил одного своего шофера, здорового и тупого, надежного, как кремлевская стена. Он мог согнуть медный пятак между пальцами. А скрутило его как ребенка. Матвей видел его за несколько дней до смерти и ужаснулся худобе и слабости этого здоровяка.

Бр-р... Это было кошмарное зрелище.

«Простовато, но... вкусно, подумал он, заедая водку маринованными рыжиками. И винегрет недурной. Но уж очень просто все это. Жмоты».

— Ты посмотри, как ты ешь!.. Ты только посмотри на себя!.. — взвизгнула Любовь Сергеевна. — Ты как... свинья! настоящая!.. С тобою стыдно куда-нибудь пойти!

Ефим не повернул к ней головы. Он молчал и ел.

— Ладно, Люба. Не мешай ему. Сегодня праздник, — сказала Лида. — Не порть всем настроение. — Она стояла у отдельного столика, за которым сидели дети, и смешивала им какао на молоке.

— Не вмешивайся в мои дела! — без промедления ответила Любовь Сергеевна. — Мне не нужны ничьи советы. А твои в особенности!.. Ты лучше в своей семье смотри внимательно, — ехидно добавила она.

Анатолий хмуро посмотрел на нее.

Лида сделала кислую гримасу и отвернулась к детям.

— Лида, не тронь ее, — сказала бабушка. — А то она так дольше забунтует.

«А ведь у него, подумала Зинаида, глядя на еду на столе, ничего этого и одной сотой нет. Одной сотой...»

— Вы знаете, Матвей, Боря уже учится на четвертом курсе, — сказала Наталья. — Он почти на отлично учится. Он в инязе; вам, наверное, это известно. — Матвей делал вид, что ничего не слышит, и Наталья взяла его осторожно за локоть и потянула к себе. — Вам это известно, Матвей?

— Известно, — буркнул Матвей.

Он поднялся со стула, желая перейти на свободное место рядом с Борисом. «Он меня оставит в покое. От него я скорее отцеплюсь».

— Я вам хотела что-то рассказать, — сказала Наталья, притягивая его за локоть вниз.

— Это вы сосватали Любе муженька? — неожиданно для себя спросил Матвей. Он тут же со злостью мысленно отругал себя. Прилипчивая Наталья внушала ему страх. Он знал, что у нее мертвая хватка.

Ему неудобно было стоять, скособочась на левую сторону, и он снова сел на прежнее место. «Дубина!.. ругнул он себя. Теперь ты попался!.. Кто меня тянул за язык?..»

— Любовь Сергеевна попросила меня подыскать ей одинокого и солидного холостяка... Но знаете... пододвиньтесь ко мне, я не хочу говорить громко. Она не совсем правильно себя поставила с ним. Мужчиной нужно уметь управлять. Она бы могла его держать в узде, он очень покладистый человек. Он бы как миленький... Как миленький был у нее, если бы... Если бы...

— Если бы она сама не была дурой набитой, — сказал Матвей.

— Ну, не совсем так.

— Именно, что совсем так. И в десять раз больше так.

— Тише, Матвей Сергеевич.

— Да она не слышит ни черта!.. Она не закрывает рот, где ей услышать?.. Такого типа нельзя было на пушечный выстрел подпускать. Впрочем, одно то, что он ее терпит, дает ему характеристику.

— Ну, я не знаю, — сказала Наталья. — А вот я хотела вам сказать о Борисе. У него сейчас скоро начнется практика. Понимаете, у них практика?

— Я ничего не могу.

— Вы меня не так поняли. Я и не прошу ни о чем. Я просто, зная ваш кругозор, хотела вам рассказать и посоветоваться. Вы как-то даже... это и обидно даже для меня.

— Так в чем дело? — Матвей повернулся к ней и посмотрел ей прямо в лицо — впервые за весь разговор.

— У них практика... И на будущий год, в зависимости от практики, их будут распределять на работу. Понимаете?

— Короче. В чем дело?

