Роман Литван. Прекрасный миг вечности

Том 2

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава четвертая

Как его звали? подумал Женя. Валера?.. Кажется, его звали Валера. В сорок пятом году в Малаховке, в заброшенном бомбоубежище, там где у дальней стенки сгустилась темнота почти непроглядная, на земляном полу — он не помнил, постелили они чего-нибудь, или нет — Валера постарался изобразить, что совокупляется с девочкой. Он был, кажется, младше меня на год, совсем сопля, лет... лет... ну, если в сорок пятом и младше меня, значит, лет восемь. Сущий был шкет, кишка тощая. Все столпились над ними. Неизвестно, что там у него получилось, но она легла на спину, а он лег на нее и, кажется, что-то изобразил. Иганя стоял и смотрел, а мне было так стыдно; я к ним не подошел.

Потом он вспомнил, как потоптался посередине бомбоубежища, повернулся и вышел на свет. Жгучее любопытство захватило его целиком от ступней до макушки, но оно было придавлено обессиливающим стыдом. Потом в течение какого-то времени они несколько раз собирались в бомбоубежище для таких же занятий, но Женя больше туда не ходил.

Ближе к осени мать девочки ходила по домам, выспрашивая, кто был в компании мальчиков, свидетелей и участников взрослого увеселения, и Женя с чистой совестью отрекся от всего, и бабушка ему поверила. Валера, помимо того что изображал, делал еще что-то, и другие делали, и у девочки получилось повреждение внутри. Мать ее, отводя в сторону глаза, попрощалась, направляясь в следующий дом. Женя с ужасом ждал, что его обвинят в преступлении и потянут к ответу — неизвестно куда — это было страшно.

Сейчас он подумал, чего она, собственно, добивалась? Притянуть к ответу восьми- девятилетних сопляков? Смешно. Ее дочка сама была виновата. Да и она сама: надо было лучше воспитывать ее. Восьмилетняя безмозглая дура! Милку я бы убил, если бы узнал такое, подумал он.

Мося продолжал кривляться, когда они вышли из метро.

Девочки отказались идти гулять в парк, но поскольку денег на трамвай у них не было, они сдались на уговоры Морозова пойти пешком домой через Оленьи пруды, а к прудам выйти по Майскому просеку. Все направились к центральному входу в парк.

Морозов выбрал одну из девочек и спросил у нее:

— Ты зимой на каток ходишь?

— Конечно, хожу.

— А билеты кто тебе достает?

— Сама покупаю.

— Стоишь в очереди?!.. Здесь вот до убийства доходит.

— А я вечером не хожу. Одни хулиганы... Мы ходим утром.

— Утром. Тоже мне. Разве это каток днем? У нас защита. У нас здесь все свои. Мы вас поведем вечером.

— Все-все свои?

— Все! Здесь наши ребята всегда. Кому хочешь рога обломают.

— Скажите...

— Не веришь?

— Мороз сам кому хочешь обломает, — встрял Мося, и рассмеялся. — Он у нас вроде атамана... одноглазого.

— Почему одноглазого?

— Иди! Ты! — Морозов замахнулся на Мосю.

— Он ведь косой. Косой, разве не заметила?

Мося отпрыгнул в сторону.

— Дундук! — крикнул Морозов.

— От дундука слышу.

Девочки остановились.

— Мы с вами не пойдем.

— Ругаются.

— Ну вас. Мы пойдем без вас.

— Правильно сделаете!.. В обычный день, как стемнеет, идешь и ногу боишься поставить, чтобы не наступить. Повсюду в траве парочки лежат. Наступишь на него в самый момент — он убьет. А сегодня и днем под каждым кустом лежат. Праздник!

— Не пойдем с ним.

Они встали перед деревянными зелеными воротами, открывающими вход в парк.

— Под каждым кустом валяются. Мужику, конечно, теплее, он сверху.

Это не в первый раз, подумал Женя. Только подумаю — и оно почти сразу в каком-нибудь виде повторяется. Совпадение поразило его.

— Не пойдем!..

— Пойдем, только если он исправится и перестанет говорить про такое, — сказала девочка, которая в метро предупреждала Мосю, что его заберут в милицию. — Дай слово, что больше не будешь. Чего тебе стоит?

— Нет! Пусть уходит, — возразила избранница Морозова. — Нужно его слово!..

— Нужны вы мне! — воскликнул Мося и пошел от них, возвращаясь к метро, где он раньше заметил длинную очередь за мороженым. Он обернул к ним довольное лицо. — Пока!.. Пусть вам начистят нос сокольнические блатняги!..

