Роман Литван. Прекрасный миг вечности

Том 2

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава пятнадцатая

Еще не открыв калитку во двор, он услышал возмущенный голос, с надрывом, дяди Кости; сквозь его надрывные переливы пробивался живучий и скрипучий, как звук открываемой калитки, негромкий голос Чистякова. Чистяков стоял возле своего высокого крыльца. Дядя Костя напротив него размахивал руками, он был длинный и тощий, а Чистяков был небольшой и плотный, малоподвижный, будто свинцовая тумба, вмятая в землю. Иисусик глядел на них с открытым ртом, в который были вставлены все пять пальцев правой его руки; он стоял возле маленького домушки; в домушке, Женя знал, жили все Ослы, всего три или четыре семьи, куда отнести или выделить дядю Костю, было ему неизвестно.

Старый Чистяков спокойно и уверенно отбивал наскоки молодого пропойцы; он стоял неподвижно, почти не жестикулируя. Дядя Костя прыгал вокруг него.

— Колода старая!.. Чего задумал!.. Вас ис дас? Тебе брюхо распороть и собакам бросить!.. Тебя хоронить — обидно средства тратить! Вот о чем... вот о чем подумай!.. В твои годы о кладбище надо думать. Э-эх!.. Да я бы тебя!..

— Ты уже одну уморил.

— А ты трех!..

— Они сами померли. Две жены.

— Три!..

— Две... Никто от меня, как от тебя, не травился.

— Я тебе брюхо распорю!.. Я тебе, старому гаду, кишки выпущу!.. Посмей только еще...

— Руки коротки.

— Кто!.. Я!..

— Не напирай ты. Отойди... Ты в семьдесят третьем отделении давно не сидел?

— Я оттуда всегда выйду. Ты за меня не беспокойся.

— Еще я буду за тебя, пьяницу, беспокоиться.

— Э-эх, жаль — в войну ты мне не попался.

— Убери руку. Убери. — Чистяков потянулся и взял прислоненную к стене палку, которой подпирались ворота. — Думаешь, я не смогу защититься?

Костя двигался перед ним, развинчивая руки в плечевом и локтевом суставах.

— Ты погляди на себя. Старый гриб... Ты детей своих уморил. Ты им жрать не давал!.. Тебя не прибить — грех, ей-богу!

— Угрожаешь? Я на тебя за угрозы подам.

— Отчего твой Пашка загремел? А старший твой в ополчение вступил, только чтоб от тебя сбежать!.. Ты жен поморил и детей поморил. И теперь хочешь, чтоб молодухи на тебя лю-юбова-ались. Кто на тебя посмотрит, мерзкая рожа!

— А что? На тебя, что ли, пьяницу, смотреть? Выпить тебе не на что? Ну, я не подам. Я тунеядцам не подаю. Иди работать.

— Я у тебя не попрошу. Я помирать буду, у тебя крошки не возьму. У такого...

— Да я выброшу — не дам тебе.

— Не возьму!..

— Заработай, а тогда и пей. Ты один день хотя работал?

— И за такого гада мы воевали. Кровь свою проливали!.. Если ты не то что говорить... если ты взгляд один бросишь... Взгляд один... я увижу или узнаю... На его вот мать... Я фронтовик, мое слово закон!..

— Не лезь не в свое дело, щенок. Ты кто есть?.. Пьяница и тунеядец. Какое ты имеешь право не в свои дела нос совать? Ты — щенок против нее. Молокосос. Ты на сколько ее младше?.. Или ты тоже задумал к ней виды иметь? А? Хе-хе-хе, — скрипуче рассмеялся Чистяков.

— Я тебе покажу мое право. Не буду свидетелей звать... Я один управлюсь.

— Ну-ну. Попробуй найди себе бабу, если дура такая отыщется, с ней управляйся. А пока что ты в моем дворе живешь, а не я в твоем. Ты ко мне, что ли? — угрюмо и неприветливо спросил он у Жени.

