Роман Литван. Прекрасный миг вечности

Том 2

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава восемнадцатая

Он был усталый и хотел прийти домой и лечь спать.

Когда он шел от Черкизовского кладбища по Халтуринской, ему неизвестно зачем вспомнились фантики, которые он собирал в детстве.

Я впадаю в детство, подумал он. Обо всем, что важно для меня, я забыл, а вот чушь ненужная и давнишняя всплывает. Странно; к старости бывает так. У бабушки склероз. А у меня нет склероза. У меня отличная, хваленая, уникальная память, я устал. Усталое спокойствие давило ему голову и притупляло остроту переживания. Он бы хотел переживать из-за Вали; но ничего не получалось.

Ему вспоминались фантики от конфет и ящик с елочными игрушками, поставленный в дедушкин диван, на котором он спал: там была золотистая и серебряная мишура; гирлянды ежикообразных блестков сверкали на елке, когда вместо комнатной лампочки зажигали прикрепленные к ветвям свечки. Бабушка боялась пожара. А все свое собрание фантиков он подарил Людмиле, когда вырос. Среди елочных игрушек у него были любимые: стеклянный, разукрашенный аляповато клоун, из его макушки торчала прищепка; цветные бусы; две птичьи семейки в корзиночках; но, в общем, он всё любил, всё. Первый вечер с елкой всегда бывал самый радостный, через два-три дня елку переставали замечать, а когда приходил срок снять с нее наряд и выкинуть ее, вот тут опять она притягивала внимание: но маленькое удовольствие было смотреть на нее, потому что она стояла осыпанная, побурелая, и тогда становилось жалко и грустно, и в душе появлялось сухое безразличие.

Фантики у него хранились в коробках из-под папирос «Казбек», «Северная Пальмира», «Наша марка». Коробки были такие красивые, что сами по себе тоже были коллекцией. У Щеглова имелись фантики, каких Женя никогда не видел, и он выигрывал их у него, но самые привлекательные Щеглов не пускал в игру. Женя напряг память, вспоминая, как назывались конфеты, от которых были эти фантики: он отчетливо видел рисунок и цветные буквы, составляющие название, что-то такое было в сочетании полосок, непонятно тревожащее воображение; ему ни разу не посчастливилось попробовать эти конфеты ни дома, ни у дяди Матвея или тети Лиды, ни даже в гостинцах тети Любы не попадались они.

Елочные украшения и фантики погрузили его в сказочно далекий мир детства, находясь в котором он постоянно хотел выйти в взрослую жизнь. Он улыбнулся с грустным умилением и подумал, масса дел и желаний требует его к ответу, и нельзя просто взять и отстраниться от них, уснув вечером, сном перечеркнуть, как в детстве, любую неприятность, бесследно пропадающую к утру. Нельзя забыть о Вале, о дяде Косте, о боксе, о Муроме, о Бальзаке... «А может, у меня еще ничего не потеряно?» подумал он смущенно.

Он увидел свет на террасе, открыл наружную дверь.

— Ты что? Мама...

Она стояла в одной рубашке, передергиваясь от холода. Он почувствовал, как от его пальто и воздуха, занесенного со двора, идет холод. Быстро захлопнул наружную дверь и испуганно посмотрел на дверь в комнату.

— Как будто опять кто-то лез, — сказала Зинаида. — Показалось.

— Бабушка...

— Бабушку нашу сегодня ограбили. Спасибо, сама жива осталась.

— Жива? — Он переспросил радостно.

— Цыган впустила. Они одурачили ее, как маленькую.

— Слава тебе, Господи!.. — Женя во все глаза смотрел на нее.

— То ли они ее усыпили, то ли еще чего... Это ж надо, с цыганами связаться.

— Ты замерзла. Уходи в дом.

— Тебя нет, а мне кажется, кто-то опять лезет. Боязно... Одной только Клаве нипочем, крутит свою машину. С ума можно сойти.

— Чтоб на нее все болячки!.. Вот нам повезло с соседкой!..

— Расскажи внуку, как ты сегодня развлекалась, мама. Или лучше не надо — не переживай. Все ерунда.

— Сама не знаю, что со мной случилось.

