Роман Литван. Прекрасный миг вечности

Том 2

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава одиннадцатая

— Я в мотосекцию не потому хожу. Мне мотоцикла как ушей не видать... А Кончик может двигать ушами. Видел?

— И ты можешь?

— Нет... Это, вообще-то, запросто — тренироваться лень. А он прямо ими как антеннами вращает.

— У нас в лагере один пацан языком кончик носа мог достать. На спор выигрывал. Если кто новый, не знал, так и не подумаешь ни в жизнь, что достанет: спорили, а он доставал.

— А чего ты с физикой сделаешь?

— Чего ты вдруг спросил?

— Да так. Четверть скоро.

— Черт его знает. — Юра подумал, не Косым же его назвать, но он не помнил или никогда не знал его имени. — Мороз, ты в детстве играл в трамвае, как будто ты вожатый? Вот так, — Юра взялся пальцами за крючок на окне, — когда он замедляет ход, двигаешь сюда; остановка — поворачиваешь вниз; а потом, когда поехали — сюда: быстрее — дальше сюда...

— Я только двигал вот сюда, когда хотел прибавить скорость... Ха-ха-ха, — рассмеялся Морозов. — Я — прибавил скорость. Смех!.. Все равно интересно было. И не так скучно ехать.

— Значит, играл. — Юра облегченно вздохнул: он ждал насмешки.

Он посмотрел в окно, и в темноте он увидел, что они переезжают мост через Яузу.

— Ничего, летом начнем ездить на мотоцикле, тогда прибавим скорость, — сказал Морозов.

— Мне бы только получить права — у меня будет свой мотоцикл.

— Дашь прокатиться?

Юра кивнул. Он в боксерскую секцию перестал ходить с того самого дня, когда физик отлучил его от своих уроков. В тот день ему было не до бокса, он пропустил. А потом он начал посещать мотосекцию в Доме пионеров и пропустил бокс во второй и в третий раз, не было времени, не было желания, не тянуло его, хотя, конечно, ударяя перчатками по мешку или меняя ритм попаданий по груше, он чувствовал себя мужчиной. Чтобы стать по-настоящему сильным и взрослым, ему не хватало умения подтягиваться на перекладине, бицепсы и плечевые мышцы были слабые, и он придумал, это было его личное изобретение, висеть дома в своей комнате, по десять-пятнадцать минут держась руками за дверной косяк, поначалу слегка приподнимая себя в плечах, а через две недели вчистую три раза подтягиваясь с прямыми неподвижными ногами. Это была победа, отравленная недобрыми словами мамы и тети Поли, которых беспокоила сохранность дверей.

Он вспомнил их дурацкие опасения. Для него вся зима получилась дурацкая. В прошлом году он ни одного раза не пришел в школу не сделав уроки: он полюбил заниматься, и в свидетельстве об окончании семилетки у него приблизительно пополам распределились четверки и пятерки, и ни одной не было тройки. А сейчас он много читал, ночами и на школьных занятиях, не мог оторваться от книги. Он был отброшен в троечники, почти в двоечники, даже по литературе, наспех готовил уроки, как правило на предыдущем уроке готовил следующий, списывал — в седьмом классе у него у самого списывали — а если знал, что его не вызовут, читал «Бруски» Панферова или очередной том Бальзака, в зависимости от характера преподавателя держа книгу под партой либо на парте, и когда он погружался в мир книги, окружающий мир умирал для него. Он удрученно подумал, сегодняшняя история в школе неизвестно чем закончится: они сожгли парту на пустом уроке, копоти и дыму налетело как от паровоза, директор, завуч и Лариса Васильевна допрашивали их поодиночке, но виновных, разумеется, не нашли. Тоже мне Шерлок Холмсы, подумал Юра.

— Как ты думаешь, в субботу отменят вечер? Восьмые из триста семьдесят девятой уже приглашены. Но Лариса такая злая была.

— Да ничего они не отменят. Пугают, — ответил Морозов.

— А может, не пугают.

— Да ерунда, — сказал Морозов. — Они права не имели нас по одному запугивать. Это, знаешь, сейчас... Напишем — их по головке тоже, знаешь, не погладят.

— Она сказала, что мы подвели ее. Как будто определили...

— Да пошла она!.. — с легкостью отмахнулся Морозов.