— Сейчас я подхожу к делу. Дело в том, что Борис узнал, что у них есть два места в Первую школу. Это Первая английская школа. В Сокольниках. Там правительственные дети учатся и вообще — школа на особом положении. А он почти отличник. Его бы могли туда послать. Но вы понимаете?.. Вам, конечно, известно, что существует такая школа?

— Нет. Не известно. — Матвей с неприязненной насмешкой смотрел на Наталью, стараясь не думать о том, что именно об этой школе он разговаривал с начальником Сокольнического РОНО, когда тот через общих знакомых обратился с просьбой о выделении транспорта, и разговор этот был сравнительно недавно.

— Ну, как же?.. Первая английская школа. В Сокольниках.

В это время у отдельного столика, где сидели дети, Лида возвысила голос. Матвей посмотрел туда. Наталья не сводила с него глаз, не обращая внимания на конфликт своего сына с хозяйкой дома.

— Я не хочу!.. Мне противно!.. Не хочу, не буду пить!.. — плаксиво повторял Володя.

— Что значит — не хочу!.. — возмущенно и обиженно воскликнула Лида.

— И я не хочу, — сказала Людмила.

 Лида замерла с открытым ртом. Ее взгляд помутился, и выражение лица сделалось бессмысленным и сосредоточенным, какое бывает у скряги, который потерял и ищет двугривенный, или целый полтинник, и расстроен потерей, и страшится подумать о том, что поиски его бесполезны. Она в припадке доброты, с учетом того обстоятельства, что племянники и дальние родственники были такими редкими гостями, положила в каждую чашку солидную порцию какао, сама насыпала по четыре чайных ложки сахарного песку и без капли воды залила все это неснятым молоком. «Это сливки, а не молоко!» — воскликнула она; и неблагодарность маленьких недоумков буквально взбесила ее.

— Не хочу, — повторила Людмила.

— Противно, — как взрослый, сказал Володя. — Приторно. Понимаете?

 — Ну, знаете!.. Вы просто зажрались! — со злостью сказала Лида, поворачивая бессмысленное лицо ко взрослым гостям. — Раз дают — надо есть!.. Что еще за капризы!..

— Не буду... Противно, — упрямо повторил Володя.

— И я не буду, — сказала Людмила.

 Зинаида — скорее машинально, чем обдуманно, — вытянула руку и ударила Людмилу. Дочь прикрылась руками и отпрянула от нее. Один и второй раз ей попало по голове, по затылку. Она заплакала тоненьким, писклявым голоском, закатывая глаза и широко открыв моментально заслюнявившийся рот, требуя внимания и жалости.

— Ешь!.. — сурово и непреклонно сказала Зинаида. — Тетя Лида старалась для тебя. Что это за баловство?.. — Людмила прибавила громкости. — Что это за баловство!.. Прекрати!.. А то я сейчас подойду к тебе!..

— Я... не... хочу...

 — Не хочешь? — с вызовом спросила Зинаида.

— Ну, ладно. Не тронь, — сказала Лида. — Я сама с ней договорюсь. Ведь правда, Милочка, мы с тобой договоримся? — слащавым голосом спросила она. — Ты ведь умница? Ты совсем взрослая и хорошая девочка. Правда?

Зинаида почувствовала, как сжало ей сердце. Ее удары по голове казались ей чрезмерно и нерасчетливо сильными, а рука ее казалась ей слишком жесткой и тяжелой. То, что удары пришлись по голове, не давало ей покоя. И она сказала, тем строже, чем более извергом чувствовала себя:

— Пусть попробует не съесть... Пусть только она попробует...

Бабушка с лицом бледным, как полотно, молча смотрела на Зинаиду и на внучку. Она прекратила жевать и положила вилку. Она поднялась, обошла стол, подошла к Людмиле и, обняв и лаская ее, стала ее уговаривать. Ладонью левой руки она давила себе грудную клетку в том месте, где ощущалась боль.