— А кто был?

— Сперва пришла одна женщина с ребенком. Он у нее спеленут в одеяло, значит. Можно, говорит, перепеленать девочку?.. Ну, ладно.

Машина за стенкой взвыла.

— Пакость!.. — сквозь зубы произнесла Зинаида.

— Мозги полопаться могут, — сказала бабушка. — Железное у нее здоровье, чтоб ей оглохнуть!..

— Ну, тогда никакой грохот к ней не дойдет, — с усмешкой заметил Женя, — она круглые сутки сможет работать на машине.

— Мучение мне... аж в сердце будто обрывает... Да. Зашла она. Ну, я сама сколько родила. Не на морозе же перепеленывать... Потом кто-то стучит. Я-то пока повернулась на своих деревянных, а она раз — и открыла. Еще две женщины. Вместе, значит. Можно напиться? Ну, пейте, внук притащит. А где внук? скоро придет? Тут я что-то такое заподозрила. Что-то мне не понравилось. Но почему я не бросилась к двери и не закричала?.. Не пойму. Надо было крик поднять, они бы испугались... Околдовали они меня. Она, эта первая, ребеночка развязала, он там такой маленький, глядит и молчит. И глядит. Я на него засмотрелась... А она пеленкой трясет. Я услышала скрип, в гардеробе дверцу открыли, а ничего не вижу. Хочу встать, а она говорит: сейчас, сейчас, сидите, я ее возьму. Прямо на полу ребенка разложила. И трясет пеленкой-то у меня перед лицом. Мне не встать, не пройти мимо, и не видать ничего. Потом еще стучали, и еще кто-то зашел. Может, минута прошла, а может, час. Ничего не помню. Так они меня околдовали, что если б не Игнат, утащили бы они весь дом и твою глупую бабку вместе со всеми манатками!.. Видно, выжила я из ума. Пора. Семьдесят почти, а если по-настоящему, так уж точно семьдесят. Кажется, минуты две они были, не больше, и все время на виду. А когда я потом посмотрела, пропали... Пропали...

— Бабушка! да пускай, что бы там ни пропало!

— Не надо переживать, мама. Из-за ерунды — подумаешь!.. Забудь.

— Обидно. Двести пятьдесят рублей до маминой получки. Гардины, совсем почти новые, на целое окно. Прямо свертком забрали. Милочкину кофточку синюю, только ее купили. Они что? себе оставят?.. Продадут... Ворюги. Я их впустила, дура старая!..

— Если через неделю придут, — Зинаида ласково улыбнулась, — ты опять впустишь. Я тебя знаю.

— Да! Не дождутся они!.. Самое поганое, что, правда, впущу.

— Они убить могут.

— Убить — не беда. То, что меня укокошат, меня не волнует. Худо, что из-за меня последнее ваше добро утащат, вот чего боюсь.

— Это ты что-то не то говоришь, мама.

— На цыганок они не похожи. Вполне, как русские. И одеты, и умыты. Не-ет, этих больше на порог не пущу. Как еще через дверь увижу, что эти, милицию позову!..

— Вот так правильно, мама.

— Чтоб им все украденное во вред пошло!.. Ты думаешь, они меня первую околдовали?

— Думаю, не первую... Хорошо, что документы в ящике, внизу, лежат. Они их не тронули. Если i/документы/i украдут, тогда горя не оберешься. По нашим учреждениям ходить — замучаешься.

— А милицию вызвали? — спросил Женя.

— Нет. Я решила, не надо. Все равно не найдут, — сказала Зинаида. — Где их теперь найти?.. Лишняя волокита, нервотрепка... не надо.

— Милу я проводила в школу. Ты ушел. Маме еще не скоро прийти. У меня тут дела. Ну, думаю... и на вот тебе!.. Главное, милиции ведь понаехало из-за Кости.

— Была милиция? — покраснев, спросил Женя. — А зачем дядя Игнат приходил?

— Из-за Кости, — повторила бабушка.

— Они, наверное, уехали, когда эти пришли.

