Роман Литван. Прекрасный миг вечности

Том 2

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава шестнадцатая

Он закончил разговор с Восьмеркиным, и при первых звуках вальса они оба перешли зал. У окна на стульях сидели девочки. Валя быстро поднялась, когда он был в двух шагах от нее, и за руку с подругой, чуть не задев его, выбежала на середину зала, встав в пару, они закружились в танце; Валя выполняла роль кавалера. Она на него не смотрела, на ее лице постоянно присутствовала язвительная усмешка, ему казалось, что она все-таки видит его и ее движения, разговор с подругой и даже взгляд, направленный мимо него, предназначаются ему.

Глаза у нее вечером темные, подумал он; она ему представлялась совершенством, идеалом изящества и красоты, и ума. У него мелькнула мысль пригласить тут же на танец другую девочку, но он ощутил неловкость, в груди дернулось и напряглось; он сделал вид, что направлялся не к ней, а просто шел мимо к группе приятелей, стоящих в дальнем углу, у сцены, на которой был укреплен колокольчик, там можно было не разговаривать ни о чем, и нельзя было разговаривать: громкая музыка оглушала.

 Он подошел к ним, Щеглов стал что-то кричать ему с искаженным от натуги лицом, Женя показал на ухо себе и наморщил лоб, Щеглов был ему не нужен сейчас, но тот не мог успокоиться, и Женя увидел и чуточку услышал, не разбирая смысла, как Щеглов надрывается из последних сил. Да подожди ты, когда закончится музыка, подумал Женя.

Он старался не выпустить из-под контроля непослушную шею, все время поворачивающуюся к Вале, не желая открыто посмотреть на нее. Он стоял с невозмутимым лицом, обводя глазами зал, танцующие пары девочек, кружащиеся в вальсе, краем глаза он на секунду взглядывал на нее, держа голову прямо, и тотчас отводил от нее взгляд: ему было достаточно, чтобы заметить ее, поворот ее головы, направление ее взгляда, выражение лица. Все было важно. Все было интересно и тревожно, потому что еле заметная перемена в ее настроении могла сделать ее добрее и мягче, и тогда у него появлялась надежда после вечера пойти вдвоем по улицам и без свидетелей, пусть не в метро и не на людях — в темноте взять ее под руку.

«Если я останусь с ней сегодня, я возьму ее под руку. А там будь что будет. Она может убежать и нагрубить... но, может быть, она согласится. Ведь пора когда-то начать гулять по-настоящему».

Стоило ему подумать об этом, сердце забилось, и он услышал его стук.

«Я возьму ее под руку. Возьму. Стучит сердце... Так было, когда я шел с ней после катка и хотел сказать, чтобы мы стали дружить... Сначала наметил до трамвая, потом — до остановки, потом — до ее дома, и каждый раз начинало стучать сердце... Я так и не сказал.

«Но сегодня... Сегодня я возьму ее под руку. И будь что будет!»

В сознании его был обрыв, пропасть, как это произойдет, как он протянет руку и проденет под ее руку и что будет после этого... это все? больше ничего? — он не думал; перед ним открылась пропасть, которую он должен был перепрыгнуть, не заглядывая в нее. После этого он и Валя станут другие люди, словно заново рожденные, будет новое состояние, уверенность в настоящем, надежность будущего даруют ему покой и мир — и это, наверное, то самое, что есть счастье. Он перед уходом из дома подошел к Людмиле, левой рукой взял ее за кисть левой руки, а правую свою поддел под ее руку и согнул ее в локте, ладонью он нащупал полное отсутствие бицепсов у нее, большим пальцем он слегка коснулся подмышки, Людмила решила, что он щекочет ее, запищала, засмеялась и стала вырываться, свободной рукой стукнула его по голове несколько раз, и он отпустил ее. Он вернулся к зеркалу, поправил прическу. В том, что он проделал, не было ничего особенного и трудного, все было просто; но это было с Людмилой. Он усмехнулся, вообразив, как Валя так же пищит и вырывается; что он станет делать тогда? смех смехом, но он должен все предусмотреть, чтобы его надежды не полетели кверх тормашками. Конечно, Людмила еще младенец, она ничего не поняла, но Валя, он надеялся, должна быть подготовлена, может быть, она сама втайне желает этого, хоть и ведет себя прямо противоположно. Ведь Бальзак великий писатель, один из самых великих в мире, Женя знал об этом не только от Щеглова.

