Роман Литван. Прекрасный миг вечности

Том 2

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава вторая

Когда солнце справа от них насовсем ушло за горизонт, они оделись и пошли от старицы домой. Перед глазами была извилистая, хорошо утоптанная тропинка, метрах в четырехстах стояли где попало домишки муромской окраины, на удивление перекошенные и разнокалиберные, коричнево-красная притушенная полоса шириной в полнеба украсила его от южной до северной стороны, вверху небо было густого синего цвета, а сзади, с востока, закрыло его теменью. Они прошли посевы льна. Женя чувствовал себя отдохнувшим и бодрым, тело было чистое, легкое. Каждая струнка внутри него радостно звенела, настроение было приподнятое. Хорошо, подумал он. После жары и солнцепека идти не спеша в начинающихся сумерках, быть чистым и спокойным — хорошо. Временные его сотоварищи и хозяйка дома, и также Вадим с готовностью устроили застолье по случаю дня его рождения; застолье это, и сегодняшнее настроение, и заработок, и будущая взрослая жизнь — все было удивительно хорошо. Неясная тревога оттого, что опять будут пить самогон, и сядет напротив или, может быть, рядом роскошная Марина, упорно дарящая ему внимание, радостно волновала голову, хотелось убежать, спрятаться от шумного сборища, и хотелось показать себя взрослым, уверенным в себе, совершить невероятный поступок — пройтись на руках по столу или залезть на крышу и спрыгнуть оттуда, или что-нибудь еще более удивительное.

Рядом говорили Кондрат и Антоныч, продолжая спор, начатый на старице. Он молча шел рядом, не вникая в их разговор, лишь слышал отдельные фразы. Каждый из них спорил не потому, что считал важной свою точку зрения, они часто меняли ее, — только чтобы не прекратился спор, который для обоих был развлечением. На тропинке впереди показался дед Ромка, торопливо идущий им навстречу.

Кондрат и Антоныч с важным видом перекидывались словами; они были навеселе. Еще днем они приняли порцию, и после этого пробурили еще одну скважину; в конце рабочего дня Вадиму для налаживания добрых отношений принесли из другой бригады литр самогона, Вадим, Антоныч, Кондрат, дед Ромка и тот, кто принес, употребили тут же на поле этот литр, «закусив рукавом», по выражению Кондрата, настроение у всех резко улучшилось, но появилась нервозность, желание противоречить и спорить. Женя наблюдал, как умиротворенная расслабленность сменяется у Кондрата мгновенным раздражением, вспышка поднимает его на дыбы и тут же гаснет, растворяется в беспредельной любвеобильности.

— Ты гляди... деда черти несут.

— Ты не трогай его.

— Кто? я?.. Ты, Антоныч, на меня напраслину не возводи!..

— А кто? я?

— Офонарел совсем.

— Ты знаешь, кто ты есть?.. — мрачно спросил Антоныч. — Ты не знаешь ни хрена.

— Значит, я салага?

— Я этого не сказал... Я сказал, что ты не знаешь... что Колпь, на которой — Красная Горбатка... Москвич, ты сюда поездом ехал?.. Волосатую видел? Вот какие у этой муромско-мордовской темноты названия. Во-ло-са-тая...

— Ты еще расскажи ему про тёщу.

— Не тёща, а Тёша. Знать надо. Шмакодявка.

— Ха-ха... Дед, ты куда спешишь? Топиться? Успеешь, дед, не надо.

— Я тебя прошу, не трогай его. У меня сердце не вытерпливает, когда слабых трогают.

— Скажи, Душа, что это будет? — спросил дед Ромка. — Мал-малышок в сыру землю зашел, синю шапку нашел?

— Ты меня на такие пенки хочешь словить? Москвичу лучше загадай.

— А, право, что это, москвич?

Женя подумал и пожал плечами.

— Нашли у кого спрашивать, — сказал Антоныч. — Если человек цветенья льна в жизни не видел.

— Так это лен! — воскликнул Кондрат.

— Одно слово, мордва!.. Он и того не знает...

— Конечно, лен, — сказал дед Ромка. — Как он цветет, ты не видел, москвич? О, погоди. Скоро будет на нем синя шапка.

— Красоты равной на свете нет, — сказал Антоныч.

— Нет, — подтвердил дед Ромка.

— Да, правда. Нет, — сказал Кондрат.

— А когда он зацветет? — спросил Женя.

— Скоро, — сказал старик.