То, что она сказала им, когда ушли директор и завуч, а они с удовольствием двигали парты и мыли пол, сняв пиджаки, — наполовину было знакомой тягомотиной: вы думаете, что только вы одни люди... учителей за людей не считаете... привыкли, чтобы с вами всегда нянчились... Она была из породы взрослых, чья задача наблюдать за порядком и всегда поучать, для того они и существовали, чтобы наблюдать и поучать. То есть это были обычные слова взрослых, и Юра вместе с сверстниками в одно ухо их впускал, а в другое выпускал, они не затрагивали сознания, он не собирался с пониманием прислушаться к тоскливоубогим повторениям.

— ...Ведь вы никогда не захотите подвести своего товарища — так почему же вам ничего не стоит постоянно подводить нас? Вы меня сегодня подвели хуже некуда! — Вид у нее был скорбный, как у человека, у которого настолько неисправимая неудача, что ему уже нет смысла бороться и он опустил руки. Она опустила руки внешне умиротворенно, а они привыкли видеть ее грозной, в повседневной обстановке они боялись ее. — Почему вы уважаете права друг друга и не уважаете наших прав?.. Вы просто болваны, не умеющие соображать! Ничего, жизнь вам еще себя покажет.

Они с удовольствием мыли пол. Для многих, и для Юры, это было внове. Сначала он хотел увильнуть и не брать руками черную мокрую тряпку, не наклоняться, не вытаскивать ее из ведра с густой и черной водой, не плюхать ее об пол и не гнать по полу грязную жижу. Он вместе с Бондаревым двигал парты, и оба они инстинктивно старались не привлекать внимания, Юра затаился, отмечая, как тихо ведет себя Бондарев. Лариса Васильевна говорила, он не слушал.

Ермаков-Длинный подошел к нему — с Длинным он не мог спорить; он брезгливо прикоснулся к тряпке, забирая у него. А потом, когда испачкал обе руки, эта грязная жижа на полу перестала быть противной, чувство брезгливости притупилось, он сгребал тряпкой жижу и переливал в ведро, удивляясь своей работе и своему веселому задору. Ему пришлось нагнуться и присесть на корточки, он вспомнил тетю Полю, моющую полы во всех комнатах, глазами он видел, как под его руками грязный пол становится чистым, затрачиваемое физическое усилие, утомление в спине и в ногах на удивление были радостны. И тут он впервые в жизни, зацепляясь умом за слова Ларисы Васильевны, подумал, что взрослые тоже люди, они так же уязвимы и чувствуют обиду, как он, они могут страдать. Он смутился. Он подумал, если нечаянно сделать, чтобы учитель заметил Солоху и Васю Зернова, как они играют в карты на задней парте, это будет страшное преступление, за него — темная, добивание; и вот тут его осенило: если на учителя навести директора или любого другого начальника, чтобы его заметили в нехорошем свете, это что? — это преступление, такое же постыдное.

«Мося шкодничает, нарочно сообщая на уроке, что Силин читает художественную книгу; и ему ничего. Все смеются. А Силин суетливо оправдывается перед учителем. Но если бы Силин так пошутил, ему бы устроили темную: он бы был определитель. А если определить учителя?.. Чем учитель хуже Моси или меня, или Солохи?

«Выходит, что эти нудные, поучающие взрослые не всевластны. Они зависимы и беззащитны как мы, когда у них что-нибудь не так. Косой — тупица, если он этого не понимает».

— У меня будет свой мотоцикл, — сказал Юра. — А все-таки интересно, а? Верно, Мороз?..

— Чего интересно? Мотоцикл?

— Нет. Совпадает часто, когда я хочу затормозить или поехать. Трамвай будто правда меня слушает...

— Ну, тогда приехали. Тпрру-у! — Морозов изобразил, что жмет на тормоз.

Трамвай остановился на Черкизовском кругу.