— Мне нужна справка с места жительства.

— Кулак. Полутруп вонючий! — крикнул дядя Костя.

— Идем, — сказал Чистяков Жене, начиная подниматься на крыльцо и не глядя на дядю Костю. — Собака, она не может не лаять.

Иисусик стоял и смотрел бессмысленно, в глазах его не отражалось ни злорадства, ни испуга. Женя ощутил неловкость от неприветливого тона хозяина; он пошел следом за ним в дом. Он подумал, если дядя Костя бросится на старика, он вынужден будет защитить его; но тяжеловесный старик вызывал у него чувство отвращения. Женя вспомнил сказку о Синей Бороде. В проходной кухне им встретилась женщина, с расплывающимся от полноты телом, дочь Чистякова, она весело посмотрела на Женю. Он поздоровался и в смущении отвел глаза; затхлый запах ударил ему в нос. В комнате у хозяина было холодно и грязно, и чувствовался тот же неприятный запах.

Старик достал из буфета печать и прямоугольную коробочку, затем он стал искать ручку; она нашлась на подоконнике. Он, словно Плюшкин, заглянул в чернильницу, потряс ее, пером достал со дна какой-то мусор и взяв чистый, но пожелтелый от времени бланк, принялся заносить в него неуверенные буквы. Чернил в чернильнице было мало, и он через каждое слово обмакивал туда перо. Он писал, бормоча себе под нос. Женя стоял в пальто, и ему не было жарко. Когда писание было закончено, хозяин взял в руку печать, несколько раз подышал на нее открытым ртом, ударяя в коробочку, а потом стукнул по бланку: отпечаталась бледно-фиолетовая круглая печать «Лермонтовская улица, дом N 57, Москва. Управдом Чистяков».

— Спасибо, — сказал Женя, торопясь уйти из затхлого воздуха.

— Ты вот чего. Как тебя там... Ты скажи там своим привет от меня. Не забудь. Очень я уважаю все ваше семейство. Приятны вы мне. — Стул скрипел под ним, а он сидел на стуле неподвижно и тяжело, одетый в толстый ватный жилет, застегнутый на груди пуговицами, лоснящийся и спереди, и сзади, на плечах. — Я к восьмому марту всем им гостинцы готовлю.

— Ну, я пойду. — Женя двинулся к двери. — До свиданья.

— Что? А... не за что. Это я по соседству, по-дружески, так сказать. Так не забудь.

— До свиданья.

— До свиданья, — сказал Чистяков. — И старуха у вас приятная такая, серьезная. И мать твоя приятная...

«Плюнуть бы тебе в рожу», подумал Женя.

Иисусик с тем же бессмысленным выражением на лице, с каким оставил его Женя, направился к калитке, как только дядя Костя вышел за нее. На улице было пусто; по противоположной стороне шел мужчина, Иисусик узнал в нем чокнутого Василия. Дядя Костя остановился на своей стороне, поматывая головой и корпусом, он размышлял, куда пойти. Иисусик прислонился к калиточному столбу, здесь, в углублении, ему ничто не угрожало, в любой момент он мог броситься во двор и добежать до своего дома.

Василий повернулся к дяде Косте и пристально вгляделся в него. Он прищурил глаза и наклонился вперед, приставив ладонь ко лбу: он словно вглядывался в далекую-далекую даль. На нем был длиннополый тулуп, весь в дырах, а на голове — суконная шапка, старая-престарая, подумал Иисусик, у которого у самого одежда была новой задолго до того, как он получил ее. Он перевел глаза на дядю Костю, тот скорчил гримасу Василию, затертое демисезонное пальто болталось на нем, как на вешалке, обвисая на острых плечах: пиджака под пальто, наверное, не было.

Василий стал переходить улицу.

— Ты чего на меня так уставился? Хочешь продать меня? Почем пучок?