— Ненормальная, — сказала Любовь Сергеевна Зинаиде. — Разве можно бить ребенка по голове? Ты можешь ей наделать сотрясение мозга. Ничего не соображает. — Людмила, услышав, что ее поддержали, попробовала возобновить свой плач; но бабушке удалось утешить ее. — Ненормальная. Невежество... Детей вообще не рекомендуется бить. Вон погляди, какой мальчик Володя. Вот это мальчик!.. Круглый отличник. Его никогда пальцем не трогают... Он что? тоже не хочет пить какао? Не может быть. Я не верю своим ушам. Мы сейчас с ним поговорим. Володя... — позвала Любовь Сергеевна, переходя на младенческий лепет.

Матвей с усмешкой наблюдал за нею, но старался не встретиться с ней глазами. Она говорила без перерывов, ни с кем не считаясь, сначала воспитывала своего Ефима, потом обратила внимание на Зинаиду и вот теперь занялась мальчиком.

Взрывом хохота присутствующие встретили слова Любови Сергеевны о том, что Зинаида специально издевается над дочерью, зная, как дорожит Людмилой бабушка, и желая эту последнюю в кратчайший срок вогнать в гроб. Юмор заключался не столько в содержании ее речи, сколько во всей ее манере: она на минуту прекратила сюсюканье с Володей, в резких выражениях отчитала Зинаиду и тут же опять переключилась на Володю. Она была в центре внимания, и это ее вполне устраивало.

Женя сделал над собой героическое усилие и глотнул из чашки во второй раз. Содержимое чашки было отвратительно жирным и сладким. Какао быстро остывало, и его вкус от этого делался еще неудобоваримей. Женя подумал, его стошнит, если он выпьет чашку до дна. Он сидел и сосредоточенно крутил ложечкой, помешивая какао, и дул на пенку; он подносил край чашки к губам, но сделать третий глоток он не мог. Он не мог пить эту гадость. Он ждал удобного случая, чтобы без лишних объяснений покинуть место за глупым столиком, за который он был посажен вместе с мелкотой типа Людмилы и Володи, и убежать во двор.

— Если бы вы, Матвей, попробовали разузнать. Нет, упаси Бог, ничего не делать. Я ничего не прошу, — сказала Наталья. — Я не хочу вас обременять. Просто, если бы вам вдруг представился случай... Где-нибудь случайно услышать или узнать... Понимаете?.. Без протекции, вы же сами знаете, ничего не добьешься. Человеку нужен для начала маленький, вот такой малюсенький толчок... А дальше Боря сам пойдет. Он вам еще сторицей отблагодарит. Мы добро не забываем. И покойный мой Михаил так к вам хорошо всегда относился. Бывало, придет с работы и скажет: «А сегодня я обслуживал молодого Матвея, брата Зины Сашиного. Хорош парень. Что надо парень...» Это он о вас говорил. Он к вам очень хорошо относился... Он вас, как брата, любил. А уж братьев он любил! — Романа, Сашу — вы знаете. Больше, чем меня. Сколько лет наши семьи как родные живут, душа в душу. Другие родные так крепко не живут. Вы посмотрите, Любовь Сергеевна... она, конечно, со странностями... Но у меня с нею очень теплые отношения. И с Зиной. И с вашей мамой. Ведь родные все!.. И мой Боря порядочный мальчик, он не какой-нибудь, он не подведет. Ни вот столько не подведет. Спросите у Любови Сергеевны, если мне не верите. А странности... У кого из нас их нет, если честно сказать? У меня их целая куча, я за собой хорошо знаю. Но главное в человеке — это то, что в нем главное. Сколько лет вместе, это не выкинешь. Надо смотреть на главное...

«Вот толстая ведьма», подумал Матвей. Он отлично понял ее намек на Романа, благодаря которому он и пошел наверх. Он понял, что она предъявляет ему счет, не требуя, правда, процентов, но требуя возврата семейству Кориных долга, который был за ним. «Она умеет читать мысли... Или знает о моем контакте с начальником РОНО. Но это чушь. Откуда ей знать?..»

