Роман Литван. Прекрасный миг вечности

Том 2

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава шестая

Он вошел с полными ведрами на террасу, где бабушка София, отложив палку к стене, пекла коржи на одной керосинке, а на другой у нее стояло чудо, в миске на столе пенился белый крем. Людмила мазала ложкой во второй миске, со скрипом перетирая сахарный песок с яичным желтком, из комнаты он услышал голоса дяди Матвея и дяди Кирилла, но громче всех, перекрывая всех, звучал голос тети Любы.

— Ставь быстрее и уходи! Не мешайся под ногами! — сказала бабушка. Она повернула голову, словно опоминаясь, посмотрела на него виновато и чтобы загладить резкие слова, смущенно сказала: — Хоть бы пироги получились. Будет что к чаю подать. Надо, чтоб никто дверью не хлопнул — иной раз, бывает, кашлянешь, и то он садится... Сейчас, скоро будем чаем их поить... Люба конфеты принесла; но мои пироги превзойдут, не сглазить бы, какие хочешь конфеты, языки проглотите...

Женя увидел, как Людмила перевернула ложку и наклонилась к ней высунутым языком. Она слизнула с ложки, через мгновение чудесно сладкий вкус распространился на выражение ее лица, она облизнулась с удовольствием и быстро посмотрела на бабушку, но та ничего не заметила, и Людмила снова успокоилась, пожевывая слегка губами, показывая кончик языка и испытывая блаженство. Это и есть гоголь-моголь, подумал Женя, глядя, какой довольный вид у сестры и как вкусно ей. Ему сильно захотелось съесть пол-ложки лакомства. Но вместо лакомства он почувствовал горечь разочарования оттого, что он взрослый и ему нужно сдерживаться, он проглотил слюну и отвел глаза от Людмилы, у него даже пропало желание подразнить ее, не выдавая бабушке.

Делаю пироги для всех, подумала бабушка, но Вера их не попробует. Пускай кушают на здоровье. Как бы она их с удовольствием тоже ела, моя Верочка. Эти мысли печалили и расстраивали ее, а больше всего ее расстраивало, что она думает часто о Вере, но давно уже не может вспомнить ее лицо, очертания расплывались, когда она хотела представить себе ее живую, вместо лица было неясное пятно, и такая забывчивость причиняла ей физически ощутимую сердечную боль.

«Бедная моя девочка».

— Здравствуйте!.. Гостей принимаете?

Женский голос прозвучал незнакомо и бодро. Женя обернулся на него и забыл обо всем. Он утонул в бархатистых черных глазах, они притягивали, затягивали его в беспредельные глубины свои; ощущение свежести, неподдельной бодрости передались ему от красивой женщины. Рядом с Маргаритой Витальевной он увидел девочку чуть постарше Людмилы и догадался, что это Юля, двоюродная сестра. Она была одета довольно просто и обычно, но в лице ее, во взгляде, в повороте головы были надменность и пренебрежение к окружающим, какие не встречались в Черкизове.

Года два-три назад в Серебряном Бору, на даче у дяди Матвея, Женя встретил шести- или семилетнюю Аню, дочку кого-то из гостей, кажется, знаменитого Левитана, и та с непонятной сердитостью отклонила попытку пообщаться с нею, когда Женя захотел составить ей компанию, несколько слов, ею сказанных, могли бы сойти за глупость, за недомыслие, если бы принадлежали не такой милой особе: она словно по каким-нибудь китайским обычаям изъяснилась с ним, и он тогда понял, что есть еще и такая форма недоступности — полнейшее наплевательское отношение.

Любая девчонка, даже сердитая и злопамятная вроде Людмилы, старалась в меру способностей расположить к себе окружающих, старалась заслужить их одобрительное внимание, в Черкизове и в Малаховке они все были подлизы, все были послушницы и лицемерки в большинстве своем. По Юле было заметно, что от нее никаких стараний никто и никогда не дождется.

Но она была симпатичная, когда вошла в комнату, Женя увидел, что волосы у нее почти такие же светлые, как у него, несколько темнее, то что называется пепельно-серые, они привлекали взгляд, глаза у нее синие, большие, и поневоле он признал за нею право на такую ее независимую манеру держать себя.