— А что, нельзя? — спросил Костя.— В рабство продаешь? Наживаешься? — Василий попал ногой в рытвину, поскользнулся и в согнутом виде достиг тротуара. Он выпрямился. — Капканов наставил, фашист. Ловишь нас?

— Ты что, свихнулся, что ли? Я просто на тебя глядел. Может, ты мне понравился. Да и не на тебя я глядел.

— Виляешь. Я с аэроплана высмотрел тебя. Объегорить хочешь. У меня мотор. Я с воздуха все вижу. От меня не увильнешь, собака.

— Отстань. Говорят тебе... я тебя не трогаю.

— Понравился я тебе? — Василий с недоверчивой, темной усмешкой в глазах смотрел на Костю.

— Может, понравился, — повторил Костя. — У меня свои заботы.

— Знаю я твои заботы. — Василий взмахнул рукавом тулупа и ударил Костю по лицу.

Костя отшатнулся назад, споткнулся и упал навзничь.

— Ты что?.. Ты за что?.. — Он, лежа на спине, смотрел вверх на Василия.

— А если я тебя в землю втопчу? — спросил Василий. — В ледяну землю, в коей други мои фронтовые не гниют, а лежат как стеклянные...

— Я тоже фронтовик, — жалобно произнес Костя.

— Значит, ты — оборотень. Заколдованный, — сказал Василий.

Иисусик в страхе подумал бежать домой и звать на помощь. Он не любил и боялся дядю Костю, и все-таки он не хотел, чтобы его убили. Женя вышел из калитки и встал с ним рядом.

— Я не заколдованный, — сказал Костя.

— Ничего, я тебя расколдую. Вставай, — сказал Василий. — Ты снова будешь фронтовик. Нá — руку.

Костя поднялся на ноги с его помощью. Василий взял его за плечи и отодвинул от себя на вытянутые руки.

— Ты что? — спросил Костя. — Я тебя не трогал.

— Это неважно.

— Пусти меня.

— Сейчас. Скажи, капканы ставить не будешь потом? Больше не будешь?

— Не буду, не буду, — поспешно ответил Костя. Василий держал его за плечи, а он повернул лицо вправо и злыми глазами смотрел мимо него.

— То-то же у меня. Не балуй. Порядок должен быть. Я сам слежу за порядком, доверить некому.

Он тряхнул Костю и оттолкнул от себя. Костя опять споткнулся, но устоял на ногах.

— Правильно делаешь, что следишь, — любезно сказал он Василию, но глаза его были злые, и они смотрели в сторону и вниз. И вдруг его тон сделался такой же злой, как выражение глаз, он крикнул: — Рвань!.. Тухлая ты рвань!.. Следит он, подумаешь!.. Еще толкает. Ударил меня... В землю втопчет. Да я тебе, знаешь, что?!.. Я тебя на тот свет спроважу!..

— В Белые Столбы его, — сказал Василий. — Неизлечимый случай.

Костя бросился к нему и кулаком ударил его в зубы. Женя увидел трех мужчин, которые бежали по Лермонтовской.

— Это тебе за фашиста, — сказал Костя.

— Вон вас сколько, — сказал Василий, отступая от Кости и его приятелей. — На меня, на Василия, лезете? На кого лезете? Мусорá поганые!.. Нате!.. Даром я здоров, а справка у меня есть, я вас всех поубиваю!..

Он схватил шапку с головы и бросил ее в землю и скинул с себя тулуп.

— Бей его, — крикнул один приятель.

— Не тронь наших, — крикнул второй, хватая Василия.

— Поубиваю! — взревел Василий. Он вырвался от них и, сделав шаг к забору, одним движением выломал крепкую доску. — Подходи, мусорá!.. Кому жизнь надоела!

— Хулиганье!.. Я сейчас милицию вызову. Сейчас... — раздался скрипучий голос со двора. Это вступил Чистяков. — Катерина, оденься быстро, беги к кругу. Забор сломали. Ху-ли-га-нье-е!.. — негромко прокричал он. — Ху-ли-га-нье-е!..