Они пошли по темной улице. Морозов стал рассказывать анекдоты. Юра заметил, что не боится встречи с Эсером или с Ослом-Васькой, или с самим Пырей. Он чувствовал себя спокойно и уверенно рядом с Косым, потому что все знали, что в компании у него Степа Гончаров и Кончик. С первого занятия в мотосекции Косой принял Юру к себе в приятели: они были из одного класса, жили рядом на улице; неприязненные представления детства были забыты. На занятиях в мотосекции они садились рядом, у них был один конспект на двоих. Юра убедился, как решительно может Косой добиваться выгоды, преимущества даже в мелочах, на которые Юра не привык обращать внимания. Всю зиму у них проходили теоретические занятия в большой комнате, посередине которой стоял длинный стол, и за ним они сидели. Косой всегда умел сесть лицом к стенду, относящемуся к занятию. А если проводилось нечто вроде контрольной работы, когда по памяти надо было письменно ответить на вопросы, Косой, чтобы незаметно списать с конспекта, занимал место самое удаленное от преподавателя.

— А вообще-то ничего сложного во внутренностях мотоцикла нет, — сказал Юра. — Я когда сначала стал разбираться, думал, не смогу запомнить все эти картеры, жиклеры — представляешь? картеры... сдохнуть от смеха можно... Он тогда начал рассказывать. А я ни черта не понимаю. Тупой совсем я, что ли, думаю? Аж даже грустно сделалось...

— Ну, ладно, Щегол, пока, — сказал Морозов, повернул не останавливаясь на Крайнюю, и темнота почти сразу же закрыла его.

Юре некоторое время были слышны его шаги. Он начал постепенно приходить в себя, восстанавливая душевное равновесие. Неожиданный уход Косого задел его самолюбие. Он понимал, что сам виноват. Он многому научился, но две вещи, несмотря на внутреннюю ругань и постоянные старания, были недоступны ему: молчать — промолчать и уйти — сразу и бесповоротно. Он страдал оттого, что какой-нибудь лилипут Леонтьев или убогий отличник Кац могли отнестись к нему с полным равнодушием, а он сам интересуется даже теми, кого презирает, возбуждается в присутствии любого собеседника и не может рассчитывать слова и поступки. Сейчас, с Косым, он начал свои излияния в двух шагах от Крайней, зная, что Косой сворачивает здесь; он понимал, что не успеет закончить длинный разговор, но жажда общаться, говорить, жажда самовыражения — чего угодно и в какой угодно форме, умной или глупой, совсем недозволенной и вызывающей презрение, — пересилила.

В конце квартала горел фонарь на столбе. В его свете стала заметной фигура Косого. Юра стоял на углу и, вглядываясь в даль, подождал, пока Косой прошел мимо столба и опять исчез в темноте, ни разу не обернувшись. Юра сплюнул, руки его были засунуты в карманы пальто. Все эти Косые, Любимовы, Слоны!.. подумал он с досадой — и тут же решил, что недостоин их: они умнее его, сильнее физически и смелее, он ничего не умеет и не знает, в сравнении с ними. С грустью подумал, что Слон отбил у него Аллу, а она симпатизировала ему больше, чем Слону; правда, он сам перестал ей отдавать предпочтение: слишком она была бойкая, а он хотел бы дружить с серьезной и тихой девочкой. Но сейчас он испытывал чувство одиночества и неприспособленности к жизни, и он хотел думать, что он потерял Аллу, потому что Слон отбил ее у него.

Он вспомнил девочку из восьмого класса триста семьдесят девятой школы. Он на вечерах издали наблюдал за ней. Из их класса только Любимов и Корин и изредка Восьмеркин приглашали девочек на танец. Юра не решался: он совсем не умел кружиться в вальсе, мог лишь в танго передвигать деревянными ногами. Вальс или танго? — вот вопрос, который он и подобные ему задавали при первых звуках каждой новой пластинки. Он узнал, что девочку зовут Тамара, совсем как толстоногую дочь приятелей его родителей. Но эта Тамара казалась ему божественной, очаровательной. Он и подумать не мог, чтобы с нею заговорить.

— Танцевать друг с другом все равно что суходрочка, — гримасничая заявил Любимов, в ответ на предложение потанцевать вместе.

Подходя к дому, Юра вспомнил его прозрачный, безразличный, хуже всякой насмешки, взгляд, чувством стыда передернуло внутренности.

В доме было тепло. Юра не дал себе расслабиться, он подошел к дверям в свою комнату, встал на цыпочки, достал руками притолоку и повис. Потом он медленно выжался и опять повис; потянул ноги вверх, они согнулись, он постарался их выпрямить.

