Роман Литван. Прекрасный миг вечности

Том 2

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава тринадцатая

Степу Гончарова и Клепу роднило то, что они оба работали, были работяги, на улицу они выходили вечером после трудового дня. Пырю и Осла роднили занятия в боксерской секции, одинаковая упитанность и рослость фигур и одинаковая тупость, поэтому они, может быть, и дружили. Гончаров был тоже не семи пядей во лбу, но об умственных недостатках Гончарова не хотелось думать, быть может, по причине огромной его физической силы, а может быть, потому, что он не зацеплял никого из своих. Валюня, Самовар и Денис были родственники и жили в одном доме. Осел и Эсер тоже были родственники. Гончаров, Дюкин, Кольцов, Морозов жили по соседству на Бунтарской, они были земляки. Борис Ермаков, Дюкин, Кольцов и Морозов учились в одном классе, у них составилась компания; Юра Щеглов учился в том же классе, к тому же он и Морозов занимались вместе в мотосекции, и четверо компаньонов более или менее терпимо относились к нему. Клепу и в особенности Гончарова притягивало к четверке воспоминание о тех временах, когда они учились в школе в одном с ними классе; угрюмые глаза Гончарова, когда останавливались на Юре, выражали почти родственное чувство.

Были тут, у горящего столба на углу Лермонтовской, Слон-Виталий и Славец, они, как и Юра, больше, чем Лермонтовской, принадлежали Просторной; был Бобер — Клепа, Пыря и прочие лермонтовские были ему друзьями с пеленок, он вырос среди них, и ему прощались обособленность, осторожность, граничащая с трусостью, и прижимистость, способная вызвать ненависть к нему, если бы он был чужаком.

Шел высокий гражданин,

Низкого росточка,

Сам кудрявый, без волос,

Тоненький как бочка...

— Слон в своем амплуа, — сказал Валюня.

— В своем амплуа, — повторил Клепа и хрипло рассмеялся.

Гончаров рассмеялся вслед за Клепой и положил руку на плечо Валюне.

Виталий повторил:

Шел высокий гражданин,

Низкого росточка,

Сам кудрявый, без волос,

Тоненький как бочка...

Многочисленное сборище, соединенное взаимоперекрещивающимися, похожими и непохожими силами, стояло под фонарем, образовав круг, в центр которого летели плевки, заледеневающие небольшим холмиком.

Из синагоги на Лермонтовской стали расходиться приземистые евреи. Они шли группами, в основном старики, и оживленно разговаривали на своем тарабарском наречии. Из калитки на улицу протиснулась могучая фигура отца Штейнмана, следом вышли и встали по бокам его два старших сына, с широченными, будто каменными, плечами, они были чуть приземистей старика, но от них веяло молодой, несокрушимою силой. Издевательский смех застыл на губах у Кольцова, Морозова, Славца и остальных при виде трех великанов. Осел-Васька сказал неожиданно громко, сам не ожидая, что так громко прозвучит его голос, потому что раньше все говорили и смеялись, а тут вдруг разом сделалось тихо:

— Жиды Богу помолились... Теперь пойдут кугочку кусять... Жиды... Их Гитлер не всех добил.

Старик и сыновья шли мерно и неспешно. «Восьмипудовые Штейнманы» называли их соседи на Часовенной. Двое из них не подали вида, что слышат Осла, прошли мимо сборища, и им не было надобности притворяться, что они одни, они не хотели видеть и слышать никого вокруг — и они действительно были одни, потому что Штейнманы могли себе позволить делать то, что хотят, то, что было им неинтересно, они не замечали. Но один из сыновей остановился и сделал несколько шагов, будто скала надвинулась, раздвигая толпу. Осел отпрыгнул назад и побежал. Штейнман протянул к Ослу сказочно громадную руку. Пыря выдвинулся, чтобы прикрыть отступление друга, он встал в боксерскую стойку. Штейнман, не глядя, второй рукой взял его за плечо и пригвоздил к земле.