Костины приятели рассмеялись. Василий размахнулся доской, один из нападающих в последний момент сумел избежать удара; они побежали от Василия.

Василий гнался за ними, размахивая доской.

— На меня, на Василия!.. У меня справка!.. Поубиваю всех, вашу мать!..

Он вдруг остановился и повернул назад, к Косте. Доска описала дугу на уровне Жениной головы; Женя успел присесть. Рядом с собой он услышал стук: Иисусик пискнул, покачнулся и упал на землю.

— Мальца прибил, — сказал Костя. — Чем такая жизнь, один хрен. Или я тебя спроважу. Или я сам сдохну. — Костя расстегнул пальто и пошел на Василия. — Э-эх!.. Бей, собака! На!.. — Он шел, и голая грудь его странно белела в холодных сумерках.

— Убью! — возбуждая себя, закричал Василий.

— Бей, гад!.. Фашисты не добили — бей!.. Никого не боюсь!

Василий из-за головы, сверху вниз, нанес удар. Костя наклонился влево и подставил руки; раздался звук дерева, ударяющего о человеческую кость. Василий рванул на себя, но Костя успел перехватить доску. Они оба пыхтели и хрипели, топая ногами. Иисусик пошевелился на земле.

— Тебя сильно задело? — спросил Женя.

Глаза у Иисусика были открыты; он сел.

— Где моя шапка? — Женя подал ему шапку, и он надел ее себе на голову, обеими руками надвигая глубже. — Ой, ой...

— Больно? Давай поглядим. По голове?..

— Нет... Уйди!.. Не трожь.

— Шишка, что ли, у тебя?

— Нету ничего... Уйди, я не сниму.

— Как хочешь.

— Дядя Костя... Дядя Костя, — захныкал Иисусик.

Василий был сильнее, и правая рука у Кости, видимо, была перебита, он не удержал доску; Василий снова замахнулся, Костя кинулся под удар, но Василий быстро отступил на шаг и с сильным выдохом всадил ему ребром доски под ухо. Костя повалился на землю, дернулся два раза и затих.

Василий встал над ним, поднимая доску над головой.

— Не балуй. Дай-ка ее мне. — Дворник подошел сбоку, взялся за доску и потянул к себе. — Ты и так дел натворил.

Василий сумасшедшими глазами посмотрел на него.

— Никто не подходи!.. Всех поубиваю!..

— Ты меня хорошо помнишь и знаешь. Ты меня по-доброму знаешь, — сказал великан-дворник, смягчая свой громовой бас. — Подумай, вспомни. Мы с тобою — всегда добрые знакомые. Отдай мне ее.

«Откуда он явился?.. подумал Женя. Колдун... Василий может оказаться крепче его, он сумасшедший. Он изувечит его...»

Женя стал приближаться к ним, не зная, на что решиться. Вдвоем с Игнатом они бы сумели отнять доску; но вмешательство постороннего человека неизвестно как могло подействовать на Василия, тот был разъярен.

— Я тебя помню... а ты отойди. Пусти, — сказал он как будто менее враждебно.

Они тянули доску, каждый к себе, Василию не удавалось завладеть доской, у Игната были сильные руки. Возможно, Игнат хотел, чтобы сумасшедший Василий сам отдал ее ему.

— Ты его убил. Чего ты еще хочешь? — сказал Игнат. — Ты — убил.

— Я убил? — повторил Василий.

— Он не шевелится и не дышит, ты погляди. Надо проверить...

— Он на меня напал.

— ...проверить, живой ли он.

— Он первый на меня напал, — проговорил Василий, и в глазах его промелькнуло выражение испуга.

— Ты дай мне ее и встань в сторонку. Я погляжу.

— Он сам умер. Сам. Я его высмотрел. А он сам. Я его не убивал. — Василий отбежал на несколько шагов. — Он сам умер. Он сам.