 Руки не чувствовали ни боли, ни усталости, он свободно висел на них.

— Слезь!.. Ты мне весь дом обрушишь. — Софья Дмитриевна толкнула его в спину.

— Отойди! — выдохнул Юра.

— Один ненормальный так висел, и у него руки из плеч вылезли, — сказала тетя Поля.

— Пусть занимается физическими упражнениями, — сказал Игорь Юрьевич.

— А дверь обвалится?

— А!.. Починим дверь. — Игорь Юрьевич усмехнулся, усмешка примирения и подхалимства отразилась в интонации.

Юре сделалось тошно. Он встал на пол.

— Чего вы все собрались!.. Что я вам — зверинец?!

— Не трогай его. Пусть занимается, — сказал Игорь Юрьевич.

Он сделал попытку приблизиться к жене, но она отстранилась и вышла на кухню. Юра тоже пошел на кухню, он хотел есть.

— С такими занятиями он умрет под забором, — сказала Софья Дмитриевна. — В этой жизни все так устроено, что кто чего заслужил, то и получит. За что только мне такая участь досталась?

— Нет справедливости, — сказала тетя Поля. — Негодяи с жиру бесятся, а хорошие люди бедствуют.

— И эта сорока!.. Вам пора ложиться спать. Нет,  неслыханно!.. Опять она подкалывает!.. Вон из кухни, раз я здесь!

— О... О... Началось, — сказала Софья Дмитриевна.

— Вон! — топнув ногой, крикнул Игорь Юрьевич. — Где я, там она не должна быть!..

— Я просто сказала, что хорошие люди...

— Вон!.. Я ее в шею выгоню!

Тетя Поля, бледная от возмущения, впилась в него глазами и, пятясь в комнату, перекрикнула его голос:

— Я имела в виду старуху-учительницу!.. Ольгу Викторовну. Только всего!.. Ненормальный вы!..

Она исчезла за дверью.

— Человек умирает в полной заброшенности, — сказала Софья Дмитриевна. — Всю жизнь проработала — и такой конец. А тебе ни до чего нет дела.

— Да я... Я разве из-за... При чем тут учительница?.. Она опять вмешивается в мой разговор!..

— Скажите... Его разговор.

— Да!.. Сколько она мне будет нервы мои трепать?

— Вы просто ненормальный! — Тетя Поля просунула голову в дверь и тут же снова ее убрала.

Игорь Юрьевич побагровел, нахмурился и — рассмеялся.

— Она невозможный тип, — сказал он извиняющимся голосом. В Юре тотчас исчезла жалость и обида за тетю Полю; но он чувствовал к ней больше уважения, чем к отцу, он испытал к нему презрение с новой силой. — Нехорошо получилось, что я так накричал на нее. Я должен как-нибудь загладить.

— Сначала сделает, а потом заглаживает! — со злостью сказала Софья Дмитриевна; успокоенность мужа противоположным образом подействовала на нее. — Выродки!.. Все выродки!.. Я хочу лечь и умереть, и не видеть больше вас.

— Ну, Соня, хватит, может быть? Накорми Юру.— «Накорми Юру...» Для того я вам нужна. А у меня ни одной нет светлой минуты!.. То твой брат... чтоб я его больше не видела! И сестра твоя, обманщица...

— Я не хочу, чтобы ты ругала Машу.

— Вся ваша порода — выродки!

— Не смей трогать мою сестру!..

— Кто ее трогает?

— Я не позволю!..

— Он о жене никогда не позаботится, — приоткрыв дверь, крикнула тетя Поля.

Игорь Юрьевич, мгновенно вытаращив глаза, схватил пустую тарелку со стола и швырнул об дверь.

— Гадина!.. Ничтожество!.. уничтожу!.. Чтоб ноги ее!..

Тарелка с треском раскололась на кусочки, которые рассыпались на полу.

Юра рассмеялся: зрелище развеселило его. Эта ругань была ему привычна, она иногда портила настроение, но чаще всего, если не было посторонних, он умел не обращать внимания на нелюбимых родителей. Мать за четырнадцать с половиной лет отбила у него желание сострадать ей; тетя Поля и отец представлялись людьми второго сорта.

— Ладно. Успокойся. Затронь только его — остановиться он не умеет... На, ешь, — сказала Софья Дмитриевна Юре.