— Когда? — спросил у него Кондрат.

— Может, через день. Или через неделю, не позже. В одну ночь — увидишь, москвич — все поле синё станет. В одну ночь.

— Люблю, как лен цветет, — сказал Кондрат. — В армии тоска больше всего остального ела, как про это вспоминал... А, дед, ты куда бежал?

— Так. Думал, пропали вы.

— Пришел все-таки.

— Пришел.

— Убег от своей старухи? Она не заржавеет. Выпить захотелось?

— К вам пришел. — Старик смущенно опустил голову и неловко взглянул на Кондрата.

— А как насчет того, чтобы сéмью кормить?

— Чего ты прилип ко мне? — жалобно спросил дед Ромка.

— Не гужуйся, дед. Деньги — мусор, люди — золото! Э-эх!.. Однова живем, дед.

Антоныч сказал деду Ромке, показывая на Кондрата:

— Скажи ему, что есть еще речка Колпь. Другая. Она в Гусь течет. Он думает, что наша единственная. Он и про Гуся-то вполслуха слышал. Темнота.

— Это факт.

Женя подумал: получилось, что то что Кондрат — темнота, это факт; но никто этого не заметил.

— Вот, москвич, две речки Колпи, — сказал Антоныч. — Одна в нашу Ушну течет. А другая — там, где Гусь-Хрустальный. Слышал про такой город? И все они в Оку-матушку текут.

— А Ока — в Волгу, — сказал Кондрат.

«А Волга — в Каспийское море», подумал Женя, с веселым чувством вслушиваясь в разговор. Приятно было, что они постоянно вспоминают о нем.

— Я туда на заработки ходил, — сказал дед Ромка. — Давно еще. И Гусь видел, и Колпь тамошнюю.

— Может, омовение членов совершил? — ехидно спросил Кондрат.

— У нас здесь, москвич, Сережа есть. Это за рекой. Он в Тешу течет.

— Нижегородская губерния, — сказал дед.

— Да, — сказал Антоныч.

— А ты, Душа, — мягко сказал дед, — знаешь, что под землей еще большие реки и озера текут? Наверху — масенькая доля их. Главная силища невидимая внизу скрыта.

— Сказки, — сказал Кондрат, — для москвича.

— Эх, ты, — сказал Антоныч. — Дед правду говорит. Пещеры под землей. Главная-то Ока там, не сверху.

«Может, я как Том Сойер там заблужусь и клад найду?.. Вдвоем с подругой», подумал Женя и покраснел, вспомнив взрослую самоуверенную Марину.

— Ну, голуби, долго заставляете ждать.

— Мы наверстаем!.. — Кондрат с шумом и грохотом пролез за стол. — Марья!.. иди поцелую.

— Целовальник нашелся. Я только нецелованных принимаю.

Тесно было в комнате от стола, раздвинутого от стены до стены, тесно и шумно было от людей. Женя вынужден был выпить рюмку тошнотворного и обжигающего пойла. В комнате было очень душно. Снаружи из открытого окна, у которого он сидел, приходило иногда легкое дуновение прохлады, сменившей дневную жару, а здесь Кондрат, Вадим и остальные сидели потные, распаренные, но чрезвычайно довольные и веселые. С ним рядом оказались привычные ему Антоныч и дед Ромка. Марина поместилась на другой стороне стола и не напротив, а через несколько человек, и он почувствовал разочарование.

— Пей, москвич. Однова живем. Без горючего далеко не уедешь.

— Пей. Раз родился — пей. Придет срок, всё едино помрем. Все помрем. — Заплетаясь языком, пьяненький дед Ромка тянул к Жене стакан, рука у него была сухонькая и коричневая до черноты.

— Ладно. Черт с ними!.. Не отвяжутся, москвич. Пей. — Антоныч широким жестом приблизил свой стакан и чокнул им о Женину рюмку. — Пей.

— Не спаивайте мне пацана, эй, вы, куроеды!.. Женька, не поддавайся. Понял?

— Понял, дядя Вадим.

— Правильно делаешь, что соглашаешься со старшими. Старшему перечить ни-ни. А ты все ж таки на словах одно... а выпей. Он... чего он тебе? — спросил дед Ромка. — У тебя рождение. Оно, знаешь, веселее будет. Нельзя не выпить. Во-он она глазами зыркает... Для смелости выпей. Я когда молодой был, о-о... — И он смешно мотнул головою вверх, изображая, какой он был молодец в прежние годы. — Марья — девка первая в эту пору у нас. В эту пору... А далее... эх, жизнь... Не хошь — а пей! Оно потом захочется... Захочется.