Любовь Сергеевна, увидя новых гостей, прервала свою тираду. Маска напряженного исступления на ее лице на короткое время сменилась выражением слащавой умильности.

— О, смотрите, кто к нам пришел сюда!.. А я только что хотела о вас подумать. Правда, правда, вы не поверите. Где же вам сесть?.. Знаете что!.. Знаете что, мужчины, берите этот стол и вытаскивайте в сад. Сегодня теплый день, а мы все тепло одеты... Я говорю мужчины... Про этого... про это бревно я ничего не говорю, разве он мужчина? Ему только пожрать, нажраться!..

Жировые складки на лице у Ефима растянулись в подобие улыбки.

Анатолий, который сидел у окна, на кровати Зинаиды, поднялся, постучал по спинке раз, другой раз, нахмуренно глядя себе под ноги, помедлил размышляя, потом быстро направился из комнаты.

— Только Люба может придумать такое. В ноябре сидеть в саду. Можешь сидеть, если ты хочешь.

— Бескультурье!.. Вон посмотри на себя в зеркало, какой у тебя цвет лица. Казалось бы, живешь за городом, в огромном доме, простор, на каждого по комнате... Но этого, оказывается, недостаточно. Надо бывать на воздухе. Надо не бояться воздуха. Тот, кто боится воздуха, рано состаривается. Можешь за меня не беспокоиться, я в твои годы еще старухой не буду.

— Слава Богу, — сказал Матвей, — что это вы, а не эта толстуха Наталья. Попрошайка; как только появится, обязательно что-нибудь клянчит.

— Она золотой человек! не смей ничего говорить про нее. Был бы ты такой хоть наполовину. Тебе такое не приснится, какой она человек.

— Можешь целоваться с нею, — сказал Матвей.

— Она должна сегодня тоже прийти? — спросила Любовь Сергеевна, не глядя больше на него. — Зинаида! — крикнула она на террасу, — Наталья сегодня придет? С детьми?

— Нет Зинаиды, — сказала бабушка.

— А ты что? немая? — крикнула Любовь Сергеевна. — Я спрашиваю.

— Придет, если ей чего-то понадобится, — сказал Матвей Кириллу; они оба сидели на диване. — Я ее старшего сына устроил на работу в Первую английскую школу. Это было совсем непросто. Правительственная школа, на особом положении. Особый контингент учеников, сам можешь себе представить, кто учится. Ну, и, конечно, преподавателей кого попало туда не берут.

— Нет, уже, наверное, не придет, — сказала бабушка. — Она, если приходит, то рано.

— Значит, ничего не нужно, — сказал Матвей. — Я как ее увижу, так вздрогну; а как вздрогну, так вспомню. Хуже репея — чего надо, обязательно добьется.

— Это человек! Это человек, с которым можно разговаривать!..

— Сейчас начнется новая опера, — сказала Фаина.

— Есть на кого обращать внимание, — сказала Лида. Она повернулась к Юле: — Ты, детка, не удивляйся; пропускай мимо ушей.

Юля окинула ее презрительным взглядом и продолжала сидеть чинно на том месте, которое освободил Анатолий.

Любовь Сергеевна на полслове застопорила бег своих мыслей; то, что ей было надо, не ускользало от ее слуха.

— О!.. О!.. Мадам из столицы Малаховки!.. Ты лучше пойди... проследи, куда твой Анатолий пошел. К кому пошел...

— Пусть ходит, куда хочет, — сказала Лида.

— Смотри, что он мне наделал с зубами, — сказала Любовь Сергеевна Кириллу, берясь рукою за челюсть. — Шатаются... Видишь?.. Ты видишь?.. Это уже до смерти. До смерти он мне наделил. Вот у него на свадьбе. Один зуб уже чуть не выпал. Вот иди посмотри.

— Да я тебе верю, — с улыбкой ответил Кирилл. — Зубы стали портиться, оттого что много врачей.

Любовь Сергеевна рассмеялась.

— Это шутка?.. Скажите, ты, такой молчальник, научился шутить...

— Мама, пойдем домой, — сказала Юля.

— Погоди. Мы только что приехали. — Рита посмотрела на нее с хитринкой. — Ты ведь еще не начала свою программу.

