Роман Литван. Прекрасный миг вечности

Том 2

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава четырнадцатая

Он весь вечер провел в райкоме комсомола. Он заседал в комиссии по приему в комсомол новых членов. Ему нравилось его новое положение. То, что он был на виду, не кружило ему голову. Но он получал удовольствие, когда его приглашали на школьный педсовет или когда в райкомовской комиссии при голосовании его мнение было равнозначно мнению первого секретаря райкома, он мог задавать вопросы наравне с другими членами комиссии, если случай был сложный, он  искал решение, и он не был просто пешкой, поднимающей руку по сигналу первого.

Следующий день приходился на субботу, в школе был танцевальный вечер восьмых―девятых классов, и были приглашены девочки из триста семьдесят девятой женской школы. Никто специально не оговаривал, что вечер посвящается предстоящему женскому дню. Намечался обычный школьный вечер.

На перемене Вася Зернов сказал Рыжову:

— На хрена он нам нужен, этот вечер? Танцы?.. Чтобы Любим и Восьмерка себя выставили, что ли?

Любимов услышал, встал на парту и во весь голос произнес, театрально жестикулируя руками:

— Кто не умеет танцевать, может не приходить совсем!.. Стены нечего подпирать; они крепкие, не обвалятся. Танцы есть танцы, а не суходрочка и не... стояние в позе болванов.

Рыжов впился в него глазами. Подошел Трошкин, обнял за плечи его и Зернова и увел их к задней парте. Он сказал тихо, почти неслышно:

— Он нам заплатит.

— Пасть ему, гаду, порвать!.. — сказал Зернов.

— Он заплатит, — со злостью сказал Рыжов.

— Тише, вы! — сказал Трошкин. — Потерпим до вечера. Значит, Рыжий, ты...

Он посмотрел на Юру. Юра вспомнил Осла и быстро отвел глаза в сторону. Увидев, что Корин выходит в коридор, он пошел за ним.

— Титов. Солоха и Рыжий на вечере отметелят Любима.

Рядом стоял Ермаков Борис.

— Я бы сам его отметелил, — сказал он.

— Ерунда, — сказал Женя. — На вечере драку устраивать. Ты, Длинный, совсем опух.

— Я не сказал — на вечере... Можно после вечера. Чтобы поменьше выпендривался.

— Ну, они могут позвать гоголевских и калошинских, — сказал Юра. — Изувечить могут.

— Щегол, не плачь раньше времени.

Морозов покричал Ермакову, и они оба пошли в туалет курнуть до звонка.

К началу марта у Юры не появилось еще ни одной отметки по физике, он и вообразить не мог, что станет делать Глеб Степанович в конце четверти. Странный этот дядька ничего не сообщил завучу и классному руководителю, но дважды в неделю, когда была физика, Юра оставался свободным человеком, при встрече физик пустыми глазами смотрел мимо него.

«Из школы меня выгонят, что ли?» думал Юра, с ненавистью глядя на высокого, плешивого дядьку, удаляющегося по коридору.

— Титов, вечер не отменят в последнюю минуту?

— Из-за чего?

— Из-за парты, которую сожгли.

— Ну, не знаю.

— Виноватых никого не нашли... А почему тебя не допрашивали? Всех допрашивали? а у тебя авторитет берегут?

— А ты не ехидничай, — сказал Женя.

— Ты на особом счету.

— Нехорошо ехидничать, Щегол. — Женя с спокойной усмешкой смотрел на него. — Ехидство унижает человека... — Он вспомнил Валю из триста семьдесят девятой. — Слушай-ка, Юра. Ты мне говорил о Бальзаке.

— Я обещал дать тебе. Я помню. Димка мне уже вернул, еще когда уезжал.

— Нет. Времени нет на чтение. Ты говорил, что там о женском...

— Времени нет на чтение? Ну, ты даешь!.. Да на что же еще его тратить?

— Хорошо живешь. Позавидуешь тебе.

— Я все время на это и трачу. Лучше не поесть.

— Ты говорил, что у Бальзака подробно описано, какой у женщин характер и почему они делают то одно, то другое.

— У него это описано обалденно!.. Адски подробно и ясно. Не то что, как бывает, — туману напустят.

— Что именно?

— Понимаешь ли... Звонок.

— Ладно. Все равно сейчас наспех. Давай после уроков вместе пойдем. Хорошо?

— Конечно, хорошо, — с восторгом отозвался Юра. — Да, а вечер?

— Ну, не торчать же в школе до вечера?

— Да. Конечно. Еще бы — торчать, — рассмеялся Юра.

Они бегом направились в класс, и Юра вспомнил Тамару, о которой он мечтал издали неопределенными мечтами, обычный простой разговор с нею был невозможен для него — его бросало в потную дрожь от одного намека на мысль о каком-либо общении с Тамарой.