— Я ничего не могу обещать вам.

— Конечно. Конечно. О чем вы говорите, Матвей? Какие могут быть обещания? Что вы?.. Вы просто возьмите себе, как это говорится, на заметку.

Матвей, несмотря на свою проницательность, обостренную занимаемой должностью и постоянной необходимостью строить сложные комбинации, учитывая характер и внутренние мотивы множества людей, не смог понять, почему Наталья так уверенно и так кстати повела атаку на него. Он решил, что какой-то из его сотрудников случайно — или не случайно — знаком с нею, и от него она узнала о начальнике Сокольнического РОНО.

На самом деле все было гораздо проще. Его должность, его квартира, женитьба, автомобиль с шофером и его знакомства и связи, а также нелепые слухи, с восхищением обсуждаемые родственниками, о больших делах, коими он будто бы занимается помимо основной работы, — создало в кругу родни алмазным и золотым сиянием украшенную легенду о его всемогуществе, в которую люди, ничего этого не имеющие, верили тем охотнее, чем менее похожей на их реальное существование рисовалась его жизнь. Они верили, что он знаком со всеми, с кем нужно и выгодно быть знакомым, и что никто не откажет ему в просьбе благодаря той силе, какую давала ему должность начальника автохозяйства, потому что как бы серьезна ни была его просьба, услуги, которые оказывал он, были, несомненно, еще значительнее.

Поэтому Наталья, нимало не сомневаясь, обратилась к нему с своей просьбой. Ход ее рассуждения был проще пареной репы. Поскольку Первая школа — место особое, выгодное, знаменитое, для работающих там — лакомый кусочек, а для желающих поступить туда учиться — вершина мечтания, Наталья заключила, что Матвей должен быть знаком с директором этой школы, а директор должен быть обязан Матвею и зависим от него, как зависят от транспортников все высокопоставленные чиновники, желающие ездить в автомобиле, да не в какой-нибудь колымаге, а в самом что ни на есть комфортном и шикарном автомобиле. И эта ожирелая провидица была недалека от истины, с той оговоркой, что надо было ей иметь в виду не директора школы, а выше — начальника РОНО, кому директор школы для правительственных детей, обладающий автономией, напрямую и не подчинялся, но с кем он тем не менее находился в тесной связи.

— Я буду иметь в виду это, — с важным выражением сказал Матвей. — «Пальцем не шевельну, подумал он. Пусть они провалятся от меня со всеми их попрошайными делами в тартарары!..»

Он посмотрел на Бориса, который в этот момент переместился в поле его зрения, и подумал, что парень симпатичен ему.

«Но пусть сам вначале потолкается. Что мне, делать больше нечего? У меня своих забот полон рот. Я еще буду держать в голове и тратить время на них. Перебьются».

Он увидел, как Борис пересел на место рядом с Зинаидой.

В комнате стоял шум. Несколько человек разговаривали разом.

Наталья отметила доброжелательный взгляд, какой Матвей подарил Борису, и ее материнское сердце успокоилось. «Полдела сделано», обрадованно подумала она.

— Зина, вы согласились на условия, какие вам поставил тот проходимец из органов? — спросил Борис.

— О чем ты?

— Вы советовались с матерью. Она мне рассказала. Вы его совсем не знаете?.. Опасно иметь дело с этой публикой.

— Я тебя не понимаю.

— Я бы на вашем месте не стал с ним связываться. Он может нарочно вступить с вами в сделку и затянуть вас. Провокатор... Сейчас сурово насчет таких дел. Это очень опасное мероприятие. Лучше не ходите больше к нему. Не ходите, и все. Он ваш адрес, фамилию знает?