— Ермак принес бутылку вина. Велел тебя позвать.

— Я не буду пить, — сказал Женя.

— Идем. Они в туалете. Там Кончик, Мороз и Рыжий с Андреем.

— Не хочу.

— Как хочешь. — Щеглов потоптался, с улыбкой глядя на него. Повернулся и ушел из зала.

Валя села на прежнее место.

«Чего он ухмыляется?.. подумал Женя, чувствуя себя раздраженным и недовольным. — Тоже хочет стать писателем. Болтун, не мог сообразить, что когда грохочет музыка, бесполезно ее перекрикивать. Подумаешь, срочность. Можно было подождать и сказать спокойно... Писатель».

Валя разговаривала с подругами, они сидели рядом с ней и стояли сзади, за стульями. Она повернулась к нему почти спиной, и он мог смотреть на нее без помехи. Но он инстинктивно продолжал наблюдать за нею скрытно. Позднее он обнаружил, что подруги замечают каждое его движение, и тут же сообщают Вале. «У них настоящая шайка», — ему сделалось смешно. Усилием воли он сохранил внешнее спокойствие и отметил, какой-то сегодня он нервный, раздраженный, Щеглов тут ни при чем: ему нужно раздражаться кем-нибудь, чтобы меньше думать о Вале.

Он решил, что следующий танец он должен обязательно пропустить — никого не пригласит, но и ее тоже не пригласит. Просто постоит на месте и посмотрит на танцующих и ни разу — ни разу! — не обернется в ее сторону, во всяком случае, ни она, ни ее подруги не поймают его.

«Не на того напали, девчоночки. Я вам не Юра Щеглов».

А все-таки как я возьму ее? с чего начать? Э, хватит думать!.. Как ни возьму, а возьму.

Он отогнал от себя беспокойство, но в мыслях само собой представилось, вот они идут вдвоем по улице, в темноте, никого нет вокруг, они одни, она говорит... или он говорит? что-нибудь интересное, чтобы она все внимание направила на его рассказ?.. Она внимательно слушает, и в этот момент...

Он не понял, как это получилось, как и когда он подошел к ней, ноги сделали дело за него: он подошел, пригласил, и она согласилась. «Вот я дурак, я хотел пропустить» — его правая рука держала ее за талию, лицо ее приблизилось к его лицу, и они танцевали танго.

Она молчала.

Он решил пока тоже молчать.

Невдалеке танцевал Любимов с девочкой, у стенки несколько ребят танцевали друг с другом; а все пространство зала было занято женскими парами, девочки, не дожидаясь кавалеров, коим еще следовало освоить танцевальные азы, передвигались без напряжения изящно, легко, у них был талант к музыке и ритму. Ритм задавала итальянская песня «Два сольди», томная и красивая, сладко тревожащая душу, сладчайший, как все итальянское, голос пел ее. Длинный с компанией пришли из туалета послушать музыку. Угрюмой толпой они встали в дверях. Рыжов наклонился к уху Андреева и, говоря ему, пальцем показал в центр зала.

Они поддали, подумал Женя. Щеглов сказал, что они хотят добить Любимова.

Сами? или Солоха и Рыжий позвали кого-нибудь? Вася Зернов и Солоха как две вороны сидели в темном углу, наклонясь к коленям, исподлобья глядели в пространство и почти не шевелились — олицетворение презрительного безразличия к происходящей вокруг них суете.

«Чего они строят из себя борцов за свободу?..» с презрением подумал Женя.

— Ты на Комиссарову смотришь? Со мной танцуешь, а глазеешь по сторонам? Так нельзя.

— Кто такая Комиссарова?

— Вон, в кофте...

— А-а.

— Бэ! — с злой усмешкой сказала Валя.

«Ну, ну, подумал Женя. Позлись».

На душе сделалось тревожно.