— Ты у меня!.. — сказал он Ослу негромко.

Малозначащие слова подействовали на Осла подобно плетке: он бросился бежать по улице с большой скоростью, завернул за угол и до тех пор ни разу не оглянулся.

Пыря попробовал повернуться в одну и в другую сторону, попробовал разомкнуть рукою пальцы у себя на плече, но не смог двинуться с места.

— Пусти!.. Ты!..

Штейнман перевел на него глаза и в продолжение пятнадцати или двадцати секунд молча рассматривал его, будто размышляя или не сразу разглядев, кого он держит в руке.

— А кляйнехер поц, — сказал он с гримасой брезгливого сожаления, отпуская Пырю. — Гей... Анклойф.

— Чего ты?!..

— Я говорю, не попадайся больше мне. — Он показал на тротуар от ног своих и дальше. — Расплющу и по всему кварталу размажу. Понял?

— Размажешь, — возразил Пыря. — Как бы тебя не размазали.

Публичное унижение привело его в состояние ярости.

Штейнман покачал головой, лицо его ничего не выразило, а прищуренные глаза, на которые падала тень, плохо были видны, повернулся спиной и не спеша пошел догонять отца и брата, ожидающих его невдалеке. Они не смотрели в его сторону, а следовательно, в сторону сборища, они стояли и беседовали вдвоем.

Ни Степа Гончаров, ни Ермаков, ни Клепа ничего не предприняли.

— Да, — сказал Валюня. — Он, наверное, может грузовик поднять. А втроем они танк поднимут.

— Дундук! — воскликнул Пыря и ударил кулаком Валюню в грудь. — Они жиды!.. Они трухачи!.. А вы все!.. Суки и падлы!

— Заткнись ты, Пыря, — сказал Гончаров.

— Чего!..

— Никто тебя не заставлял лезть, — сказал Гончаров.

— Прямо по груди. Глотник!.. Ох, ой, — простонал Валюня. — Хмырь болотный. Тебя бы так трахнуть. Подумаешь, боксером заделался. Охамел ты, Пыря.

— А ты на меня не тяни!

— Охамел...

— Ладно, Пыря, — сказал Ермаков. — Кончай бадягу. Валюня-то при чем?

— А чего он тянет?

— Кто тянет? — возразил с возмущением Валюня. — Ты меня по груди!..

Дюкин неожиданно рассмеялся, все обернулись к нему, а он не думал остановиться и продолжал смеяться.

— По груди... Грудью...

— Рехнулся ты, что ли? — спросил у него Славец, тоже начиная смеяться.

Пыря захохотал.

Все засмеялись, кроме Валюни и Дениса, с возмущением глядящего на Дюкина и с сочувствием на Валюню.

— Кончик, помнишь?.. Мороз?.. — сквозь смех спросил Дюкин. — Как Ка... Катин... про Некрасова рассказывал... Мать Некрасова грудью защищала своих детей. От изверга-отца... Грудью...

Валюня перестал стонать и начал смеяться. Денис, ничего не понимая, но видя, что Валюня смеется, засмеялся тоже.

— Как же она ею орудовала? — спросил Славец. — Как шпагой? или как саблей?

Гончаров и Клепа, присев на корточки, хохотали как сумасшедшие. Самовар отбежал в сторону, чтобы не намочить в штаны, и потихоньку выпускал из себя смех. Юра хорошо помнил высказывание Катина, но он смеялся, как будто услышал в первый раз.

— Как дубиной!.. — выкрикнул он, и смех компании взорвался заново, взлетая к небесам.

Осел-Васька, подойдя к смеющимся, с удивлением смотрел на них и недоверчиво улыбался.

— Ну, дал ты, Осел, — сказал Гончаров, первым приходя в себя.

— Ну, дал ты, — сказал Клепа. — Жид запросто бы тебе башку открутил.