Зинаида отодвинулась от него и смотрела на него с сухой враждебностью. Она со страхом посмотрела вокруг себя. Матвей быстро опустил глаза, пальцами выкатывая крошки на скатерти. Лицо Зинаиды напряглось и превратилось в бледную маску. Она сказала, стараясь говорить спокойно:

— Боря, что-то ты ерунду несешь. — Голос ее выдал хриплую ноту. Она откашлялась и попробовала рассмеяться. — Я не знаю ничего. Ты пьян?.. Вы с Натальей напутали, не поймешь чего. Надо же.

— Ничего не понимаю, — сказал Борис.

— Вот и я ничего не понимаю, — многозначительно повторила Зинаида.

— Значит, это путаница?

— Вот именно — путаница.

— Так и запишем, — бодро сказал Борис. — У матери начался склероз.

Зинаида постепенно пришла в себя, и лицо ее приобрело живую окраску.

— Не склероз, а... Я, действительно, имела с ней разговор. Наверное, она меня не поняла. — Она краем глаза увидела, что бабушка далеко и не слышит их разговора, Лида занята, Люба разговаривает и тоже не слышит, Ефим жует и ему все равно; только Матвей внушал ей беспокойство. Она ни в коем случае не хотела, чтобы родственники знали о ее затее с писарем, а особенно чтобы они знали о непомерно большой сумме, которую она согласилась безо всяких гарантий бросить незнакомому, подозрительному субъекту. Но она была застигнута врасплох, и она была так расстроена тем, что по слабости вздумала советоваться с Натальей Кориной, что не заметила никакого подозрения ни с чьей стороны; она желаемое приняла за действительное: в том состоянии, в каком она находилась последнее время, больше любой другой напасти страшил ее призрак пересудов среди родственников, она бы лучше согласилась повеситься, чем объяснять им и оправдываться перед ними.

Матвей поднялся с места и вслед за Борисом вышел из комнаты. Они остановились на крыльце.

— О каком провокаторе ты говорил с сестрой?

— Да понимаете... Здесь, дядя Матвей, недоразумение получилось.

— Пошли к сараю. Никто нам не помешает. И не темни мне. Не в твоих интересах. Рассказывай все, что знаешь. А чего не знаешь... Дома скажешь матери, чтобы она мне завтра позвонила на работу. Понял? Пусть мне все расскажет. Мне надо знать.

Они встали под навесом с тыльной стороны дома, и Борис Корин рассказал Матвею Трутневу о писаре.

Борис был небольшого роста — не в мать и не в отца — рыжеватый, с очками на близоруких глазах, несмотря на молодость; он был типичный сангвиник, бодрый, энергичный, подвижный, в сочетании с неизменной доброжелательностью и, когда требовалось, подобострастием эти качества располагали к нему самых унылых мизантропов; он умел рассмеяться в подходящий момент так заливисто и искренне, что на лице самого желчного и злобного недотроги появлялась улыбка; он был услужливый, бодрый, веселый, когда надо, сдержанный и мягкий, выжидательный, а когда надо, напористый, и самые недоверчивые люди доверяли ему, одинаково сверстники и много старше его, он вообще умел ловко обходиться с любым человеком от грудного младенца до пожилого закоснелого чиновника или торговца. Друзей у него был миллион, а знакомых, желающих сблизиться с ним, еще больше. К такому человеку, как правило, тянутся люди. Он неутомимый, он всюду успевает, он все знает, в нем столько энергии, что хватает на всех окружающих, самые развалюшные и отчаянно безвольные ленивцы чувствуют себя в его присутствии бодрыми и деятельными, он представляется надежным и честным, в его обществе весело, наконец, он всегда в обществе, вернее, с ним всегда есть многолюдное общество, а это само по себе уже весело для людей, не наделенных способностью к одиночеству, которое мило лишь для тех, кто обладает внутренним своим миром.

— Дядя Матвей, это мне мать так передала. Но Зина говорит, что тут ошибка. Я, право, не знаю, вы раньше времени не паникуйте. Может, ничего нет.

— Вот так сестрица... Ну и ну!.. Ай да сестрица!.. Ты, Борька, меня предупредил, и на том спасибо. За мной не заржавеет.