— Твое здоровье, — сказал Кондрат.

— За здоровье, — крикнула Марина. — С повзрослением вас!.. С совершеннолетием!

Женя нахмурился и выпил вторую рюмку.

— Анекдот есть, — сказал Антоныч. — Собрались светила медицины на встречу. Конгресс называется, съезд по-нашему. Англичанин говорит: у нас во время войны одному руку оторвало, ему новую пришили — он и сейчас на пианино играет. Американец говорит: это что? у нас одному ногу оторвало, ему новую приставили — он сейчас за сборную в футбол играет. Наш советский подумал-подумал и вспомнил: у нас одному во время Отечественной войны голову оторвало, ему по ошибке заднее место приставили — так он и сейчас у нас в научно-исследовательском институте заместителем директора работает.

— Порядку нет у нас, — сказал дед Ромка, когда перестал смеяться. — Куда далеко ходить? В нашем колхозе председатель кассу пропил, нового прислали, а он еще страшней пьет, и не то что кассу, всех нас скоро на самогон переведет!

— Он, наверное, не самогон — шампанское ест, — сказал Кондрат.

— Порядку нет!.. На простого человека — никакого внимания. Лишь бы себя самим ублажить, а там хоть трава не расти.

— Вон я в пивную стоял, — сказал Кондрат, — райкомовскому секретарю, рассказывали, начальник их по сантехнике велел в первую очередь водопровод подвести. На вот тебе, расчудесный наш: водичка из крантика, хошь — открыл, хошь — снова затворил. А простому человеку... ты прав, дед, внимание не оказывается. Чихают все на нас. А мы на них. Выпьем!..

— Формализм, — сказал Антоныч. — Повсюду — формализм один только... Корчагину Павке разве предоставили бы такие условия, если бы он не стал тем, кем он стал? А?.. Шиш! Шмакодявки!..

— Корчагин — герой, — сказал бородатый молодой работяга.

— А может, мы тоже герои... А что мы есть? — спросил Антоныч.

— Да!.. Герои мы, не хуже иных!.. — хмельным голосом выкрикнул дед Ромка.

— Все мы навоз, — сказал Антоныч. — И секретарь райкома, и ты, герой, и все...

— А ты? — спросил бородатый недовольно.— И я. Человек — навоз природы. Море, солнце — это грандиозно. А что такое человек? Спроси у начальника, он грамотней нас. Он тебе скажет. Начальник скажет, что мы есть. Химическое и физическое явление природы, как и другие явления, но только явление жалкое, ничтожное, гнусное. — Антоныч раскачивался на стуле. Дед Ромка, открыв рот, с восхищением смотрел на него. — Самое жалкое из всего, чего только природа насоздавала, самое... самое, значит...

— Ну. Ну...

— Гниловонное!..

— Во выдал!.. — сказал дед Ромка.

Он засмеялся вместе с Кондратом и Вадимом. В другом конце стола, где ничего не сумели услышать, тоже засмеялись. Глядя на смеющуюся Марину, которая не сводила с него глаз, Женя улыбнулся, ощущая себя самостоятельным, уверенным, хозяином самого себя, ткнул вилкой в луковицу и, промахнувшись, выбросил из тарелки на скатерть связку селедочных кусков, пропитанных растительным маслом. Он попытался вилкой закинуть их обратно в тарелку и отбросил их еще дальше, масло разбрызгалось широким пятном. Женя оглянулся. Марина все так же смотрела на него и весело смеялась. Бородатый работяга сидел нахмуренный и сердитый.

— И такие люди, как ты, — сказал он Антонычу, — при нашей советской власти!.. Этого не может быть!

— Давайте, ребята, про власть не надо, — сказал хозяин. — Не надо... Выпили культурно — и хорошо.

— Я с ним пить не буду, — деревенея лицом, сказал бородатый.

— Да, больно. Больно, — неожиданно плаксивым голосом сказал Антоныч. — Больно. Такие люди!.. Ай-я-яй... Но я думаю, что даже при коммунизме... когда мы его построим — коммунизм, — такие люди будут. И придется искать способы какие-то, чтобы избавиться от них... от их влияния на других, на героев вроде тебя! — закончил он нормальным своим голосом.

— Не буду пить!.. — повторил бородатый.