— Быть тебе чемпионом, — сказал Борис Ермаков. — Ты здорово драпанул. — Лицо его сделалось серьезное, и лишь в сердитом прищуре глаз притаилась неуловимая усмешка. — Ты не как Осел, а как заяц драпанул.

— Кто бы говорил!.. Если б ты, Длинный, не струхнул... И ты. И ты. — Осел показал на Клепу и Гончарова. — Сами вы зайцы! Жиды только с такими смелые!..

— А ты храбрый? — спросил Ермаков без тени улыбки, нейтральным голосом, но в глазах его присутствовала совершенно неуловимая усмешка, к которой невозможно было придраться.

Самовар хихикнул, но поглядев на Пырю, оборвал свой смех.

— А кто на фронте первый отступал? Кто всегда панику поднимал? Мы, что ли? Не-ет!.. Жиды! А ты, Длинный...

— Ну, на фронте, — сказал Борис. — Мой дед-покойник в Первую мировую войну вообще ни в одном бою не участвовал. Как бой, он всегда терялся от роты. «Где был?» — «Да отстал. Заблудился». Заблудился, понял? По лесу бродил. Когда стрельба закончится, он возвращается в часть. За всю войну только один патрон истратил: заяц в лесу встретился и есть захотелось. Вот, Осел. Ему тогда было шестьдесят лет...

— Сколько ему было, когда он умер? — спросил Кольцов. — Ну, возьмем, предположим, восемнадцатый год. Шестьдесят. Пятьдесят один минус восемнадцать — так... так... тридцать три. Выходит, он умер в девяносто три года? Долгожитель!..

— Нет, ему лет восемьдесят с чем-то было.

— Тогда как ты говоришь — шестьдесят?

— Ну, не шестьдесят, так пятьдесят пять. Какая разница? Скучный ты человек, — сказал Борис.

— Неужели в самом деле ни разу не участвовал в войне? — спросил Юра.

— Не участвовал, — сказал Борис.

— Неужели в самом деле, — ехидно повторил Кольцов.

— Кончик, погоди, — сказал Юра. — Как это можно, чтобы не участвовал?

— Он, наверное, был жид или хохол, — сказал Клепа.

— Я, по-твоему, хохол? Или жид? — спросил Борис безразличным тоном.

— Кто тебя знает.

— Это ты украинцев хохлами называешь? — спросил у Клепы Бобер.

— Они сейчас в армии первые люди, — сказал Клепа.

— Кто?

— Хохлы... любого продадут. Продают...

— А на работе у тебя есть украинцы?.. — спросил Борис. — Ну, и что они — плохие люди?

— Нет, почему.

— У нас в классе есть украинцы, — сказал Бобер. — Отличные ребята.

— Разные люди есть, — сказал Борис. — И плохие, и хорошие. А если насчет плохих, так среди русских их больше, чем где-нибудь еще.

— Между прочим, я и Денис наполовину тоже хохлы, — сказал Валюня. — Так что ты, Клепа, не очень.

— Больно гордый, — сказал Денис. — Хохлы тебе в борщ нагадили.

— Да иди ты!.. — Клепа рассмеялся. — Степа! спаси от дундуков!..

Они все снова стояли под фонарем и плевали в центр круга. Юра, Валюня, Клепа, Борис, Славец, Гончаров, Кольцов и Морозов курили, передавая из рук в руки две папироски. Виталий не курил. Не курили Пыря и Осел, Эсер, Бобер, Самовар и Дюкин. Не курил Денис, который жертвовал удовольствиями ради мечты о вратарской славе, сродни славе Хомича, Акимова или Никанорова.

— Ни разу ни в одном бою не участвовал? Вот это да!..

— Думаешь, ты бы участвовал?