— Да что вы...

— Не сомневайся. Тысячу рублей, говоришь?.. Ну и ну!.. Ну и ну!.. Я б ей сейчас таких надавал!.. Собака! дура!.. — Матвей выругался матерными словами. У него мелькнуло в уме, что когда он шел вслед за Борисом, он сказал себе: если дело важное и если он откроет мне, я сделаю, о чем его мать просила меня. «Посмотрим... Посмотрим...» — Вот собака!.. Но не спеши. Не спеши. Надо все обдумать... Да я отрекусь от нее! — Он посмотрел мутным взглядом на Бориса, как тот стоит и слушает с сочувственным видом, и приказал себе заткнуться. — Никому пока не говори, Борька.

— Ну, о чем разговор... Слушайте, дядя Матвей, вы успокойтесь. Ничего еще не случилось.

Еще сильнее налились глаза у Трутнева, кровь прилила к голове. Он хотел крикнуть: «Дурак!.. Что же? — ждать, когда случится?!..» Но он взял себя в руки, отвернулся и встал спиной к Борису, глядя на черный от дождя забор, на голый сад и сосны по ту сторону забора.

— Да. Ты прав. Ничего не случилось.

— Может, здесь какая-нибудь путаница.

— Может, путаница, — сказал Матвей.

— Время сейчас, конечно, серьезное. Но если с умом действовать, все можно обойти. После того, как выяснится, надо будет просто ей все объяснить... Она всегда такая толковая женщина. Она поймет. Это же не... В конце концов, сестра есть сестра, а вы за себя только отвечаете. По закону.

— Умно говоришь. Ты хотел сказать, что она не как Любка, что ли?.. Любовь Сергеевна.

— Да нет... Я...

— Тоже милая сестрица. Но она хоть в одном права. Знаешь, в чем?

— В чем?

— Она права, когда говорит: ну, и семейка!.. Семейка!..

Борис залился смехом, задрав подбородок и показывая полностью все тридцать два зуба во рту. Он смеялся естественно и искренне и так заразительно, что Матвей присоединился к нему, на полминуты позабыв о неприятности. Он квакал и кудахтал. Борис заливался. «Надо ему сделать, подумал Матвей. Черт с ним!.. Такой парень всегда пригодится».

— Дядя Матвей. Дядя Матвей. — По двору к ним бежала Людмила. — Бабушка сказала, что ищет вас. Идите... Бабушка вас ищет, дядя Матвей.

Матвея передернуло, когда он увидел дочь Зинаиды. Он с ненавистью посмотрел на нее. Она продолжала говорить с ним и задавать вопросы, желая выяснить, когда шофер покатает их на автомобиле. Матвей молча прошел мимо нее, нахмурясь, лицо его приняло жесткое и злое выражение, он смотрел в сторону и не видел больше ее. Девочка почувствовала холод и отчужденность дяди и осеклась на полслове. Бабушка в окно видела, где он стоит, и послала за ним Людмилу, она смотрела на них и сейчас и, несмотря на сумерки, чутко уловила характер и атмосферу их встречи. Маленькая фигурка внучки в пальтишке, накинутом на плечи, поворот ее головы, нескладно откинутые и замершие руки и взгляд, каким она провожала дядю, отстав от него и стоя на месте, — эта сцена, немая для бабушки, вернее, чем любые слова, сказала ей о растерянности девочки и холодном пренебрежении взрослого. Бабушка подумала, что Матвею не интересны ни сестры, ни племянники, ни она сама, никто из родных ему не интересен. «Хоть бы для вида, подумала она. Для приличия...» И поскольку боль душевная у нее моментально переходила в боль физическую, она почувствовала, как жмет ей грудь невидимый враг, спирает ей дыхание. Она приложила руки к сердцу и опустилась на стул.