— У нее появилась программа? — спросил Матвей, не умея скрыть заискивания. — Ты меня помнишь? Я был у вас несколько лет назад.

— Помнишь, Юля?.. Тебя спрашивают. — Рита натолкнулась все на тот же преданный, собачий взгляд Матвея и отвела глаза в сторону. — Юля!..

— Не помню!

Рита покачала головой, сжала губы и ничего не сказала.

Все, включая Любовь Сергеевну, наблюдали молча ее объяснение с дочерью.

— Что же она умеет? — спросил Матвей.

— О, много. Вы ее сейчас не трогайте. Потом попозже мы ее попросим спеть.

— Таланты?

— Сплошные таланты. Она буквально напичкана талантами, — со злой иронией сказала Рита, не глядя ни на Матвея, ни на дочь.

— Сколько ей?

— Двенадцать.

— Как быстро летит время. А когда я был у вас, она собиралась в школу. Так?

— Кажется.

— А я хорошо помню. Сорок шестой год. Очень хорошо помню. Она тогда открыла мне дверь.

— Слушайте, а может, правда, послушаемся женщину? — спросил Кирилл. — Мудрую женщину. Смотрите, солнышко проблескивает...

— В сад? Да, в сад?.. А я что вам говорила? Что я вам говорила?

— Ты, ты говорила.

— Лучше бы она побольше молчала, — пробурчал Матвей.

— Никто, наверное, не откажется в ожидании пирогов и чая от рюмки кагора... Я принес пару бутылок узбекского. Где хозяйка? Зинаида.

— Еще бы. Кто бы отказался от кагора, — прохрипел Ефим, пробуждаясь от спячки.

— Дайте ему жратвы, чтобы он не спал! Дайте ему вина!.. Он не спит, только когда ест!.. Только я могу терпеть такое животное!

Любовь Сергеевна начала извергать на мужа потоки слов. Кирилл и Матвей подняли стол и понесли. Женя помогал им. Перемещение в сад, под корявые, голые ветки яблонь, на сухую осеннюю землю, своей необычностью будоражило нервы. Вино, пироги, конфеты, взрослые разговоры, которые он считал, не имея с чем сравнивать, должными и приличными праздничной встрече; родственники, которые, казалось ему, испытывают друг к другу, несмотря на словесные пререкания, чувство крепкой и постоянной любви, потому что в его душе было именно такое чувство, направленное на них, — все это создавало особую атмосферу незыблемости отношений, морального уюта, когда отдельные колкости сходили за шутку, на многое вообще не обращалось внимания, как принято между близкими людьми, собравшимися веселиться, повторять знакомый, но нескучный ритуал высказываний и насмешек, и слушать с удовольствием друг друга. Так он понимал происходящее, и в нем не содержалось ни капли сомнения в правильности своего понимания, потому-то и было ему весело, легко и радостно.

— Хоть поговорим на свободе, — сказал Матвей. — А то она не даст.

— Бедный Ефим. Как он терпит?.. — шепотом сказала Лида, идя вслед за Матвеем. — Особые нервы нужны. Она и тут себя покажет. Не волнуйся.

— Ее жалко, — сказал Кирилл с мягкой улыбкой. Он, словно бы застеснявшись, покрутил головой, и Женя заметил, как покраснела рыхловатая кожа у него на лице и на шее.

Они спустились по ступенькам.

Бабушка сверху сказала им:

Чи сказились вы? чи шо?.. Топочете. Крик, гам. Если сядет пирог, я не отвечаю.

— Тетя Софья, не давай ему садиться. Пускай по стойке смирно стоит.

— Балагур. А все ж таки ты недалекий человек, Кирилл. О-очень недалекий, — ласково прищурясь, сказала бабушка.

— Чем?.. Чем?.. — Кирилл с притворным возмущением посмотрел на нее.

— А ты помнишь историю, как тебе сказали, что няня съедает пищу у ребеночка, а ты удивился: «Не может этого быть!.. Ведь она комсомолка!» Мы чуть не лопнули тогда... Когда нам... рассказала...

У бабушки начал колыхаться живот, заколыхалась грудь, затряслись плечи.

— О-ох!.. — выдавила она из себя, не в силах остановить свой смех, словно она и вправду собиралась лопнуть.

