Роман Литван. Прекрасный миг вечности

Том 2

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава шестая

Все ему стало казаться скучно и ненужно. Занятия в школе, спортивный азарт, езда на велосипеде, любые достижения и потери — все было неважно и ненужно, кроме одного. Только книги продолжали интересовать его. В них он мог забыться, и в них он надеялся отыскать знание о цели и назначении несметных толп людских, поколениями сменяющих друг друга на солнечном празднике жизни и уходящих друг за другом в одну и ту же бездну, на кладбище. Это было потрясающе смешное открытие, какое огромное число людей — целые города, целые народы — способно поместиться на одном кладбище, они там лежали тесными рядами, их трупы, их остатки, или останки? очень мало занимали места, и очередь шла и шла, не прерываясь до тех пор, пока жив еще хоть один человек на земле. Это умозрительное продвижение очереди на кладбище рассмешило его, он подумал: пора мне занять очередь, а то не достанется.

В День Воздушного Флота отец подарил ему пять рублей. Он с компанией поехал на Химкинский аэродром, где как всегда устраивался авиационный праздник. У него имелось еще три рубля с копейками, и их он тратил на проездные билеты и на мороженое, а пять рублей он убрал в карман и забыл о них.

Они ехали на метро с пересадкой, затем от Аэропорта долго ехали на трамвае, длительная поездка, огромные скопления народа несколько развлекли Юру. Славец и Кончик и вся эта лермонтовская братва с их плоским остроумием страшно надоели ему, они мешали ему сосредоточиться и побыть наедине с собой. Он разлюбил возбуждающее воздействие общества, даже такой умный человек, как Дюк, стал ненужен ему, потому что от него исходили токи пренебрежения, умаления личности Юры, а он теперь нес в себе знание, какое Дюку, а тем более всем этим Ослам и Валюням во сне не снилось.

Он был рад, когда на необозримом поле, разделенном протянутыми канатами, он потерялся от своей компании и остался вдвоем со Слоном. Одного Слона он с грехом пополам мог перенести, тем более что тот притих, забыл о ехидстве и стал поддакивать Юре, соглашаясь со всеми его высказываниями. За такую приятность в поведении Юра решил отблагодарить его: он достал плитку шоколада, разломал пополам и половину отдал Слону.

У Слона сделались глаза, каких, наверное, по размеру не бывает у настоящего взрослого слона; он взял хватательным движением шоколад, сразу же откусил, словно боясь, чтобы у него не отняли. Юра с удовольствием видел по лицу Слона, как тот искренне и глубоко благодарен, хотя ничего не говорит, молча поедая горьковато-сладкую, сладко щемящую в глубине горла шоколадину.

Юра завернул как мог аккуратно оставшуюся половину в серебряную фольгу и спрятал в карман; шоколад для него был слишком приторен, и он не любил его: нежирное мороженое, кусковой сахар с водой или простые карамели и ириски — вот что он любил из сладостей. Он попросил у мужчины рядом папироску, у него же прикурил и попыхивая дымом стал смотреть на эскадрильи, пролетающие над головой, на многочисленный парашютный десант, слушал разговоры вокруг себя. Все было интересно. Говорили о том, что одного парашютиста отнесло ветром к каналу и он упал в воду, а теперь его вылавливают; Юру взволновало, как удержится человек на воде, как поплывет в тяжелой одежде, придавленный тяжестью сумок из-под парашютов.

Еще в трамвае он спросил у Славца, что тот делает с мячом. Мать была права: новый мяч в первый же день закатился под колесо громыхающей полуторки и лопнул. По Халтуринской от Просторной до Открытой за день проезжало не более пяти машин, и такое получилось счастье, что Славец швырнул мяч на булыжники, а в этот момент с Просторной завернула полуторка, шофер газанул и сдвоенным задним колесом точно попал на мяч. Нарочно ли он сделал или нет, неизвестно. Когда машина проехала, на мостовой осталась сплющенная дырявая покрышка, изжеванная и испачканная, постарелая на тридцать три года — буквально только что Юра вышел из калитки с круглым и блестящим красновато-коричневым мячом.

— Шью, — сказал Славец.

— Ну, когда зашьешь?

— Думаешь, так просто? Ее вывернуть потом надо.

— Я хотел, чтоб для всех был.

— Ладно, не ной. Зашью.

— Когда?

— Раскогдахкался... Когда рак на горе свистнет! Вот когда.

Славец захохотал.

— Дождешься ты теперь чего-нибудь у меня.