Она повернула лицо в сторону; и он подумал, надо не быть идиотом: обязательно надо что-нибудь рассказать.

«Может быть, анекдот? Но только чтобы очень смешной...»

— Знаешь, у нас сегодня мужика убили. Соседа... Трезвый был; а другой псих... напротив живет... доскою его от забора... Вот сюда попал. — Он, не выпуская ее руки, показал у себя место на шее. Она с силой потянула руку вниз. «Играет?» спросил он; от тяжести, которая надавила ему на ладонь, тепло дошло по руке до плеча и проникло в грудь.

— Опусти руку!.. Все люди как люди танцуют... Если ты насмотрелся разных ужасов где-то там, стоило мне портить такой танец.

— А чем я порчу?

— Надулся, как верблюд.

— Я не надулся.

— Значит, я виновата, что ты такой злой.

— Я — злой?..

— А кто? я? — спросила Валя.

— Слушай, пойдем после вечера погуляем?

— Хочешь — гуляй.

— Нет. Вдвоем.

— Мы с Бариновой и с этой самой Комиссаровой договорились вместе пойти.

— А чего мне одному с вами тремя делать?

— А кто тебя просит?.. Нам втроем нескучно.

— Это ты так твердо мне отвечаешь?

— Да. Твердо.

— Хорошо.

— Ну, и хорошо!..

«Я кретин. Все испорчено».

И тут же он ощутил в себе уверенность и независимость от ее капризов. Унылое спокойствие снизошло на него.

«Хорошенький анекдот я придумал... как убили дядю Костю... Очень весело», подумал он, продолжая танцевать. И при этом потешная мысль развлекала его: как он перебирал в мозгу известные ему анекдоты, но никакого порядочного не пришло на ум — вспоминались одни нецензурные. От того, как Валя повернула его рассказ об убийстве, неуютно стало в ее обществе; он попытался продлить в себе чувство злости и неуютности, это помогло избавиться от подчиненности вздорной девочке, никто и никогда раньше во всю его жизнь так не пренебрегал им.

«Вот сяду рядом с Солохой и Зерновым. И плевать на всё!

«Дождусь конца и пойду домой.

«Или нет. Прямо сейчас уйду...»

Длинный, Рыжов и Андреев стояли в дверях. Щеглов выглянул из-за спины Морозова, вошел в зал и по стенке передвинулся на свободное место.

Женя вспомнил о Бальзаке. Еще раз попробовать уговорить ее?.. Нет, пальцем больше не шевельну!.. Хватит.

«Свет клином не сошелся на тебе...» Он так подумал, и ему захотелось поскорее расстаться с ней, под рукой он ощутил влажную спину партнерши, услышал, как она дышит, она была земная, скучная, неотличимая от других. Закончу танец и уйду, подумал он.

«Она мне не нужна...» Если ты насмотрелся разных ужасов где-то там, стоило мне портить такой танец...

Дядя Костя лежал на мерзлой земле, словно вклеясь в нее. Лежал и не двигался. То ли человек, то ли ворох тряпья.

«Где-то там... Надо же так все повернуть на себя... Бездушная и чужая.

«Но я, конечно, кретин...»

Он проводил ее на место, кивнул и не посмотрел на нее.

Когда он шел через зал, он знал, что она не отрываясь смотрит ему в спину злыми и внимательными глазами. У него мелькнула мысль проверить, но он не обернулся; и без проверки он знал, что это так.

— Если надо, я тоже останусь.

— Не надо, — сказал Женя.

— Почему? Я этого Рыжего ни капли не боюсь. Когда пили, я ему высказал, чего о нем думаю. Приводить на своих ребят — дерьмак!.. Глотник!..

— Уходи. Не мешайся.

— Тогда я пойду. За... за девчонкой.

— Ты? За девчонкой, Щегол?.. — Любимов хихикнул.

— Молоток, если ты еще смеешься. Если потолковать — конечно; а какой, честно, толк от меня в драке? А они точно...

— Точно? — спросил Женя.

— У Щегла точно — еще ничего не значит. — Любимов нервно улыбнулся. Его зубы, когда он говорил, стучали от холода.