— Не знаю. — Под взглядом Бориса с этой неуловимой усмешкой в глубине глаз, сердитых и внимательных, Юре сделалось не по себе, он неловко покрутился на месте, не зная, как унять нервную дрожь в ногах и в груди. Взгляд Бориса словно прожигал его насквозь — голова дернулась на напрягшейся шее.

— Ну, если твоему деду было шестьдесят лет, — сказал Кольцов, ехидно улыбаясь, — он вообще мог в обозе тащиться. Или в лазарете.

— Какая разница, сколько ему было? — раздраженно спросил Борис.

— Большая, — спокойно и замедленно произнося слова увлажненными губами, Кольцов смотрел с улыбочкою на Длинного, — больша-ая. Ты сам сказал: шестьдесят.

Борис выругался и повернулся к нему спиной.

Кольцов удовлетворенно рассмеялся.

Клепа ударил его ладонью по голове и сбил с него шапку.

— Передавай следующему...

Кольцов возмущенно двинулся на него, но переменил направление и влепил затрещину Юре.

— Неужели в самом деле... Передавай следующему!

Юра дернулся руками и ногами и отлетел к Ослу. Осел стоял, понуро и зло глядя на компанию маленькими глазками. Юра не решился толкнуть его.

Он сделал движение к Валюне, но тот уверенно и жестко выговорил:

— Отвали, Щегол... Пасть порву!

Юра повернулся к Славцу.

— Глаз выжгу. — Славец выставил горящий огонек папиросы.

— Оставь курнуть. — Валюня протянул руку, Славец жадно затянулся и вложил в нее чинарик.

— Обидели Щегла, — сказал Бобер.

— Ну, в бою он им покажет, — сказал Клепа и хрипло рассмеялся.

Денис с завистью смотрел, как Валюня втянул в себя и выпустил дым, как затем он ногою раздавил докуренную полностью папиросу.

— Где ваш дядя Костя? — спросил Валюня у Осла. — Дома?

Осел нервно передернулся телом и не ответил.

— А чего тебе? — спросил Эсер.

— Вы раньше его трухали, как чумы.

— Когда это было!..

— Наш Василий сумасшедший, — сказал Валюня, — в Титова мать втюрился. А ваш дядя Костя ее ревнует.

— Иди ты... — Эсер недоверчиво ухмыльнулся.

— Гадом быть!..— Расскажи, чего он откалывает, — сказал Денис Валюне.

— Давай я расскажу, — сказал Самовар.

— Погоди. — Валюня локтем подтолкнул его себе за спину. — Придет к матери: «Дай пять рублей». — «Нету». — «Пойди одолжи и дай...» В общем, даст ему. Он пойдет в аптеку, накупит пузырьков... кипятит на плитке, сливает, мешает... Потом разольет по пузырькам и спрячет. Лекарство... Подходит к Самовару: «Что такое магия? Знаешь?» — «Нет». Самовар чуть не навытяжку стоит и дрожит мелкой дрожью.

— Еще бы. Тебя бы он так по лбу трахнул.

— Силу проявил: дал Самовару в лоб, он свалился и полдня отлеживался... «Магия — это в фиолете содержится». Я так и покатился... Квас готовил, испарилось немного. «Кто пьет мой квас!» Шум поднял... Однажды пристал ко мне: «Я спал, а ты мне уколы делал?.. Я тебе покажу уколы». Я еле от него отмотался.

— Прибьет? — спросил Клепа.

— Все, что угодно. Убить может. Он же сумасшедший, ему ничего не будет.

— За убийство посадят.

— Он не отвечает, — сказал Самовар.

— Ответит.

— Нет, Клепа. Правда. Не веришь, спроси у него. — Валюня показал на Дениса. — В доме его все боятся!.. даже дядька Евгения Ильича ему не перечит. Дрожат все... Спрячет что-нибудь: «Смотрите — не трогайте. Убью!» — «Днем люди будут работать, а резать ее ночью надо». — Это он кальку резал.

— Кальку резал?