— Да, да. Игнат меня выручил. Слышу — стук. Они не открывают. Слышу, мы заняты, говорят. А он, спасибо ему, видно, сообразил, да ну стучать!.. Откройте! как гаркнет голосищем своим. Они поднялись. Эта-то ребеночка подхватила. Впустили его, а сами мимо него как тараканы юрк, юрк. Только я их видела. Если б не Игнат, о-о... они бы, не знаю, что со мной сделали.

— Да, мама, пусть нам всем наука. Хорошо, что так кончилось. Помнишь, после войны в Малаховке девочку пяти- или четырехлетнюю украли?

— Так то мужчина был. Он ее спросил: хочешь шоколадку? — Хочу. — Ну, пойдем. — И увел ее. Так пропала.

— Разве не цыгане?

— Нет, мужчина какой-то. А там кто их знает. Я больше всего за Милочку беспокоилась, пока она маленькая была: тот случай... И сейчас я еще боюсь ее одну отпускать.

— Она взрослая... Четвертый класс. Десять лет. Вон спит — всю постель мою занимает. Надо нам с ней что-то придумать.

— Не могу я больше слышать этот проклятый грохот! — Бабушка взялась руками за голову.

Зинаида подошла к стене и постучала кулаком.

Машина завывала пронзительно, от ее грохота, казалось, сотрясается пол в комнате.

— Какая подлая гадина! — сказала Зинаида, стуча в стену.

Женя вышел на террасу, вернулся с гантелей и несколько раз ударил по стене: удары мощно и глухо разошлись по всему дому. Грохот машины прекратился. Стало тихо, и легче стало дышать.

— Ф-фу... Как будто... как будто нарыв открылся, — сказала бабушка.

Зинаида рассмеялась.

— Спать надо! Срочно спать!.. Утро вечера мудренее. Завтра воскресенье.

Женя почувствовал, что ему тоже смешно, но вместо того, чтобы рассмеяться, он опять покраснел: он вспомнил мертвого Костю и то, что не выполнил поручение дворника. «За это меня Господь Бог наказал, подумал он. И с Валей у меня тоже ничего не получилось и никогда не получится...»

— А зачем дядя Игнат приходил?

— Какое-то он имел к тебе дело срочное. Завтра утром сходи, — ответила бабушка.

— Я сейчас пойду.

— Поздно, — сказала Зинаида.

— Они спят, Женя. Завтра пойдешь, — сказала бабушка. — Не ходи.

— Он не сказал, зачем?

— Нет.

— Значит, что-нибудь важное. Так просто он не придет.

— Ладно, — сказала Зинаида. — Пусть идет сейчас.

— Ну, хороши вы!.. Люди спят.

— Если он увидит, что спят, вернется.

Она присела на край постели, и Женя заметил, как она внимательно смотрит на него, смотрит не мигая и не отводя своих глаз от его лица.

— Две промблемы у меня для тебя. — Старик сделал ударение на м, помещенной не к месту. Нарушение правильного произношения могло означать, что он шутит весело, но также могло означать, что он встревожен или рассержен. — Вот слушай, мой дорогой. Ты «Разгром» Фадеева читал?

— Нет еще.

— Ну, как же ты?

— Я «Молодую гвардию» читал. И в кино смотрел.

— Так... Я должен тебе заявить, что эта пьянь беспардонная если когда чего и написала, то это один лишь «Разгром». И больше ничего... Дальше пошли пожинания лавров, сытная еда и обильная выпивка — где уж тут... писать. Ползучий реализм Флобера... Тоже не читал? — Женя пожал плечами. Старик усмехнулся, крупные морщины на его лице пошевелились. «Наверное, полночь. А может, полпервого», подумал Женя; ему было непонятно, чего хочет от него дядя Игнат; он моргнул и широко раскрыл глаза: спать хотелось неудержимо. Старик сказал: — Сегодня днем убиенный испитой раб Божий Костя — младенец... невинный, а стало быть, святой младенец, в сравнении с этой пропойной и шкурной швалью!..

— Вы это...