Женя подумал о маме. Хотя он и сказал Клепе, что ему ничего неизвестно о Василии и дяде Косте, но эта история обсуждалась у них в доме, и мама сама рассказала о ней. Она веселилась, рассказывая. Он вспомнил, как когда-то бабушка то же самое говорила о дворнике. Дворник был близок в прошлом с дядей Ильей, и дядя Илья любил его. Дядя Игнат и такая же крупная и крепкая тетя Раиса были как одно целое — и мыслями, и поступками. У них жила Таня, внучка дяди Игната, ровесница Людмиле, может быть, на год старше. Он взял ее на год из деревни, чтобы подлечить. Тетя Раиса ухаживала за ней, словно это была ее родная внучка.

Женя вспомнил четвертого претендента на мамину благосклонность — Чистякова, хозяина дома, у него умерла жена, кажется, вторая, и он хотел жениться в очередной раз. Один сын у него погиб на фронте, один сидел в тюрьме, еще Дмитрий Беглов рассказал Жене о нем, дочь жила здесь же, в доме, с двумя детьми, и жила взрослая внучка, старше Жени года на четыре, от первой жены. Чистяков был лет на шесть старше бабушки Софии, а мама была вдвое моложе него. Но Чистяков, туговатый на ухо, из которого торчал пучок волос — и из левого, и из правого — мало подвижный, с короткой и толстой шеей (признак наглости, по древнеримским представлениям), не стеснялся и не боялся возрастного различия, ему необходима была хозяйка, и чем моложе и здоровее, тем лучше.

Его считали на улице богачом, говорили, что он закопал в подвале золото. Он скопил деньги перед войной, кустарничая в одиночку, после того как по всем правилам уволился по старости на пенсию с «Богатыря», вот какой он был старый. Но любовь зла. Женю коробило от этого скотства, а мама и бабушка, кажется, были довольны, впрочем, он замечал, что шутки у мамы иногда заканчиваются раздражением. Он удивился, почему Клепа не сказал о Чистякове, ведь именно между Чистяковым и дядей Костей шло соперничество «не на жизнь, а на смерть», так шутили чистяковские внуки со слов своей матери: но она могла преувеличить или выдумать со зла.

Насчет соперничества она могла выдумать, а насчет намерений Чистякова была полная ясность, потому что он пригласил к себе маму и говорил с ней. Мама, придя от него, смеялась и шутила; но смех ее был сердитый.

— Нечистая сила со всех сторон жмет на тебя, — сказала бабушка. — Гляди, дочка. Одного выберешь — он тебя прибьет, дом спалит. Второй тебя пропьет. А третий, старый хрыч, то ли вдовой оставит, то ли обеих нас переживет. Он живучий, как тот ворон. Но ежели вдовой, то уж богатой... Глазастей гляди.

— Смейся, смейся... Я четвертого выберу.

— Кого?

— Вот их. — Зинаида показала на Женю и Людмилу. — А ты сразу вправду подумала. Аж подпрыгнула. Женя, видел?

— Еще бы, — вздохнув, сказала бабушка. — Такие страсти. Сбыть тебя с рук долой... Пока что ты еще выбираешь. А пройдет год-два...

— Ну, бабушка наша поехала, — сказала Зинаида. — Далеко поехала.

— Та-а разве ты понимаешь?

— Чем тебе плохо, что мы вместе? Чего тебе не хватает? Богатства?

— Счастья тебе.

Женя увидел, как плотно сжался у мамы рот и, словно от боли, нахмурились глаза; постоянная сердитая озабоченность на лице у мамы привычной сделалась ему, и привычно было, что сероватая кожа на щеках, морщины на лбу состарили ее и превратили из женщины молодой в женщину средних лет, она уже не смотрелась цветущей красавицей.

Одну секунду продолжалась вспышка злости у Зинаиды. Сухой ее рот приоткрылся, выражение глаз стало осмысленным, она спросила с улыбкой:

— Мила, тебе хорошо так, как оно есть у нас?

— Хорошо.

— А тебе, Женя?

— Сойдет.

— У Вали сарафан розовый с кружевными рукавчиками, — сказала Людмила. — Вот бы мне такой.

— Ну, куплю я тебе сарафан, — сказала Зинаида. — Учись хорошо — куплю.

— Розовый?

— Розовый.

— Правда, мама? С кружевными рукавчиками?

— С кружевными рукавчиками.

— Старый хрыч, хвороба на его голову!.. Куда замахнул. Ни стыда у человека, ни... Выжил из ума. Жена ему нужна. Молодая. Недотепа!..

— Чего ты вдруг? — Зинаида рассмеялась.

— Та вспомнила, чума на него!.. До чего человек из понимания может выжить.