— Да что я? — сказал Юра. — Не веришь?.. Мы вместе пили, и они при мне... Послушай, Титов, ты не хочешь, чтобы я остался? Я Рыжего уделаю!..

— Уходи, — сказал Женя. — У нас не будет драки.

— А толковища...

— Толковищи тоже не будет.

— Вот гады!.. И Солоха, и Длинный. Я им еще завтра... в понедельник все выскажу. Вы вдвоем справитесь, Титов? Любима из-мме-телят...

— Не изметелят. Я его провожу.

— Ну, гляди... Ну, я пошел. Пока. Вон она.

— Ах, так это Тамарка, — сказал Любимов. — Она за эту зиму посимпатичнела.

— Ты ее знаешь? — спросил Юра. — Я не могу с ней познакомиться.

— А ты подойди и познакомься.

— Не могу. Гляди, Любим, с ними чужие ребята. Я пойду за ними. Может, поддержите меня?

— Ты рехнулся?

— Ах, да... Титов, я пошел. Я их уделаю.

На школе висела одинокая лампочка, она освещала небольшое пространство перед дверью, из которой выходили группы людей; дальше была непроглядная, черная тьма, требовалось время, чтобы глаза привыкли к ней.

Острый песочек — полуснег, полуград — падал с неба, царапая лицо. Они стояли в глубине двора, так что им было видно, кто выходит из школы, и в то же время здесь никто не мешал им прислушиваться к дороге, идущей из Детского парка. Любимов показал в ту сторону и сказал:

— Они, может, меня за оградой караулят... А я двину сюда. И всё. Никого тут нет, наверное. А?..

— Кто его знает? Ты не спеши. Подождем, и потом вместе пойдем. — Он увидел Валю с подругами; но разглядела ли она его в темноте, он не знал. Он продолжал стоять лицом к ней, снова напряглось в груди, слегка повернул голову, чтобы она не подумала, что он смотрит на нее, но скошенными глазами он видел ее. Она уходила к воротам. — Любим...

— Что? — Женя молчал, и Любимов спросил у него: — Чего ты хотел сказать?

— Не помню.

— Увидел кого?

— Да нет. Никого нет.

— Рыжий и Зернов, наверное, давно умотали из школы. Они где-нибудь за углом стоят, чтобы посмотреть. А их дружки орудовать будут.

— Не Рыжий.

— Да, не Рыжий, — грустно согласился Любимов.

— Он не имеет привычки прятаться. Вот Троха такой, — сказал Женя.

— Но, в общем, все блатные такие.

— А может, все же пойдем вот с теми девицами? За ворота только что вышли. Ты домой не спешишь?

— Нет. Чего мне спешить?

— Погуляем. Если нарвемся — нарвемся. А если они тебя за Детским парком ждут, пусть ждут до скончания века.

— У дома могут.

— Пусть ждут. Потом я тебя до дома провожу. Я завтра Длинного на улице увижу, а с Андреем в понедельник поговорю.

Валя громко рассмеялась, когда они догнали девочек. Она весело посмотрела на Женю. Любимов вошел в середину группы и стал говорить возбужденную чепуху, и нервное его возбуждение поднимало голос его вверх, голос срывался на фальцет, внезапным спазмом зажимало ему горло, и тут же голос звучал громче требуемого, театральными жестами Любимов помогал себе; оживление общества было ответом на его усилия, внимание девочек направилось на него.

Женя занял место крайним слева, молча глядя на далекие фонари впереди на повороте Халтуринской, если дорога становилась уже, он шел чуть сзади основной группы, а на широких участках становился в ряд с остальными, и тогда Валя оставалась невидимой справа от него через несколько человек. Он твердо знал, что отношение Вали к нему переменилось к лучшему, и он с радостью почувствовал, что нет в нем беспокойства ожидания, никаких сомнений, он в мире с самим с собой, и ничего не ждал и не думал о будущем. Он шел на левом краю; рядом шли полузнакомые и незнакомые люди, легко и весело болтали и смеялись. Он подумал о себе, до чего хорошо быть уверенным и спокойным. И тут он в первый раз в жизни понял, какие разные могут быть девочки — одна девочка — Валя уже не казалась ему чужой и ненужной.