— Да, да! Я это говорю про Фадеева, выдающегося, великого, нашего чуть ли не Толстого! продавшего всех и вся и себя в первую очередь... искру Божию, какая была в нем заложена!.. О чем, я надеюсь, ты никому нигде не расскажешь, что вот, мол, старый дворник Игнат Хмарун... по злобе... сказал такие слова о лучшем из советских писателей. Ладно. Я просто злой сегодня. А речь вот о чем. Есть в «Разгроме» баба одна, которая всех жалела и из жалости готова была любому разрешить плевать на нее. Это хорошо он сделал. Жена Морозки... Морозка там есть такой... Вот я — такой же, как эта баба!

У Жени отлегло от сердца, оттого что старик не ругает его и не проявляет к нему враждебности. Они сидели в первой комнате, одна стена которой наполовину была декорацией: Женя знал, что эта часть стены легко отодвигается в сторону, и за ней находятся полки, уставленные книгами. В воздухе пахло смесью лака и клея, Игнат понимал толк в столярном деле, его клей никогда не имел неприятного гнилого запаха, все у него было высшего сорта — клей, лак, инструменты и приспособления, он сам себе делал струги, на террасе у него стоял верстак, оборудованный поперечными и продольными тисками, одно удовольствие было работать на нем, а сейчас Женя заметил, что несколько инструментов лежат на столе в комнате: винкель, фуганок, цинубель, он знал эти названия от старика. Доска, зажатая винтами, под которые была положена сулага, подсыхала на краю стола.

Из второй комнаты вышла внучка Хмаруна, в одной рубашонке, и подойдя к нему залезла ему на колени. Игнат погладил огромной ладонью темные, коротко постриженные волосы девочки. Раиса, видимо, спала во второй комнате, ее не было слышно. На припухлом и белом личике ребенка внимание привлекали большие глаза, может быть, чрезмерно большие, и густые брови, не такие, конечно, лохматые, как у деда, но для девочки довольно густые и заметные, две широкие полоски начинались на некотором расстоянии одна от другой и по красивой дуге расходились, огибая глаза, до самого основания виска. Таня, привыкая к яркому свету, исподлобья, строго смотрела на ночного пришельца; темные волосики на голове и взъерошенный вид делали ее похожей на сердитого галчонка.

— Поздно ты не спишь, — сказал Женя. Он ей улыбнулся.

Она отчужденно посмотрела на него, отвергая его дружелюбие, и он решил не обращать на нее внимания.

— Отчего у тебя шейка мокрая?

— Я вспотела.

Игнат потянул со стула Раисин шерстяной платок и надел его на девочку.

— Так хорошо?

— Да.

— Не холодно?

— Нет.

— Не спится тебе? — Таня ничего не ответила. Он сказал Жене: — Я сам больше не ходил туда сегодня... Милиция там. Зеваки... Пустое дело... Потом вот, значит, приходит ко мне дядька Василия. И что же ты думаешь он у меня попросил?.. Чтобы когда потребуют от меня свидетельские показания... А я близко к этому делу не стану подходить... То чтобы я сказал, что Василий нарочно Костю убил. Вот святоша!.. Они там, стало быть, обсудили быстренько и решили навсегда от этого бедняги избавиться. Обрадовались. Он сумасшедший. Он невинного пьяницу убил. А мне его жалко. Чем он виноват, что он сумасшедший? Пьяница — мертв, ему от нас, кроме памяти, ничего не надо. А живое надо пожалеть, и надо ему помочь.

— Спрятать?

Старик покачал головой, и Женя снова увидел усмешку на его крупном, мясистом лице.

— Как оно было? Костя с ребятами на него наскакивали? А он отбивался. Так? Если так сказать, это правда и будет. Врать не надо. Выдумывать не надо. Если, атаман, тебя спросят, твердо говори. Василий отбивался. Их вон сколько было, а он один. Не хочу я, чтобы его навеки упекли. Может, его еще лечить можно. Если он сумасшедший, то за его испуг, как у нормального человека, многое должно проститься. Чистяков, нормальный и толстокожий, не содрогнулся перед злодейством, может, он сумасшедшей Василия. Такая мерзость!..

— Костя ругал Чистякова, хотел с ним драться. Василий... убил Костю... Получается, они с Чистяковым заодно. Чистяков — противный, и Василий с ним заодно...

— Э, нет. Такая здесь арифметика не работает.

— Меня тоже потребуют в свидетели?