— Ты слушай, Славец. Давай дальше, Валюня, — сказал Денис. — Расскажи, как ты с ним луну на бумагу проектировал. Циркулем.

— Линейку, циркуль и зеркало, — сказал Самовар, — взял и заставил Валюню бумагу держать.

— Ага...

— А как он летом встанет вот здесь. В позе мыслителя. И всех прохожих осматривает... скептически. Его все за километр обходили. А потом он куда-то исчез, — сказал Виталий.

— Забрали его, — сказал Самовар.

— Здоровые дядьки пришли, — сказал Валюня. — Спросили: «Ты чего делаешь?» — «Порядок навожу». — «Ну, пойдем с нами». — «Пойдемте». Мать его передачу попросила ему отнести. Я пришел. Он, значит, спрашивает: «Корочки мои новые целы?» А он в них почти что босиком: там дыры! — наружу ноги глядят... «Свитер и пальто целы?.. Смотри не трогай, не носи их. Убью!» — Я говорю: «Да что ты? У меня свои есть». — «Ну, то-то же... Принеси мне их в следующий раз. Я в Калинин убегу. Только не забудь». — Умереть можно. Это он во второй раз загремел. А вообще-то во время войны он был отличным разведчиком. Однажды ему разрывная пуля попала в ногу. Ногу отняли...

— Он без ноги? — спросил Дюкин.

— Да. На протезе. Санитарам в сумасшедшем доме орет: «Уйдите от меня. Я ночью сплю, аппетит хороший — я здоров!..»

— Он из армии почти нормальным пришел, — сказал Самовар. — А потом подрался...

— Почти здоровым человеком, — подтвердил Валюня.

— Потом подрался...

— Заглохни, — сказал Пыря Самовару.

Самовар бросил на Пырю испуганный взгляд и прикусил язык. Он недовольно покосился на Валюню.

— После драки попал под суд, — рассказывал Валюня. — Мать достала справку, что он душевнобольной. Его взяли в сумасшедший дом. Там он поднахватался еще кое-чего и оттуда уже вышел рехнутым окончательно... Так вроде ничего ходил, ничего не заметно, всё путем. Но только мать заикнется, что ему, мол, нужно искать работу, — всё!.. Сразу становится ненормальным. Во дундук!.. — с восхищением сказал Валюня.

— Во Василий у нас! — сказал Денис.

— Ему не попадайся под руку, — сказал Самовар.

— Ну, если вспомнить эти годы, — сказал Валюня, — он никого специально не трогает. Только грозится. Правда, вон Самовару залепил.

— Все равно страшно, когда с ним один останешься, — сказал Самовар.

— Больной — больной, а он все помнит, — сказал Дюкин. — Он знает, чего можно, а чего нельзя.

— Если он убьет, ему ничего не будет, — сказал Самовар.

— Почему это сумасшедшие никогда себе ничего не делают? Только другим, — сказал Бобер.

— Я же говорю, соображает. Он все помнит и соображает.

— Притворяются они. Как следует их метелить — как шелковые будут, — сказал Клепа. — Дюка правду говорит.

— Ну, я не говорю — метелить...

— Ты слишком много всегда говоришь!

— Не груби, Пыря.

— А ты, Кончик, друг ему? Я могу против вас двоих один.

— Отвали, Пыря, — угрюмо произнес Гончаров.

— Пыря пошутил, — сказал Борис. — Пыря — самый остроумный человек на улице.

— Остроумней Осла, — сказал Валюня.

Они стояли под фонарем и плевали в центр круга.

— Это еще надо подумать, кто остроумней — Осел или Пыря, — сказал Борис.

— О, Слон, — воскликнул Славец, отвлекая внимание Пыри и Ермакова на себя. — Гляди!..

Виталий покраснел, но неверный свет фонаря скрыл его смущение; Юра разглядел лишь, как раскрылись широко его глаза и морщины вокруг носа сошлись в жалобную гримасу.