Когда Матвей вошел в дом, над бабушкой хлопотали Зинаида и Лида. Любовь Сергеевна произносила громогласный монолог. Матвей услышал ее голос и инстинктивно оглянулся и, точно, за столом он увидел Ефима, тот сидел и что-то жевал, довольный, что жена на время оставила его в покое. И по нему совершенно не было заметно, чтобы что-нибудь в нем переменилось: лицо его и выражение глаз были такие же, как в начале вечеринки, как два часа назад, как час назад, может быть, только он отдувался чуть-чуть повнушительней.

— Ничего. Ничего страшного, дочки. Я еще не помираю. Сейчас пройдет... и я пойду мыть посуду.

— Вот дикость!.. Вот дикость!.. Поразительное невежество!..

— Вот ее бы вы убрали, — бабушка показала на Любовь Сергеевну, — и мне сразу бы стало легче. — Кожа на лице у нее была бледная-бледная.

Бабушка дышала тяжело через рот.

— Вот твой единственный сын!.. Иди сюда, Матвей!.. Мать, можно сказать, умирает, а тебе плевать на всё!.. Ты такой большой начальник, что, наверное, думаешь, что сам ты будешь жить вечно!.. Ничего... никого, и тебя тоже, не минует!..

— О, Господи!.. Вот напасть-то, — сказал Матвей.

— Что? Не нравится!.. — крикнула Любовь Сергеевна. — Иди сюда!.. Возьми ее и в автомобиле увези в Москву.

— Ее нельзя сейчас везти, — сказала Лида.

— Чепуха!.. Она у тебя здесь скорее помрет, чем в дороге!.. Неужели не понятно, что здесь на нее все действует. Отрицательные эмоции!.. В Москве врачи. А здесь что? Воспоминания о ее прекрасной жизни и о том, как ее обжулила родная дочь!..

— Ну, поехала, — сказала Лида. — Толя, иди погуляй. Фаина, иди с папой. Без вас обойдется.

— Вот, вот!.. Вот, вот!.. Одного его не отпускай! Пускай Фаина сопровождает его! Так надежнее!..

— Что ты болтаешь? — собрав последние силы, сказала бабушка. — Перестань!..

— Ты убьешь ее, — сказала Зинаида Любови Сергеевне.

— Ее не надо уже убивать! — крикнула Любовь Сергеевна. — Ее убили до меня вы с вашими делами!.. Она давно мертвая! Разве это жизнь у нее была, когда мы были маленькие!.. А потом! Когда выросли и стали отрывать от нее живые куски!.. У нее железное здоровье, если она еще дышит!..

— Мать, поедешь со мной? — спросил Матвей.

— Я не знаю.

— О, глупый человек!.. Конечно, ты должна ехать!

— Подожди, — сказал Матвей.

— Подожди да подожди!.. Ты должен немедленно увезти ее отсюда!

— Подожди, я сказал.

— Немедленно увезти ее! Немедленно!.. Ей здесь не место!

— Я велю моему шоферу связать тебя и запереть в погребе, если ты не замолчишь.

— Ефим, ты слышал, как разговаривают с твоей женой!

Лида и Матвей рассмеялись, не в силах удержаться.

— Любовь Сергеевна, если можно, уделите мне две-три минуты. У меня к вам есть дело, — сказала Наталья. — Мне бы хотелось получить грамотный совет, как от врача-специалиста.

Матвей еще смеялся Любиной шутке. Но Люба не шутила. Она всерьез воззвала к Ефиму.

— Мне угрожают!.. Ты все слышал, животное?!

— Любовь Сергеевна, бросьте, пожалуйста. Матвей Сергеевич пошутил...

— Хороши шутки!.. Я его видеть и знать не хочу с этой минуты!..

Лида вполголоса сказала:

— Если Люба говорит, что не хочет знать, — на десять минут ее хватит.

— Уйдемте отсюда, Любовь Сергеевна. У меня секретное к вам дело.

— Вам нужен совет?

— Да. Совет.

— Я никогда никому не отказываю в совете. Хотя, как вы знаете, сама я не слушаю ничьих советов. Мне не нужны советы.