«Ай, бабушка, подумал Женя, вид смеющихся от души людей рассмешил его еще больше. — Неужели правда?..» Присутствие Маргариты Витальевны и Юли придавало особую новизну событиям.

Зинаида вошла в калитку, с удивлением посмотрела на смеющихся гостей и, ничего не понимая, тоже начала посмеиваться.

— Молодец, мать. Молодчина, — сказал Матвей.

— Неужели над мамой смех?

— Нет, — сказала бабушка. — Вот над ним.

— Надо мною, грешным... Над таким редким гостем...

— Ничего, ничего. Переживешь, — сказала бабушка. — Ты, надо думать, поумнел за эти годы. А?.. Скажи, пожалуйста, а вот то, что ты тогда... в тридцать седьмом году... незаслуженно тогда... Тебе это как-то возместили? Или как-то?..

— Да ну что ты? Забыть надо.

— А как же?

— Да как сказать? Кому я должен, всем прощаю, только и всего.

— Ох, помню я тебя, чернее земли ты был. А тощий... Как спичка. А сейчас ничего. Вошел в тело, я бы сказала. Не сглазить бы, тьфу-тьфу-тьфу...

— Ну, спасибо, — сказал Кирилл. — Но Мотя у тебя отъелся — мне далеко до него. Смотри, щеки и животик какой. — И он ладонью провел ему по выпуклому животику. — Спортом не занимаешься? Сейчас беготня входит в моду.

В лицах Зинаиды и Риты при упоминании о тридцать седьмом годе появилась одинаковая серьезная настороженность. Они внимательными глазами впились в Кирилла, словно в его власти было раскрыть близкую и нужную каждой из них тайну.

— Я сильно худею, когда думаю, — сказал Матвей. — Странно, но факт. Стоит мне умственной работой позаниматься как следует день-два — и худею.

— Редко, значит, ты позволяешь себе роскошь — думать, — заметил Кирилл. — Зарядку надо делать по утрам. Есть поменьше.

— Я ем мало...

— Ни в коем случае нельзя есть масло!.. От сливочного масла, оказывается, такой вред!.. Весь склероз, все сердечные заболевания... в масле — склеротические вещества, не говоря о том, что чистого масла нет. Нет!.. Не продают! Туда добавляют всякую дрянь, а эти добавки очень вредные! В частности, тебе, — Любовь Сергеевна остановилась рядом с матерью, — и смотреть нельзя на масло! Срочно переходи на растительное масло!.. Это тебе можно и нужно. А всякие жиры, сало... холестерин... Ты слышала, что такое холестерин? Ты имеешь хоть какое-нибудь представление?!

— Тьфу на тебя! — сказала бабушка. — Напугала меня.

— Невежество!.. Запомни. В масле все твои болезни. Суставы не гнутся... то, что ты ходишь вот так вот, — она согнулась по-обезьяньи и показала в живой картине, что она думает, — и пальцы на руках у тебя скрюченные... Главное, давление, и сердце с перебоями работает. Это все от сливочного масла!

— То ты покупала его центнерами и кричала, что без него жить нельзя. А теперь — все наоборот.

— Да. Да, покупала... А сейчас появились новые научные данные.

— Эко дело... научные... Завтра появятся еще новые.

— Я вращаюсь в медицинском мире. Я врач. Я как-нибудь больше тебя понимаю в медицине.

— А ну тебя!.. Тише, перед соседями неудобно. Не кричи.

— Есть с кем говорить. Вы всё видели? — обратилась Любовь Сергеевна к Рите.

Зинаида поднялась на террасу и стала вынимать посуду, быстрыми движениями собирать лишнее со шкафчика, ставить по местам пакеты с мукой и сахаром; сложила в одну стопу грязные миски, ложки.

— Потом помою. А сейчас надо быстро накрыть, я и так затянула время. — На ней было платье в бело-голубой горошек и синяя кофточка, и кожаные туфли без застежек на приподнятом каблучке. — Хорошо придумали — в саду. Сухой день. Повезло... Мама, кто это придумал?

— Люба придумала. Дурак тоже иной раз умное скажет.