Морозов вздрогнул при этой угрозе.

— Испугался? — спросила девочка.

— Кто? Я?.. Мы их одной левой!..

Женя усмехнулся. Ему понравилось, что Мося покинул их, унеся беспокойство и ерундовые выходки; бодрое лицемерие Морозова тоже понравилось ему. Девочки обращали внимание на ослепительно пеструю рубашку Моси, на бодрую болтовню щеголеватого Морозова, но Женя видел, что все-таки больше всего они поглядывают на него, несмотря на его молчаливое и серьезное поведение.

Приземистого Дюкина девочки не замечали, его скромные попытки завязать разговор о Дюма, после того как он успокоился и забыл об обиде, не имели успеха. Женя поддержал его, они говорили о биографии Дюма, его гонорарах, о том, сколько томов в полном собрании сочинений, о его дикой работоспособности. Дюкин увлекся и говорил легко и свободно.

— Откуда вам все известно? — спросила Валя, и в ее тоне не прозвучало заинтересованности.

— Читаем не только книги, но и предисловия к ним, — ответил Дюкин. — И примечания.

— Скажите. — Валя прикрыла ладошкой рот и зевнула. — Нет, к аттракционам я не хочу. Пойдем скорее домой. Чего там делать?.. Только глядеть на других и злиться? Охота была.

Они все послушались ее и, обогнув справа летний кинотеатр, вышли на большой круг, где толпы гуляющих шуршали ногами по укатанному гравию, жевали пирожки и конфеты, опуская фантики на расстоянии вытянутой руки вниз, разноцветные и белые бумажки перекатывались слабым ветерком, играл в толпе аккордеон, с эстрады неслась духовая музыка. За целый день небо не прояснилось. Туч на нем не было, однообразная серая пелена теперь стала темнеть постепенно и надвигаться на землю; день угасал.

Они повернули на Майский прóсек и невольно убавили шаг. Прямая как стрела дорога уходила от них в закрытую туманной дымкой даль. Крупный красноватый песок, покрывающий дорогу, казался отсыревшим. Голые деревья вправо и влево от дороги тоже были окутаны таинственной дымкой, здесь было тихо и почти пустынно, те несколько лавочек, которые поставлены были на просеке на большом расстоянии друг от друга, были заняты парочками, но гуляющих не было; пахло прелой листвой и осенней сырой землей, настоящим лесом, нетронутым, давним. Три мальчика и пять девочек шли словно одна компания, сближенная тишиной, обволакивающей их с нежностью матери.

— Как тихо.

— Тихо... Как красиво.

— Ох, вон птичка полетела.

— Ах, какая синяя трава.

— Не синяя, а сизая.

— Ах... ох... Кхе-кхе-кхе. — Морозов закашлялся, но никто не усомнился в деланности его кашля.

Девочки с неудовольствием посмотрели на него.

— Меня папа с мамой брали на восемьсотлетие Москвы. Всю ночь гуляли. Вот было красиво!.. Какая иллюминация была! — сказала Валя. — Сколько всего накупили. На каждом углу продавали мороженое. А это что? Подумаешь, птичка полетела.

— Действительно, — сказал Морозов. — У нас один малый есть. Щегол. С приветом. И то ничего. А тут птичка.

— Вся Москва гуляла всю ночь. Салют был уж не помню сколько залпов. А фейерверк пускали бесперерывно...

— Ерунда, — сказал Дюкин. — Фейерверк от человека зависит, его можно тысячу раз сделать. А вот эту картину попробуй сделай. Она только сама так может совпасть и, может, только через тысячу лет опять так же будет.

— Подумаешь.

— Вот и подумаешь, — угрюмо произнес Дюкин.

— А чего Титов все отмалчивается? — спросила Валя.

— Откуда ты знаешь, что я Титов? — удивленно спросил Женя.

— А вот знаю.

— Так вот знай, что я вовсе не Титов.

— Это мы его так просто зовем, — сказал Морозов.

— Мне-то что? — Валя пожала плечами и еще раз посмотрела на Женю сердито, будто мимо него. — Права я?

— Ты просто ломаешься, — сказал Женя. Она вспылила и с сощуренными глазами, плотно сжав губы, отвернула от него лицо. — Ты же первая сказала — как тихо.

Он пожалел, что обидел ее, лучше было уклониться от ответа, промолчать. Усилием воли он заставил себя идти спокойно рядом с ней; мышцы его напряглись. Она, сохраняя сердитый вид, не смотрела на него.

— С ним не шути, — сказал Морозов. — Он боксом занимается. Силач чуть ли не первый в школе.