Пыря и Клепа, а вместе с ними многие другие засмеялись. Юра присоединился к ним. По улице шла Алла.

— Подходи к нам, — сказал ей Борис.

— Вас вон сколько. Что же я одна буду с вами стоять?

— А чего? А мы хорошие, — сказал Клепа.

— Мы не кусаемся, — сказал Гончаров.

— Это даже хорошо, что нас много, — сказал Морозов. — Защитим.

— Не-ет, — сказал Кольцов. — Она предпочитает один на один. С одним... Виталечкой...

— Кретин ты, — сказал Виталий.

— Дурак, — сказала Алла.

У Юры неожиданно сложилось в голове, и он запел на мотив арии Ленского из «Евгения Онегина»:

Я люблю вас,

Я люблю вас, Алла,

Как одна...

безумная собака палку...

Все громко засмеялись, несмотря на то, что у него отсутствовали и музыкальный слух, и голос. Пыря с благодарностью похлопал его по плечу.

Виталий подпрыгнул к нему, но он спрятался за Пырю.

— Остряк-самоучка, — сказала Алла. — Попадешься ты мне.

― Как одна...

безумная собака палку, ―

пропел Кольцов с артистической правильностью.

— Талант! — Славец ударил его ладонью по спине.

Юра испытал приступ восторга, оттого что Кольцов поневоле показал себя его подражателем. Он увидел, как застыли Ослы — Васька и Эсер — и сделали движение, словно желая спасаться бегством, их лица окаменели. Славец, Кольцов и Клепа продолжали улыбаться. Юра проследил за взглядом Бориса, тот с сердитой неуловимой усмешкой, внимательными глазами смотрел на что-то необычайно интересное за головою Клепы. Юра отошел вбок и увидел дядю Костю.

— Васька!.. Колька!.. Я все видел! — Костя покачнулся на размягченных ногах. И голова его крутнулась на шее, будто отвинчиваясь от нее. Выражение его лица, фигура, весь его облик были помятые и понурые; безжизненные были его черты. Говорил он через силу — с похмелья или, напротив, спьяна, определить его состояние вряд ли мог бы с точностью и он сам. Но краткую речь он произнес, напрягая бесцветный, треснутый голос, — резко, напористо, словно отдавая команду. Он подождал; племянники ничего не ответили. Тогда он набрал грудью воздух; шарниры, расположенные в пояснице и в области тазобедренного сустава, пришли в движение, тело зашаталось вперед и назад, влево и вправо, оно будто развинчивалось на составные части. Сделалось страшно смотреть на него. — Я все видел!.. Са-абаки! Я... вас... должен... подвергнуть взысканию! Взыскание!.. Запорю!

— Запорет. — Славец, ухмыляясь, подтолкнул Ваську в плечо.

Васька локтем отпихнул его от себя.

Эсер попятился в глубь толпы.

— Вы к нам... этого... значит... Мать не велела слушаться вас.

— Я видел... все!... — сказал Костя, грустно глядя на Эсера. — Вы курили.

— Я не курил, — сказал Васька.

— За вранье — двойной наряд!

— И он не курил, — сказал Васька, не двигаясь с места.

Юра смотрел на Ваську и дядю Костю, стараясь ничего не упустить.

Они стояли близко, почти лицом к лицу. Костя был тщедушный, изможденное было у него лицо, очевидно, он не сильнее был Васьки; но он был взрослый. Юра задохнулся и заметил, что перестал дышать: смелость Васьки поразила его.

— А... — Костя вяло махнул рукой, и она чудом не вывинтилась из шарнира. — Гори оно все голубым пламенем!..

Было заметно, как приготовился и напрягся Васька. Но Костя не посмотрел на него; он повернулся и, шатаясь, пошел по улице.

— А вон Титов идет, — сказал Валюня.