 Зинаида хмыкнула. Она решила никому не говорить, где была и что там случилось, чтобы не портить праздника. Тоне все равно помочь никто и ничем не мог; там была врач, должна была приехать санитарная машина и забрать Тоню в больницу; но исправить ею самою сделанное над собой было уже невозможно. Пьяный до последней степени Костя сидел над нею, мертвые его глаза смотрели тупо, и он, кажется, ничего не соображал; родственники, большие и малые, ушли из комнаты, чтобы не слышать ее ужасных криков. Зинаиде казалось, что и сюда, на террасу, иногда доносятся из того двора отголоски Тониных страданий, но другие, ничего не подозревая, не прислушивались к ним.

Она с утра принарядилась в ожидании гостей, но эта трагедия по соседству — трагедия в праздничный день — испортила ей праздник. Стараясь не показать вида, она оживленно разговаривала, пыталась шутить и проявлять внимание и интерес к гостям; она улыбалась. Кирилл с удовольствием смотрел на нее. А она заранее, еще за несколько дней, когда узнала, что он зайдет, приготовилась выбрать момент и поговорить с ним наедине: он был из Средней Азии, много видел и знал по стране, сам сидел в тридцать седьмом году, на предприятии, где он был руководителем, работали заключенные, и ему вообще знакомы были все эти дела.

— Так ты как попал в Москву? В министерство вызвали? — спросил Матвей у Кирилла.

— Да почти что.

— Как так?

— И в министерство тоже.

— А еще куда?

— У меня здесь есть свое начальство.

— Ты директором работаешь?

— Главным инженером.

— Большое предприятие?

— Да так в общем...

— Если запчасти к автомашинам требуются или еще чем помочь, ты скажи. Я могу тебя выручить.

— Да нет, спасибо. Не надо. Все вроде бы есть.

— В Средней Азии!..

— У нас есть.

— Так чем ты занимаешься?.. Оборона?

— Межреспубликанский строительный комбинат.

— Не темни, Кирилл. Я знаю. Чтобы у строителей все было — неслыханное дело; сказка. В сказки мы уже не верим, выросли из сказок.

— Правда, все есть.

— Ну, а если срочно что-то потребуется? Сверхдефицитное?

— Ну, если сверхдефицитное...

— Ты в Ташкенте?

— Казахстан, Туркмения, Киргизия... Всюду.

— Что-то много.

— Я ж говорю, межреспубликанский комбинат.

— Ну, темни-темни, Емеля. Так я тебе и поверил. — Матвей все знал. Он притворялся, чтобы не отпугнуть Кирилла и завязать с ним разговор. Кирилл никогда в прошлом не занимался строительством, и сейчас он был на самом новом, самом переднем крае оборонной промышленности, где, действительно, было все, по первому слову любой обком партии, любое министерство сломя голову доставляли ему необходимое, ни с какими базами, снабсбытами он не имел дела, он общался напрямую с министрами, с зампредами, с членами Политбюро, никакой не комбинат — смешно, в его ведении находились десятки и сотни заводов, строительных объединений, Кирилл был такая большая фигура на сегодняшний день, что этот простенький костюмчик на нем, смущенная улыбочка и его приход пешком с трамвайной остановки выглядели фантастикой.

У Матвея зудело внутри. Он как изголодавшийся человек, которому отломили большой кусок хлеба, хотел бы откусывать со всех сторон и, не прожевав, снова откусывать; но он сдерживал себя. Он был опытный в таких делах.

Он отлично представлял, что каким бы крупным специалистом ни был Кирилл, мозговитым, занятым своими мыслями, от его молодой наивности ничего не осталось, и поспешным вымогательством можно было здесь напортить бесповоротно.

Матвею везло на хорошие и крупные дела, всегда попадались нужные люди из другой сферы, и он с ними быстро сговаривался к обоюдной выгоде. Матвей — ему; он — Матвею — или протеже Матвея, а тот уже, в свою очередь, из своих сфер — Матвею, с большим довеском. В Москве, в Грузии, в Крыму, в Ленинграде находились нужные люди: преподаватели ВУЗ-ов, торговцы, завскладами, директора ресторанов, директора заводов и фабрик, и не было им числа. Квартира, обстановка, дача, машина, драгоценности — все было у Матвея. Все у него было из того, что выпускалось промышленностью, вырабатывалось сферой услуг или располагалось в сферах нематериальных потребностей: билеты в театр, поступление в ВУЗ и так далее; что касается поступления в ВУЗ или занятия выгодной должности, в конечном итоге это также получало ощутимую материализацию.