— Выпили культурно... — сказал хозяин.

Бородатый работяга отшвырнул от себя стул, поднялся, но ноги не удержали его, и он шмякнулся на пол.

— В морду!.. этому!..

— Я тебе такую морду покажу! — сказал Кондрат.

— Сиди. Он пьяный, — сказал Вадим. — Уложите его. Во двор его.

— Как в дугаря напьется, так за советскую власть права качает.

Приятель бородатого потащил его к дверям, хозяин дома помогал ему.

— Я не буду пить! — завопил бородатый. — Ни с кем!..

— Вот запойная харя, — осклабясь сказал приятель.

Они с грохотом вывалились за порог.

— Политики мне еще не хватало, — проворчал Вадим. — Лучше уж я за воровство сяду.

— Двум смертям не бывать, — сказал дед Ромка, — а одной не миновать. Все помрем. Все!..

— Ты справку из сельсовета получил?.. Нет? — спросил Кондрат и рассмеялся, увидев вытянутое лицо старика. — То-то тебя на смерть потянуло...

Антоныч подпирал руками голову, и темные, жилистые руки его не дрожали. Маленький дед обмяк на стуле. Там, где сидела Марина, запели «По диким степям Забайкалья». Вадим и Кондрат стали сговариваться о том, чтобы завалиться к женщинам, по обрывочным словам Женя понял, что у Кондрата есть надежное место, глаза у Вадима заблестели оживленно.

— Начальник, хочешь я тебя сведу? — неожиданно сказал дед Ромка; он улыбался.

— Куда?

— Идем, не пожалеешь. Но только с условием.

— Дед, какие могут быть условия? Подставляй стакан.

— Есть условие.

— В чем оно? — Дед Ромка выпил, заел селедкой. Вадим спросил: — В чем условие?

— Одни пойдем. Без баламута.

— Обиделся, дед?.. Да брось. Шуток не понимаешь, — сказал Кондрат. — Я тебя люблю.

— Вот это дед так дед. Я тебе верю больше всех. Больше себя самого!.. Верю! С тобой иду! Его возьмем для компании. Веди!..

Женя встретился глазами с Мариной, она взглядом показала ему на дверь. Антоныч сидел, глядя перед собой в стол. Вадим, дед Ромка, Кондрат приподнято и радостно сговаривались о походе, они ничего не замечали вокруг, их мысли были далеко.

Женя встал на ноги: ему показалось интересно, что только сейчас он почувствовал опьянение, не сильное, но все-таки голову немного мотнуло, а в ногах он ощутил небольшую слабость, словно они затекли и размякли. Он пробрался мимо стульев и табуреток и вышел из дома.

В небе стояла луна. Было тихо.

Он с удовольствием вдохнул полной грудью. Услышал, как стучит у него сердце в груди. «Проклятая стеснительность!.. Это как тогда. Как тогда... Лучше драка, чем свидание с девушкой». Сердце стучало, и разум покинул его. Перед мысленным взором промелькнула Валя. «Да, тогда с нею то же самое...»

«Ну, пусть... Пусть!... Я останусь!.. Останусь до конца! Мне не страшно... До конца!»

Он услышал быстрые шаги, Марина подошла к нему и взяла за обе руки.

— Ну, что? — прошептала она. — Пойдем на реку?

— Пойдем, — ответил он шепотом.

Она дышала негромко и учащенно, а он дышал шумно, горячо и ничего не мог сделать ни с дыханием своим, ни с безумно стучащим сердцем. Она тихо засмеялась, потянула его к себе, тела их прижались. Мокрые, полные губы жадно впились ему в рот, он заметил вкус и запах лука и самогона, она запрокинула голову, изгибаясь в спине, его левая рука держала ее за спину, а правая прикоснулась к груди, он надавил сильнее, грудь была мягкая, словно жидкость перекатывалась под стягивающей ее материей. Он вдруг успокоился. Он ладонью ощупывал грудь, это было стыдно, но из-за запретности и постыдности происходящего он продолжал стоять, неловко наклоняясь вперед, хотя все уже стало ему мало интересно.

Как-то мне отсюда выбраться? подумал он. Мокрые губы и запах самогона сделались невыносимыми до тошноты.

дальше >>

________________________________________________________

©  Роман Литван 1989―2001 и 2004

Разрешена перепечатка текстов для некоммерческих целей

и с обязательной ссылкой на автора.

Rambler's
      Top100