— Я не знаю. Я просто должен был тебя предупредить, чтобы ты не оплошал по незнанию.

— Я скажу, как вы говорите.

— Надо, Женя. На самом-то деле Василий больной. Надо его пожалеть. Ну, а когда Костя проучил бы Чистякова, тоже было бы святое дело.

— А если бы убил?

— Нет. Тут я поднимаю руки. Вот внучка мешает... Никто из людей другому человеку жизни не дал, и никто не имеет права отнять жизнь.

— И у Гитлера?

— Не знаю. Были злодеи не меньше, чем он, и умерли своей смертью, да еще в почете. И сейчас есть — и живут припеваючи.

— Ну, а если на меня двое с ножами полезут?

— Смотри сам.

— А вы как бы с ними поступили, дядя Игнат?

— Я бы им уши оторвал.

— Нет, серьезно, если нет никакого другого выхода...

— Вот что, атаман. Я тебе скажу честно и откровенно, как всегда говорил. Не знаю. Не на все вопросы, кои в нашей жизни есть, и очень важные, можно ответить. Наши знания — это наш земной опыт. А что было до нас и что будет после, никому из живущих на свете неведомо. Неведомо... На твой вопрос не имею ответа. В таких делах каждый сам думает. Понятно?

— Понятно. — «Ничего не понятно, подумал Женя. Путаница».

— Теперь вот что. Постоянные у меня с этой книгой ассоциации. С «Разгромом» Фадеева, черт бы его взял!.. Есть там важная фигура — Левинсон, еврей, нечто вроде героической личности. Героичность евреев, сам понимаешь, какая это тема, но вот в те времена Фадеев взял да и выбрал ее, и ничего, хвалят до сей поры. А в сию пору зреет в нашем народе — чтобы точнее выразиться — вековечная, изначальная неприязнь к евреям и всему еврейскому, даже слово само ругательное стало. И не просто неприязнь, а я чую, недаром я колдун, что погромные настроения появляются и укореняются повсюду. До войны такого ничего в помине не было. Это странно. Били их, били; несколько миллионов вырезали вместе с детьми. Казалось бы, должно у всех сочувствие к ним пробудиться. Ан нет. Все наоборот. В чем дело? Дух упрямства и противоречия? Я думаю, все гораздо проще, прямо-таки до примитивности. Как в волчьей стае: если кто споткнулся, все бросаются и разрывают на части своего собрата... И тут — раз бьют, значит, есть за что, мало им, давай и я ударю... А? Хищники мы по природе... Сейчас. Не засыпай, я тебе быстро все скажу. Есть у вас такой Абрам?

— Абрам? Штейнман?

— Есть?

— Он на Часовенной живет.

— Переделывать натуру человеческую мы с тобой не будем, это бесполезно. Революций никаких делать не будем. А человеку поможем. Он что за человек?

— Хороший человек: в морду может дать, будь здоров.

— Отлично. Завтра его собираются отметелить, я так понял, устраивается ловушка, десять на одного, и бьют, пока не отобьют все что можно.

— Ну-у?.. Откуда вы знаете?

— Знаю.

— А кто?

— Из соседней двухэтажки. Боксер.

— Пыря?

— Да. И еще родственник покойного Кости.

— Осел?

— Васька. Тезка сумасшедшего Василия.

— Он и есть Осел.

— Если я понадоблюсь, ты меня зови. Я помогу. Я не терплю, чтобы людей убивали любых, а вдесятером на одного, да я верю тебе — на хорошего человека, это я им уши пообрываю в прямом смысле!.. Тш, внучка спит.

— Где они его хотят поймать? — шепотом спросил Женя.

— Я ее отнесу. Погоди меня... Сейчас закончим.

Женя встал со стула и потянулся. Жизнь отнять у человека — никто не имеет права... А Василия жалко... Путаница, подумал он, с удивлением замечая просветление в мозгах: сон пропал. Чудной он, но хороший, очень хороший, мало таких, подумал он о Хмаруне. Он — добрый.

— Дядя Игнат, за что вы не любите Фадеева? Он хороший человек. — Хотел добавить: такой же, как вы; но удержался.