— И не знает, наверно, что этот мужик ему навстречу в его матуху втюренный, — сказал Самовар.

— Фигня все это, — сказал Дюкин.

Кольцов рассмеялся и сказал:

— Виталя может в Алку втюриться. А дядя Костя не может?..

— Мужики — они еще хуже молодых влипают, — сказал Славец.

Виталий засопел обиженно, нахмурился и отвернулся от них.

— Чего бебики свои вылупил!.. — со злостью сказал Васька. — В рыло хочешь!..

— Я... ничего... — сказал Юра.

— «Ничего...» Гад недоделанный!.. Чего вылупился?!

Юра продожал смотреть на него.

— Чего ты? — спросил он, беззлобно и испуганно глядя на Осла.

— Не гляди!.. Не гляди, гад!..

Он пошел на Юру.

— Ладно. Ладно, Осел. Тормозни, — сказал Ермаков.

— Кончай, Осел, — сказал Морозов.

— Нет, он сегодня явно не в духе, — сказал Валюня.

— Пойду я. Поздно, — сказал Бобер. — А то еще мне тоже кто-нибудь в рыло пообещает.

— Стой еще, — сказал Валюня.

— Нет. Надо рано встать.

— Зачем?

— Зачем? — переспросил Бобер. — Чтобы рано потом лечь.

— А зачем рано лечь? — спросил Валюня.

— Чтобы опять рано встать.

— Тьфу ты! Да зачем надо рано вставать и рано ложиться?

— Чтобы рано ложиться и рано вставать, — произнес Бобер и пошел к своему дому.

— Здорово он тебя, — сказал Борис. — И на старуху бывает проруха. А? Валюня?

— Подумаешь, — возразил Валюня; недоумение на его лице сменилось бодрой насмешкой. — Тут события поважнее. Вот если Осел оседлает Щегла? далеко они улетят?.. Или ускачут?

— Конечно, ускачут, — сказал Клепа.

Васька злыми глазами обвел смеющиеся лица.

— Ослы скачут. Разве они летают? — спросил Борис Ермаков. — Я что-то не слышал никогда раньше.

— Но, с другой стороны, Осел-то будет сидеть на Щегле, — сказал Валюня. — Значит, они полетят...

Вот у людей бывают фамилии, с завистью подумал Юра. Ермаков. Кузнецов. А я Щеглов.

Он подумал, что от одного того, что ты Ермак-ов, можно быть сильным и смелым.

Женя, подойдя к ним, поздоровался.

Клепа сказал:

— Слух ходит, Титов, что чокнутый Василий в твою матуху втюрился. И еще...

— Что еще? — спросил Женя.

— Ревнует ее дядя Костя Ослов. Значит, тоже... втюренный.

— Такая, значит, у меня мать, — сказал Женя. — Я сам в нее втюренный. Значит, ничего удивительного.

— Но, говорят, что чокнутые оба эти в нее втюрились. — Клепа с тупым любопытством всматривался в него, с трудом подбирая слова.

— Мне ничего неизвестно. Но — повторяю — ничего удивительного. Мать моя красивая. В нее многие влюблялись и еще влюбятся.

— А как же ты? — спросил Клепа. — Если у тебя Василий отчимом заделается?

Женя покачал головой.

— У тебя есть девчонка? — спросил он.

— А что?

— Есть?

— Нет. А что?

— А то. Когда будет — приходи, поговорим. Тогда, может, ты и спрашивать не станешь.

— Да он дурочку ломает, — сказал Валюня.

— Только Клепа может такой разговор завести, — сказал Борис.

— Фигня все это, — сказал Дюкин.

— Дурочку ломает, — повторил Валюня.

— А то я Клепу не знаю, — сказал Женя.

дальше >>

________________________________________________________

©  Роман Литван 1989―2001 и 2004

Разрешена перепечатка текстов для некоммерческих целей

и с обязательной ссылкой на автора.

Rambler's
      Top100