В глубине сознания он, конечно, ждал будущего — такого, какое желаемо было для него, и он предвкушал его волнующий приход, его радости, его неповторимую прелесть. Но ожидание не мучило, не терзало его страхом разочарования и поражения, вот в чем был фокус, сродни оптическому фокусу, в точке которого сходятся все лучи и прожигают ее насквозь, а само-то стекло при этом остается невредимым и холодным. Он слухом своим просеивал голоса людей, ловил резковатый, с перламутровыми переливами, голос Вали — красивый голос, особенный, как всё в ней.

Внезапно две девочки взвизгнули и устремились к перилам моста, компания сбилась в кучу, увлекая за собой Любимова, его высокая фигура торчком выступала над окружающими его девочками. Женя повернулся назад: топот ног затих, раздались удары в нескольких метрах от него, он, пытаясь вглядеться, направился туда. Три человека били четвертого, тот закрылся руками. Все трое незнакомы были Жене.

— Кого это вы? — спросил он.

Они, казалось, не расслышали его вопрос и не обратили на него внимания, но вдруг перестали бить и, будто кто-то скомандовал им, они, не произнеся ни слова, не сделав лишнего жеста, побежали и быстро скрылись за поворотом церковного кладбища.

— За что?.. Меня за что?.. — Голос четвертого прозвучал глухо сквозь рукава пальто.

— Их нету, — сказал Женя. — Сильно они тебя?.. Они убежали. — Он тронул его за плечо, тот отнял руки от лица и поднял голову. Это был Восьмеркин. — За что они тебя?

— А я знаю? Идиоты. Это все Зернов, я успел его увидеть. Я когда из школы вышел, вдруг кулак откуда-то мелькает перед носом и как залепит!.. мне... Тут девчонки две знакомые. Я за них испугался. Еще сбоку хлясть, хлясть!.. ничего не вижу... я побежал. Вот они меня догнали. Хорошо, не упал. Кто-то меня за ногу схватил, ну, я ему каблуком прямо... прилично заехал. А то бы добили, гады...

— Крови нет? — спросил Женя. — Не видно. Здесь больно?

— О-о... чуть-чуть.

— Ну, ничего. Несильно. Пойдем, под фонарем поглядим. Они тебя с Любимовым спутали.

— Шакалы.

— Восьмеркин, ты? — подошел Любимов. — Значит, они у школы ждали? А мы их не заметили. — Он хихикнул. — С меня причитается, ты за меня пострадал. Ну, теперь они успокоились.

— Везет мне как утопленнику, — сказал Восьмеркин. — Хорошо, не порвали ничего, а то с родителями объясняться — хуже нету.

— А может быть, — сказал Женя, — они нас с тобой заметили...

Он замолчал. Он подумал, что Ермаков или Андреев, или, может быть, Вася Зернов — увидели его и Любимова, как они уходят вместе, и не тронули. А чтобы зря не пропало начинание, натравили дружков, которые все равно пришли, на Восьмеркина; его они тоже не любили. Возможно, так оно и было. Возможно, они не спутали его с Любимовым.

— Вот шакалы!.. Вот сволочи!.. — крутясь возле Восьмеркина и не скрывая радости, возбужденно повторял Любимов.

Я возьму ее сегодня под руку, и будь что будет, подумал Женя.

Мелкие колючие снежинки упали ему на лицо, он почувствовал их царапающее прикосновение.

— Пошли догоним их. А то они забудут, что мы есть на белом свете, — сказал Женя.

— Действительно, — сказал Любимов, радостно хихикая, — идут, как будто нас нет совсем и не было.

Девочки успели перейти мост и значительно опередили их. Они удалялись к фонарям, освещающим верхушку горы. Среди них шла Валя, на светлом фоне Жене хорошо была видна вся их компания.

дальше >>

________________________________________________________

©  Роман Литван 1989―2001 и 2004

Разрешена перепечатка текстов для некоммерческих целей

и с обязательной ссылкой на автора.

Rambler's
      Top100