— Чем он хороший?

— Партизаном был на Дальнем Востоке. Потом писателем стал. И еще у него есть роман «Последний из удэге»... очень интересно читать.

— Ну, если интересно, здесь спору нет. А насчет того, что хороший... Не торопись понаслышке выводы делать. С чужих слов да с чужого мнения... Нужно отличать уметь, что сам знаешь, а что на веру принял. Не верь; сам пощупай; убедись: то самое щупаешь... вот тогда — сам факты собери, покрути их туда-сюда, и делай вывод. Тогда будет воистину твое мнение; ему верь. Сколько раз я в жизни доверял, а потом ошибка обнаруживалась... пока понял: доверие — дурацкое свойство ленивых мозгов. Дурак, говорят; и я вместе с ними: «дурак». Или: «достойнейшая, личность!.. добродетель...» И я то же со всеми. А потом время проходит, и оказывается, что дурак умницей был, мудрецом, да сплыл, потому что его в гроб вогнали. И выходит, я тоже в этом участвовал... не впрямую, но участвовал, если порицал его. А достойнейший и добрейший — преступник и злодей, подлец... бесчестный! Вот и суди, как тут быть. Тот же Гитлер, про которого ты спросил. Не спишь еще?

— Нет. Не хочу больше спать.

— Он когда к власти пришел, чего только для своего народа не сделал. Но какой ценой. Надо это видеть. Он им много дал, но надо видеть, что отнял при этом у них же... Я уж не говорю о других людях, кого он просто-напросто уничтожал и грабил для ради своих соотечественников — а им-то что было от него? Конечно, безработица сразу же исчезла; изобилие наступило прямо как в сказке; новые земли к Германии присоединил, мечта столетняя, сон наяву... Но он их всех превратил в скотов бессловесных, в оловянных солдатиков. Духовный мир у них был доведен до убожества, души развращены, доброе и человеческое убито, страх доноса не то что соседей — отца и сына, жену и мужа в чужих превратил, в врагов. Вон оно как. Что может быть омерзительней такой жизни? А они его Богом считали. Вот-те и вышел он им боком. Теперь проклинают. Но тут немного другая история, чем с Фадеевым... Поживем — увидим. Когда-нибудь ты увидишь. Ты и внучка моя, вы доживете. Я тебе это предсказываю. Главное, смотри своими глазами, черпай только из первоисточника и мозги напрягай, не ленись. Мозги у тебя есть, я в тебя верю... А ты никому, только себе верь. Понятно?

Ночью к Жене прибежал Длинный и разбудил его. Пожаром был охвачен двухэтажный дом, в котором жил Пыря. Дом полыхал как костер, будто специально сушили его и готовили для огня, ровное пламя почти без дыма поднималось высоко над ним. Подъехала пожарная команда, но дом уже нельзя было спасти. Выйдя из калитки, Женя еще на середине мостовой почувствовал, как жарко полыхает пламя; ближе невозможно было подойти. Большая толпа с удовольствием наблюдала зрелище. Ночи словно не стало. Трещали горящие бревна и доски. Такой же двухэтажный дом Длинного, справа от пожара, поливали водою из ведер жильцы.

— Пойдем поможем? — предложил Женя. Стихия огня, громадного и жаркого пламени наполнила его душу восторгом, он не отрываясь глядел на переливы красного цвета, оттенки которого беспрерывно изменялись.

— К черту их!.. — сказал Длинный. — Если сгорит, не жалко. Пыре повезло. Готов с ним махнуться на что захочет. — Он тоже не отрываясь смотрел на пожар, лицо его осклабилось в злой усмешке.

Зрелище было красиво и страшно.

Женя вспомнил о Хмаруне и побежал к его калитке. Он увидел старика во дворе, тот осматривал свой дом со стороны пожара.

— Ничего, меня не достанет. Ветер туда, к ним. У меня даже забор, который к ним выходит, не нагрелся.

— Хорошо. Если ветер переменится, я к вам вернусь, — сказал Женя. — Я там постою.

— Спасибо, атаман. Спасибо тебе.

Женя возвратился к толпе.