— Да, я знаю, — мягко сказала Наталья.

— Пойдемте на воздух, — сказала Любовь Сергеевна. — Там мы не будем видеть этих выродков, — сказала она спокойно.

«Молодец Наталья. Спасибо ей, подумал Матвей. Я сделаю Борьке».

— Мать, поедешь?

— Может быть, мне остаться здесь. Что-то не отпускает. А ты возьми Зину с детьми. Им будет удовольствие.

Она полулежала на стуле, головой опираясь на спинку. Лицо Матвея было напротив нее. При упоминании Зинаиды Матвей перевел глаза на сестру. Он сдержался и ничего не сказал. Но во взгляде его обозначилось недвусмысленно злое и неприязненное чувство. Его реакция не укрылась от Зинаиды; она отвернулась от него и наклонилась к матери. И как всегда бывает, когда решенный мысленно вопрос находит себе подтверждение, Зинаида расслабилась внутри, не чувствуя ни досады, ни ответной злости: она уже раньше знала, что представляет собою ее брат. Она заговорила с матерью, с тревогой глядя на бледное ее лицо и набрякшие веки, а в отношении Матвея она не испытывала никакого давления от его присутствия, никакого неудобства или смущения, здесь все было решено, все было ясно, здесь были покой и холод, оледенение на веки вечные.

Бабушка София, заметив выражение на лице Матвея, с тоской подумала: «Он не любит ее. Он стал совсем чужой...

«Господи, я их всех растила. Болела их болезнями... Лида. Надя далеко. Люба... о, Боже милостивый!.. Матвей; Зина с ним тоже говорить не хочет...»

Лида достала капли из домашней аптечки.

— Не надо, — сказала бабушка, выпуская сына из поля зрения.

— Пусть она отдохнет, — сказала Зинаида. — Давай ее уложим на постель... Мама, ты ляжешь, полежишь?

Матвей почувствовал себя лишним.

— Ну, я поеду. Мне пора.

— Бери детей, дочка, — сказала бабушка.

— Нет. Мы еще останемся. Мы потом на электричке уедем.

— Вы тоже можете переночевать, — с вялым видом сказала Лида. — Если хотите.

— А почему тебе не поехать на машине? — спросила бабушка. Она тяжело дышала.

— Я не могу ждать, мать. Ты же знаешь, они соберутся только через час, если не позже.

— Не надо, — сказала Зинаида матери. — Мы отлично уедем сами. Электрички идут одна за одной.

— Расписание сейчас сделали прямо чудесное, — сказала Лида. — Пусть останутся.

— Ну, поправляйся. — Матвей нагнулся и чмокнул бабушку в голову. — Позвони мне завтра, как тут обошлось, — сказал он Зинаиде. — До свиданья.

Он, нахмурясь, протянул руку Лиде, Анатолию, подумав, подошел к Ефиму и попрощался с ним. Потом он еще раз приблизился к бабушке Софии, взял ее обе руки, сжал их, вгляделся в ее лицо.

— Будь счастлив, — сказала бабушка. — Не забывай меня.

— Не забуду.

— И сестер.

— Я не забуду, — сказал Матвей. Он, продолжая смотреть на бабушку, пожал руку Зинаиде, хмуро повторил: — До свиданья, — и вышел из комнаты, больше не оборачиваясь.

Он сел в автомобиль и уехал, и на душе у него было еще мрачнее, чем днем, когда он направлялся сюда.

Никто так не был огорчен в этот день, как дети, которые долго и упорно надеялись покататься на машине, ходили вокруг нее, трогали ее, мечтали вслух, на зависть местным своим сверстникам, терпеливо ждущим и втайне тоже верящим, что и им подсыпется немного счастья; но мечтам их не суждено было осуществиться.

дальше >>

________________________________________________________

©  Роман Литван 1989―2001 и 2004

Разрешена перепечатка текстов для некоммерческих целей

и с обязательной ссылкой на автора.

Rambler's
      Top100