Жене противно было подумать о том, чтобы самому стать, как Чистяков, посмешищем, самодовольным глупцом, не замечающим реальности. Ему казалось, что он безразличен или даже неприятен Вале; а при следующей встрече она вдруг держалась с ним вполне приветливо, надежда оживала в нем, но спустя полчаса Валя снова холодно и враждебно отодвигалась от него. И не было ясности. Он привык в драке трезво оценивать свою силу, в сравнении с силой противника, и ему удавалось отчетливо и правильно представить, у кого и как сложились обстоятельства, и себя он видел достаточно верно. Но Валя, с которой он мог встретиться только на вечерах, устраиваемых в школах, или на катке, сбивала его с толку. Все тут получалось шиворот-навыворот. Он считал себя глупцом, его тянуло к ней, и он терпел ее капризы, будто против воли, будто помимо желания.

И главное, вот что было главное, он не мог всерьез разозлиться на нее. Она дала уговорить себя ходить на каток вечером, Женя мог там видеть ее — но она большей частью была словно обижена, недовольна, будто делала одолжение.

— Каток кончается. И вечера бывают раз в два месяца. Что мне? на ее улицу переселяться?

— Один граф, кажется, англичанин, за одной француженкой три года каждый день ухаживал. Три года.

— Он в школу не ходил. И не работал.

— Да, — сказал Юра. — И секретарем комитета комсомола не был.

— Опять ехидничаешь.

— Нет. Я серьезно, — Юра улыбнулся в полный рот. — Нет, правда. Ну, я не могу не смеяться. Смешинка попала. Честное комсомольское, Титов!.. Если ты ждешь, чтобы я не смеялся... и если я хочу не смеяться — я еще сильнее сейчас разойдусь. Вот такой я.

— Псих.

— Лечиться надо, — сказал Юра. — Я знаю.

— Что делать, Щегол? Как с ней дружить? Не пойму. То она одна. Не успеваешь до десяти посчитать — она другая.

— Хвостом крутит. Они все такие.

— Совсем бросить?.. не хочу. Ну, прямо измывательство получается. Поговорить толком с человеком нельзя... Пойти никуда нельзя. Если б она дура была, а то умная, знает столько всего, что прямо теряешься...

— Наверное, слишком умная.

— Это как моя бабушка говорит, — улыбнулся Женя, — слишком хорошо тоже нехорошо.

— Вообще-то когда женщина умная, это плохо.

— Она, наверное, не меньше тебя, Щегол, книги читает. Куда мне? ты в несколько раз больше меня прочел.

— Ну, что ты? — возразил Юра, польщенный. Он мельком отметил, уже не в первый раз, как Женя умеет не только думать о себе, но и в другом человеке умеет оценить хорошее, даже в ущерб себе; а сам он мог высказаться лишь критически, почти все уличные и школьные приятели вели себя так же. — Понимаешь ли, у Бальзака... так несколько раз сказано... женщина обязательно крутит хвостом. Вот она сама хочет, чтобы ее полюбили, а все равно говорит «нет!» И притворяется, что — нет.

— Зачем?

— У них все наоборот... Можно с ней поговорить, объяснить. А можно плюнуть. Как будто она безразлична тебе; тогда она сама прибежит. Например, одна взяла и даже тайно от него уехала... А перед этим, когда он к ней проник, она его отчитала и отвергла начисто. Но он за ней поехал и стал жить в том же месте, и она сразу же отдалась ему. Но в конце он застрелился.

— Я думал, она не хочет со мной никакого дела иметь.

— Да совсем не обязательно. У Бальзака почти ни разу ни одна женщина сразу не поддалась. Но она покрутит-покрутит, а потом возьмет и согласится, и они поженятся; или любовниками станут. Понимаешь, она сама уже погибает, до того ей хочется. А делает вид, что она его терпеть не может. Он страдает, а ей удовольствие. А сама тоже страдает. Может в открытую сказать: «Вы мне не нужны... Я не хочу вас видеть...» И это ничего не значит. Представляешь? Ничего не значит.

— И там все описано?

— О, там знаешь, сколько всего. Фантастика!

— Может, взять почитать?

— Возьми-возьми.

— Принеси тогда... Ладно?

— Вот бы еще Мопассана достать, — сказал Юра. — Там все, что надо, про любовь сказано. От и до. Я, если увижу, никаких денег не пожалею.

— Пока, Щегол. Мне туда. Я пойду к хозяину за справкой. Ты мне завтра принеси Бальзака.

— Я, знаешь, что? Я второй том дочитаю и дам тебе. Там вот то, что нужно. Как раз, о чем говорили.

— Ладно. Пока.

— Пока.

— На вечере увидимся, — сказал Женя.

дальше >>

________________________________________________________

©  Роман Литван 1989―2001 и 2004

Разрешена перепечатка текстов для некоммерческих целей

и с обязательной ссылкой на автора.

Rambler's
      Top100