Игнат, присев на корточки, положил доску рядом с собой. Он пощупал Косте лицо. Он положил ему ладонь на грудь.

— Кончено.

Василий внезапно закричал — это был скорее не крик, а негромкий вой или стон, издаваемый бесперерывно, — и побежал по улице в одной рубахе, переваливаясь на протезе и делая нелепые подскоки; его тулуп и шапка остались валяться под забором.

— Это не я!.. Он сам!.. Это не я!..

Он добежал до угла, скрылся за ним, снова показался и стал возвращаться, делая широкие шаги и размахивая руками. Пересекши улицу, он перебежал на противоположную сторону и вбежал в свой двор, отбросив Самовара с дороги. Самовар выглянул испуганно на улицу и в недоумении огляделся.

— Кончено, — повторил Игнат. — Надо скорую вызвать... А может, не надо. Милицию надо.

Иисусик встал за его спиной и начал всхлипывать, со страхом глядя на лежащего дядю Костю.

— Ну, что? вправду, что ли, помер? — спросил Чистяков. — Никчемный забулдыга. Пустобрех, только воздух отравляет... Собаке собачья смерть.

— Святоша! мать твоя бабушка!.. Постыдись.

— А мне стыдиться нечего. Я свой хлеб жую.

— Свой хлеб жуешь... Человек умер.

— Да. Свой.

Игнат посмотрел на него сквозь лохматые брови, мясистое красное его лицо застыло без выражения, он повернулся к хозяину огромной спиной и склонился к Косте.

— Атаман, — сказал он, не поворачивая головы, и Женя понял, что он обращается к нему, — позови кого из родных. Я должен уйти. Не нужен я больше. — Он распрямил спину. — Для чего жил ты, Константин? Для чего умер? Я не знаю. — Старик тростью ткнул в сторону другого старика. — Вот этот знает. Такие всегда все знают, у них просто...

Он пошел, спина его горбилась.

Женя подумал с сожалением, что дворник взвалил на него обязанности. Он бы хотел уйти отсюда; никакого особого потрясения он не ощущал, ему было неприятно, противно — это было главное чувство; все прочие мысли и чувства скованы были присутствием мертвеца.

— Ой, беда... Ой, беда... Неужто помер? — Катерина, дочь хозяина, поймала рукой падающее с плеч пальто. — Во-от как помер... Пойди матери скажи.

— Нету ее, — сказал Иисусик.

— А кто дома?

— Бабка.

— Бабке не говори. — Она обратилась к отцу: — Схожу я за милицией.

— Никуда не ходи. Он что тебе, родня?

— Кто-то должен.

— Кто-то пускай ходит.

— А ты небось рад, злыдень?

— Ты мне эти глупые слова брось повторять!.. Не ходи. Нас не касается. Если бы убийца нам угрожал, тогда другое дело. А так... Я видел, как он перепугался. Хе-хе-хе. Сумасшедший — а чует свою вину. Вот как оно быстро обернулось. Быстрей быстрого.

— Кощей безжалостный, — тихо произнесла Катерина, со злостью посмотрев на отца.

Женя уловил сходство между злым ее лицом и равнодушным лицом старика. Он решил, их довольно здесь много, они взрослые, Катерина внушала ему доверие, а у него были дела, он должен был подготовиться к вечеру. Он отступил к краю тротуара, сошел с него и, по мостовой обойдя место, где лежал дядя Костя, стараясь не думать о нем, не смотреть на него, направился к углу. Дядя Костя всегда воспринимался чужим, далеким, словно марсианин. Ему одинаково были противны мертвое тело дяди Кости и живой хозяин Чистяков, хотелось избавиться от них.

Он торопливо пошел к углу, стараясь позабыть и мертвого, и живого.

дальше >>

________________________________________________________

©  Роман Литван 1989―2001 и 2004

Разрешена перепечатка текстов для некоммерческих целей

и с обязательной ссылкой на автора.

Rambler's
      Top100