Дела у него были. Но теперь ему требовалось нечто иное, большее. Совсем иное требовалось ему. Он еще не выбрал, каким путем пойти наверх, и он ожидал не только помощи от Кирилла, но и делового искреннего совета, какой можно ждать лишь от близкого, заинтересованного человека.

Матвей не знал, что есть у Кирилла собственного — квартира, дача и прочее, потому что автомашины, самолеты, которыми он располагал, ему принадлежали до того дня, пока он занимает положение, а затем он терял всё; поэтому было бы большой глупостью, оставаясь факиром на час, не взять себе в личное и постоянное пользование хоть части из того, что позволяют возможности.

Он твердо знал, что все они — вплоть до самого, самого главного — факиры на час.

Он подумал, что его практические советы Кириллу, когда он точнее узнает обстоятельства, узнает подробности Кирилловой жизни, будут своеобразной платой за помощь; это и будет польза от него Кириллу, бесценная польза, если учесть его витания в облаках. Кто еще, кроме родственника — как-никак мы двоюродные братья — может выказать ему заботу? И главное, к кому он может отнестись с доверием, не оглядываясь себе за спину и по сторонам? Я помогу ему устроить материальное будущее; а он поможет мне двинуть наверх.

Несмотря на хорошие дела, карьера его в последние годы застопорилась, и это ранило его самолюбие. Недостаточный обзор с той кочки, на которую он взобрался, ограничивал его деловые возможности — и тут бунтовала жадность его: ему казалось, каждый день он теряет многое такое, что в неизвестности своей приобретало для него особую заманчивость.

Беда его заключалась в том, что он считался незаменимым на посту директора. Освободилась должность замначальника главка в министерстве — взяли человека с периферии, там было далеко, и министерских чиновников не волновал вопрос, заменимый человек или нет. А Матвей был здесь, рядом, в столице, — работа у него шла хорошо, и никто не хотел рискнуть и стронуть его с места; а если бы работа не шла хорошо, тогда не могло возникнуть вопроса о повышении.

Получался заколдованный круг.

Должность замначальника главка не была пределом его притязаний, она лишь освобождала его от прикрепления к директорству, несколько даже ущемляя денежные интересы, но при этом давала бы ему существенное увеличение контактов на качественно ином уровне. Он мог с этой должности перейти в ЦК партии, скажем, инструктором отдела на первых порах; но здесь была опасность застрять навечно. Конечно, сделаться заместителем начальника отдела ЦК его устроило бы больше, чем получить должность замминистра, а может быть, и министра.

ЦК был предпочтительнее. И если бы Кирилл захотел, более сильной поддержки не надо бы и желать...

Он разговаривал любезно с Кириллом, сдерживая нестерпимый зуд внутри. Он надеялся на лучшее. Недаром он приехал в гости к матери и к младшей сестре, на которую полагал себя справедливо сердитым.

Он вздрогнул от громкого голоса Любы: вот она тоже ему подарочек.

— ...Хам! хам!.. Вы не поверите, какой он хам! Животное!.. Вы счастливый человек, что вы одна! Говорю вам, вы счастливый человек!.. Вы не представляете, что значит терпеть постоянные издевательства. Издевательства! — взвизгнула она. Рита взяла из коробки конфету, положила ее в рот и посмотрела мимо Любови Сергеевны; Людмила и Юля разговаривали и смеялись в конце сада — она старалась разглядеть, чем они там заняты. — Что я только для него не делаю! Вы не станете для него это делать. Никто не станет для него это делать! Никто!.. Только я, дура, стираю его грязное белье; он умудряется его занашивать!.. так занашивать! Я даже... даже... мою его!.. эту скотину!..

— Тише, — сказала бабушка. — Стыд и срам!.. Соседи слышат.

Любовь Сергеевна, придя в возбужденное состояние, забыла о своих великосветских интонациях, обо всем забыла она, кроме собственного порыва; ей было безразлично, с кем говорить. Она никого и ничего не слышала.