— Ладно. Кончай, — сказал Женя, в душе надеясь, что поддержка Морозова сослужит ему службу.

Но до самого Черкизова Валя больше ни разу не заговорила с ним и не посмотрела в его сторону. Девочки болтали безобидно о своих учителях, о школьных занятиях.

— Раздельное обучение — вредное дело, — сказал Дюкин.

На его слова никто не отреагировал, но позднее Валя как бы между прочим сказала:

— Учиться вместе со всякой шпаной охота была.

— А я гляжу, вы учителей доводите не меньше нашего, — сказал Морозов. — Дюка, помнишь, как щегловский бутерброд с повидлом приклеили к стене? Умора. Физик входит, а на стене... вот такое пятно... толщиной... толщиной в ладонь... Ох-ха-ха-ха... — Дюкин засмеялся вслед за ним, начал смеяться Женя, вспомнив идиотскую сцену, а он вдруг оборвал свой смех и хладнокровно подытожил: — Шкодничаете, значит, над педагогами.

— Только над противными.

— Скучно вам, наверное, в школе одним.

— Как это одним?

— Без ребят.

— Вот еще, — ответила ему постоянная его собеседница. — Разве можно, чтобы в одной школе учились мальчишки и девочки?

— Раньше же учились, — сказал Дюкин. — А то вы живете и знать не знаете, какой такой парень из себя... как выглядит... Дикие.

— Это вы дикие!.. Ты-то что про девчонок знаешь?

— Всё.

— Что всё?

— Ну, всё.

— Откуда?.. Уж кто бы говорил.

— От верблюда.

— Грубиян.

— Зато не подолом нос сморкаю, — начиная пыхтеть и фыркать, сказал Дюкин. Он сам не понимал, что толкает его в эту глупую ссору. Он смотрел на спорщицу мрачно и зло.

— Дурак!

— Зато с кулак, — ответил Дюкин.

— Дурак!.. — Девочка повторила, уже зайдя за подруг и не видя его.

— Кончай, Дюка. Чего ты?

Дюкин взглянул на Женю, успокаиваясь и испытывая непонятное удовлетворение.

— А вообще, тоска в школе, — сказал Морозов.

— Да, лучше в деревне летом на речку ходить, — сказала девочка. — За грибами...

— На следующее лето поеду опять в Муром, — сказал Женя.

— Шурфы копать? — спросил Морозов.

— Куда поставят.

— Нужно переделать школьную программу, — сказал Дюкин. — Вся скукотища от сухой долбежки. Что это? Мы у Бациллы мичуринцами работаем, курам на смех. Мы сегодня посадим, а завтра другой класс снова пересаживает, тоже работает. Если б нам настоящее дело дали, было бы нескучно.

— Гра-мо-тей, — сказала Валя.

У Жени мелькнула мысль, как отбрить ее и поддержать Дюкина, но он решил промолчать, потому что она могла подумать, что он ищет возможности заговорить с нею, а она была ему безразлична настолько, что если бы она обратилась сейчас к нему, он бы совершенно спокойным тоном ответил ей и тут же снова потерял бы к ней интерес. Коза, подумал он, воображает. Нужна она мне.

Они перешли Большую Черкизовскую, и здесь три девочки разошлись по домам, а Валя и избранница Морозова пошли в переулок, Женя хотел уйти, но Дюкин позвал его, зачем-то желая разделить с Морозовым обязанности провожатого, хотя Вале он был безразличен всю дорогу, а с ее подругой он вдрызг разругался, и Женя против воли пошел с ними: Морозов пускал пыль в глаза девочкам, пьянея от собственной болтовни и ощутимого явного успеха.

— Раньше говорили. Отойди. Хотя твоя голова и пустая, но сквозь нее ничего не видно. А теперь говорят: отойди, твой отец не стекольщик — сквозь тебя не видно... — Таков был последний его перл.

Валя и его избранница остановились в переулке, идущем вдоль рынка, возле невзрачного дома. Забор вокруг двора прогнил и наполовину обвалился. Сам дом был перекошен и тоже не внушал доверия.

В сумерках весь переулок показался Жене грязным, мало приглядным.

— До свиданья, — сказала вторая девочка.

— Пока, — сказал Морозов.

Валя кивнула ему и Дюкину.

— Пока, — сказал Дюкин.

Она вошла в калитку и скрылась, не удостоив Женю взглядом.

дальше >>

________________________________________________________

©  Роман Литван 1989―2001 и 2004

Разрешена перепечатка текстов для некоммерческих целей

и с обязательной ссылкой на автора.

Rambler's
      Top100