Вошла тетя Поля с опущенной головой, взяла веник и стала подметать осколки. Вид причиненного по ее вине материального ущерба отнял у нее дар речи.

— Ловко у тебя получилось, — сказал Юра. — Надо мне тоже потренироваться. На матерном немецком сервизе. Как тот крепостник... у него специальные сервизы были, чтобы когда он разозлится, мог гнев срывать. Начинал колошматить тарелки.

Игорь Юрьевич сел на табуретку боком к столу и повернул в сторону смущенное лицо.

— Вот, — сказала Софья Дмитриевна. — Воспитания достойные плоды. Можете радоваться друг на друга — папочка и сынок. Яблоко от яблони недалеко падает.

— Это точно, — сказал Юра.

— Вкусно? — спросила Софья Дмитриевна.

— Да так, — теряя аппетит, вяло ответил Юра. — Тетя Поля, не выбрасывайте их. Их можно сложить и... и... ха-ха-ха... склеить... Ох.

— Ладно. Ешь, умник, — сказала Софья Дмитриевна. Она села возле печки. Положила руки на колени и расслабила их, спина ее выгнулась горбом, и вся ее поза выразила умиротворенную усталость. — Я ведь сегодня была у Наташи... Это тихий ужас!.. Она лежит и заживо гниет. А какой там запах, в палате. С души воротит. Всем вокруг наплевать на нее.

— Ну, как она? — спросил Игорь Юрьевич.

— Как!.. Врагу не пожелаешь.

— Она будет жить?

— Жить будет. Но как она будет? У нее сгорело полностью лицо. И руки. И часть груди. Страшно смотреть на нее.

— Я ее уважаю. Она никогда мне зла не делала.

Тетя Поля остановилась с веником в руке, посмотрела на Игоря Юрьевича, но потом отошла к стене, рядом с печкой, и прислонилась, глядя под ноги.

— Вот что значит неосторожно обращаться с керосинкой, — сказала Софья Дмитриевна. — Огонь горел, а она наливала керосин.

— Жалко, — сказал Игорь Юрьевич.

— Я посидела два часа... как будто двадцать лет. Двадцать лет в помойной яме. Ты бы видел ее. Страшно посмотреть. Кусочек... вот тут повязки нет... лохмотья висят. Зловонные...

Сладковатая мясная подливка, которой была пропитана картошка в жарком, вызвала у Юры приступ тошноты. Не прожевав кусок, он выплюнул его обратно на тарелку и отодвинул ее от себя.

— Довольно! — воскликнул Игорь Юрьевич. Лицо его сморщилось от жалости. — Довольно!..

Он вскочил на ноги и пробежался по кухне.

— А... Все вы герои. А ты бы побывал, как я, у нее и своими глазами бы увидел!

Всегда у нее какие-то страдания, несчастья. То старуха-учительница помирает. То Наташа обгорела, подумал Юра.

Он подумал, что судьба обделила его: у других в доме веселье, спокойствие, а у него постоянно шли такие разговоры, что казалось, в мире только и есть тревожные и неприятные события. У него сжалось и заныло сердце, как в минуту страха, но это был не страх, это было сопереживание; он почти испытал кусками своей кожи муки обгоревшего человека, и ему было жалко Наташу.

— Почему ты не доедаешь? — спросил Игорь Юрьевич.

— Не хочу. — Юра достал банку со сливовым повидлом, отрезал кусок черного хлеба во всю ширину буханки и намазал на него сверху толстый слой повидла. Откусил несколько раз подряд, рот у него заполнился, и жуя он встал и налил в чашку заварку из маленького чайника, а из большого чайника горячей воды. Он ел хлеб с повидлом и запивал горячим чаем, и эта еда не была противной; было вкусно.

— Стоит для него стараться, — сказала Софья Дмитриевна. — Можешь доесть, если хочешь, — сказала она тете Поле.

Тетя Поля покачала головой. Она стояла, прислонясь к стене, возле печки и не двинулась с места. В руке у нее был веник.

дальше >>

________________________________________________________

©  Роман Литван 1989―2001 и 2004

Разрешена перепечатка текстов для некоммерческих целей

и с обязательной ссылкой на автора.

Rambler's
      Top100