— Чем человек добрее, тем больше садятся ему на голову! Сколько я им всем делаю! Они плюют на меня! Вот он!.. — Матвея передернуло, потому что ее перекошенные глаза остановились на нем. — Перед войной он пришел ко мне, у него не было даже мелочи на трамвай! Кто ему одолжил на первое время? Я! Я!.. А в результате?.. Когда я была у него недавно... Недавно я к нему зашла... ноги моей больше там не будет! Чего и ожидать? — из нашей семейки с хорошей семьей не породнятся! Такая же корыстная семья негодяев!.. У Светланы — его жену зовут Светланой — наверное, десять пар часов. Я сказала, что у меня совсем нет часов. А он!.. вот он, полюбуйтесь на него. Брат называется. Родной!.. Тьфу! «Подумаешь...» — он так говорит. Улыбается, как наглец! «Подумаешь, Любке нужны часы». А?! Как язык поворачивается после всего, что я... что я...

— Ну, хватит уж тебе, — сказал Ефим и протянул руку за куском пирога.

— Не смей трогать! — крикнула Любовь Сергеевна, ударяя ладонью по его руке. — Оставь другим! Скотина!..

— О, Господи, — простонала бабушка.

— Поедем домой? — сказала Лида Анатолию. Тот сразу же начал подниматься.

— Нет, нет. Вы не уходите. Еще рано. — Бабушка, лукаво усмехаясь, показала глазами на Любу. — Сидите. Теперь сидите, и никуда я вас не отпущу.

— Обжора!.. Бесстыжая скотина! Быстрее набить брюхо и задремать! Ходили с ним в театр, я купила плитку шоколада... и что же вы думаете? Не успела я оглянуться — он ее уже сожрал! Мне ни кусочка не оставил попробовать! Разве это человек? У меня поздно вечером случился приступ печени. Знаете, как это раздражительно для нервов? А тут он. От него одного можно сойти с ума!.. Я ему говорю: «Ефим, пойди пока прогуляйся». Он ушел... на три часа! Под утро пришел!.. Где он был!.. Когда он пришел... у меня было такое состояние... вы понимаете?.. Приступ печени, волнения из-за него... Я хотела выброситься из окна. А ему хоть бы что!.. Он ждет моей смерти! Тогда ему достанется моя комната, и он будет счастлив. Когда я ссорюсь с соседями, он на их стороне!.. Но развестись я не хочу. Я не могу жить одна. Лучше отравиться!

Ефим сидел, обмякнув на стуле, и сонное его лицо ничего не выражало. Сочувственные взоры бабушки, Зинаиды и Лиды направлены были на него.

— Комедия, кажется, переходит в драму, — тихонько сказал Кирилл. Он один посмотрел на Любу с сожалением, и с неприязнью — на ее мужа. Матвей в ответ на его слова пожал плечами и, выбрав момент, покрутил указательным пальцем у своего виска.

— Ты что? — сказала бабушка Любе, — ревнуешь Ефима?.. Вот Лида же Анатолия не ревнует.

— Ха! Этого еще ей не хватало, — презрительно отозвалась Любовь Сергеевна, поперхнулась крошкой и стала давиться, с широко открытым ртом втягивая в себя воздух, который не шел вовнутрь. Она задыхалась.

Не в силах вынести удушья, она вскочила из-за стола, опрокинув стул, и шатаясь, издавая смешные натужные звуки, отступила в полусогнутом состоянии в сторону; кровь прихлынула к ее лицу. Зинаида подбежала к ней и ударила ее с размаху по спине, еще и еще ударила, но Люба продолжала издавать странные звуки, казалось, ей приходит конец.

Бабушка схватилась за сердце.

— На глотни воды... Глотни воды!.. — Лида остановилась над ней со стаканом в руках.

Люба не реагировала, делая странные телодвижения, ее рот был широко раскрыт, она держалась за грудь.

— Закрой рот! — крикнул Матвей. — Постарайся дышать через нос!..

— Черт ее побери! Черт ее побери!.. Ненормальная! — сказал Анатолий. — Ненормальная!.. Черт ее побери!

Кирилл, побледнев, выбежал из-за стола, стул его тоже опрокинулся; он отбежал вглубь сада и встал там, боясь повернуться лицом к Любе.