— Бабка у Пыри сгорела, — возбужденно рассказывал Самовар, лицо его показалось Жене в свете огня как никогда красным, настолько, что незаметной сделалась конопатость. — Лидка прыгнула, и ее поймали. А она в окно посмотрела и испугалась. Отошла, понял? — и всё. И больше нет.

— Может, она где-нибудь запряталась?

— Уй, осел! — Самовар запнулся, посмотрел испуганно на Ваську-Осла; но тот его не услышал. Самовар ответил Виталию: — Где она запряталась? Лестница, наверное, горит. И Лидка не проскочила.

— Она угорела от дыма, — сказал Валюня. — Задохлась.

— А где Пыря? — спросил Женя.

— За домом с матухой... шмотки, что ли, собирают, — сказал Валюня.

— Им бабка успела чего-то выбросить, — сказал Виталий.

— Неужели, правда, сгорит?.. Как Пыря тогда без бабки будет? — спросил Денис.

— Ты еще спроси, может, дом не сгорит!.. Да она уже сгорела! Гляди, костер какой! — Самовар показал рукою на столб ярчайшего пламени.

— Ну, дом — это дом, а бабка как-то... — Денис поежился плечами и вытер нос указательным пальцем. — Здесь стоять, и то нельзя.

— Как она там? — спросил Виталий, жалобно сморщивая лицо.

— Ужас!.. — воскликнул Самовар.

— А с их стороны не горит, — сказал Валюня.

— Пожарные загасят, — сказал Женя.

— Зря она затрухала прыгать, — сказал Самовар. — Ей кричали... Подумаешь, второй этаж.

— А все другие выбежали?

— Да, Титов. Керосин, что ли, у них вспыхнул, — сказал Самовар.

Вода из брандсбойтов шипела, ударяясь о пламя, дым и пар заволокли второй этаж, пламя над домом укоротилось, отдельные его языки высовывались из чердака, на улице стало темней, черный остов двухэтажного дома с одного края был словно обрублен, от крыши сохранились жалкие остатки. Женя наблюдал, как пожарные направляют струи воды, поливая выпотрошенные внутренности дома. «Охлаждают», подумал он, увидел Абрама Штейнмана и пошел к нему, проталкиваясь в толпе.

Поздоровался с ним за руку. Глядя на суету возле дома, он сказал Абраму:

— Ты потом не уходи. Есть разговор. — Он посмотрел на Осла в другом конце толпы и перевел глаза на то место в доме, где раньше была входная дверь: два пожарника несли завернутый в белую простыню предмет. Пыря стоял боком, не глядя на пожарников и на белую простыню, кулаком вытирая слезы на щеках. Пожарники подошли к машине.

— О чем разговор? — спросил Абрам.

— Да так... Вроде отпал уже.

— Шутки лермонтовские?

— Да нет. Я когда-нибудь тебе скажу. — Получилось, что он ведет себя, как последний дурак, как девчонка. «Но я не Самовар, чтобы поднять трезвон попусту. А теперь это точно попусту». — Когда-нибудь скажу, — повторил он, краснея и стыдясь посмотреть в лицо Абраму.

«Ну, и денек!.. Костя. Цыгане. Пыря...»

На следующей неделе Пыря с матерью получили комнату на Соколе и насовсем переехали туда из Черкизова. На улице не слышно было, чтобы Осел-Васька или кто-либо другой пытался отметелить Абрама Штейнмана. Василий, убийца дяди Кости, был взят и увезен, но не милиционерами, а санитарами из сумасшедшего дома.

Женя стал готовиться к весенним экзаменам и старался не думать о Вале, он даже пропустил последнее в сезоне воскресенье, когда можно было еще пойти на каток; спустя несколько дней установилась на редкость теплая, солнечная погода, потекли ручьи, снег растаял. Сокольнический парк закрылся на межсезонье. К первому мая в школе был вечер, и Женя организовывал его, но на вечер не пошел. Ему рассказали, что Валя была на вечере и танцевала. Он молча выслушал сообщение.

дальше >>

________________________________________________________

©  Роман Литван 1989―2001 и 2004

Разрешена перепечатка текстов для некоммерческих целей

и с обязательной ссылкой на автора.

Rambler's
      Top100