— Люба... Что же это?.. Люба, — позвала бабушка, не понимая, что она говорит и что хочет сделать.

Зинаида изо всей силы стукнула сестру по спине.

— Ой... Ой... Ой... — сложив руки на груди, причитала Фаина.

Вдруг Люба перестала задыхаться, распрямилась и, разведя руки, свободно вздохнула всей грудью.

— Ну, что? Прошло? — спросила Зинаида с облегчением.

— Это крошка попала, — сказала бабушка. — Говорит без перерыва!.. Разве можно говорить так во время еды?

Напряжение и страх у присутствующих сменились сердитым и радостным возбуждением. Вернулся Кирилл, боязливо и смущенно глядя на них.

— Посмотри, как ты побледнел, — сказала Лида. — Как смерть... Не волнуйся, она так быстро не помрет.

— Я перепугался...

— Она психическая, — сказал Анатолий. — Психическая, черт ее побери; скорей мы все помрем из-за нее!..

Рита весело рассмеялась; показались белые и влажные ее зубы, казалось, каждый в отдельности зуб смеется весело. Женя был счастлив, что сидит с нею за одним столом и смотрит на нее.

— Молчит, — сказала Лида. — Но ничего, она еще, наверняка, не все высказала.

Любовь Сергеевна села опять к столу и с сосредоточенным, для нее необычайно сдержанным видом принялась допивать свой чай и доедать свой кусок пирога. Как и все, она была немного возбуждена, но это было совсем другое возбуждение, не такое, как всегда, и она прислушивалась к себе, довольная и успокоенная; на лицо ее вернулась постепенно естественная краска.

— Надо так меня напугать, — сказала бабушка. — Когда говорит по-ненормальному, кажется, своими бы руками ее придушила. А когда такие вот представления...

Ефим, пользуясь моментом, ел пироги и конфеты, и добавлял себе в блюдечко варенье, запивая горячим чаем. Рита и Женя смотрели на него и смеялись, испытывая одинаковое чувство облегчения и удовольствия.

— Здорово я ее ударила! — сказала Зинаида. — Здорово я тебя... Всю руку отбила.

— А ей хоть бы что, — сказала Лида. — Она железная.

Люба пила чай с спокойным и отсутствующим видом, по лицу было видно, что она погружена в себя.

— Да... Я перепугался, как не знаю что, — сказал Кирилл.

— Надо ее оставить в покое, — сказал Матвей. — Оставьте ее. Неужели вам скучно? Пускай придет в себя.

— Ну, когда она придет в себя, тогда-то она и выйдет, — сказала Зинаида.

— Вот я и говорю, оставьте ее.

— По мне, лучше пусть как угодно выйдет, чем такое, как было, — сказал Кирилл.

— Нехай помолчит, сколько можно?.. Мои нервы больше ее не перерабатывают...

— Ну, не волнуйся. Люба долго молчать не будет, — сказала Лида. — Крепись, мама. Крепись! как ты говоришь.

— Будем крепиться. Ох-хо-хо... У меня до сей поры поджилки дрожат.

— Она как будто валерьянки напилась. — Женя сказал и тут же засмущался обращенного на него внимания.

— Поглядите, сколько он съел пирога!.. Собакевич!.. — Любовь Сергеевна неожиданно рассмеялась, и рот ее, и все лицо были незнакомые, странные, излучающие спокойное, нормальное веселье, без капли бредовости.

— Слава Богу, — сказала бабушка. — А то я подумала, что она язык проглотила. Ан нет.

— Вы не представляете, как прекрасно дышать. Свободно дышать, — обратилась ко всем Любовь Сергеевна. — Это, наверное, самая ужасная смерть — от удушья.

Когда стемнело, гости перешли в дом — на террасу и в комнату. Вечер закончился спокойно. Зинаиде было приятно, что гости остались довольны, она себя чувствовала хорошей хозяйкой.

Женя в течение ближайших месяцев несколько раз летал во сне, полеты повторялись с какой-то определенной последовательностью; но на пол он больше ни разу не упал.

дальше >>

________________________________________________________

©  Роман Литван 1989―2001 и 2004

Разрешена перепечатка текстов для некоммерческих целей

и с обязательной ссылкой на автора.

Rambler's
      Top100