Это кг'ыша от саг'ая,

г'ади Бога — умиг'аю...

«Крыша сарая» — специально картавя, дразнили Славца. Стишок замер у Юры на губах.

— Чего ты, как... этот, — лениво произнес Славец.

Чушь!.. Какая чушь!.. Растерянность перешла в озлобление, Юра мысленно плюнул в сердцах и отвернулся от Славца.

— Поедем в парк, — сказал он Слону, когда последняя эскадрилья на сверхзвуковой скорости закончила представление. — У меня есть идея.

— Какая? — спросил Виталий.

— Много будешь знать — скоро состаришься. — Он не желал встретить никого из друзей; Виталий ему был нужен для моральной поддержки. — Адская идея. Посмотришь.

Они медленно шли в толпе, разморенной от духоты. В трамвае Юра пристроился в тамбуре у открытого окна и, держась рукою за оконную задвижку, воображал, что он управляет движением. Ехали долго, и совпадение между нажимами Юры на задвижку и торможением и ускорением вагона было настолько частое и полное, что он забыл о раздавленном мяче, о всеядном тупом Славце; вернулось безоблачное настроение, почти как прежде.

В Сокольники они попали в пятом часу, здесь было тоже душно и жарко, и было много народа. Они свернули с большого круга на просеку. На открытой веранде люди сидели за столиками. Юра прошел к буфету и достал спрятанные пять рублей.

— Чего тебе? — грубо спросила буфетчица.

— Сто грамм и бутерброд.

— Я тебе дам сто грамм!.. Мал еще, сопли вытри сначала!..

Юра, покраснев, бегом выскочил к Виталию. Тот с насмешливым уважением, как посторонний, следил за ним.

— Не дала, — сказал Юра. Виталий молча смотрел на него. Юра обошел веранду, Виталий шел следом. Близко к барьеру стоял столик, за ним сидели несколько мужчин, рабочие по виду. Юра поставил ногу на возвышение, руками взялся за перила и встал вровень с ними. — Дядя, возьми мне сто грамм. Вот деньги.

Мужчины рассмеялись.

— Выпить захотелось? Молодец! — сказал один.

— Гони его, — сказал другой. — Щенки будут пить, еще не хватало.

— Пусть выпьет, — сказал первый. — Давай свои деньги. В праздник каждый имеет право. Обожди внизу.

Юра опустился на землю, колени сидящих на веранде были на уровне его глаз. Он видел, как первый мужчина подозвал официантку и попросил ее принести сто грамм и закусить на пять рублей; он ей сразу отдал деньги. Через две минуты, хмурясь и не поворачивая головы в сторону Юры, официантка поставила на стол граненый стаканчик и положила кусок белого хлеба с ломтиками окорока: она, без сомнения, знала, для кого это предназначается. Как только она отошла, мужчина передал под перилами Юре принесенное для него.

— Спасибо.

— Пей, мужик. Приобщайся. Только голову не теряй.

— Зря ты это, — сказал его приятель.

— Хороший человек должен пить. Мы пьем? Я, например, каждый день должен выпивать.

— А если он украл?

— Не, не похоже. По лицу видно, на свои пьет.

Они говорили, как будто Юра ничего не слышит. Он расслабился и успокоился, почувствовав себя не просто взрослым, но по-взрослому независимым и самостоятельным, таким же уверенным, как остальные взрослые. Рука его дрожала, и дрожал стаканчик толстого стекла; прозрачная жидкость пахла отвратительно. Он взял немного на язык, какая гадость! зажмурился, выплеснул в рот водку, запрокинув голову, и сразу проглотил, горло и пищевод ожгло, а потом ожгло под ложечкой. Юра, задыхаясь, широко открытым ртом стал хватать воздух и глотать слюну, чтобы избавиться от приступа тошноты. И чтобы заглушить неприятный вкус во рту, он откусил от бутерброда и начал поспешно жевать, но жирный окорок, да к тому же с белым хлебом, показался противен не менее, чем водка. Окорок был теплый, а вокруг было жарко, и вкус его вперемешку с вкусом водки породил в животе бурление: прошло минут пять или десять, прежде чем Юра мог увериться в том, что его не стошнит. К тому времени его начало развозить, и вместо независимости и самостоятельности на него напала болтливость. Виталий все так же молча следил за ним.

В трамвае они сели друг против друга. Юра взялся рукою за оконный крючок, он сидел по ходу движения, так он любил, и Виталий уступил ему.

— А ты бы еще смог выпить?

— А ты думал? — уверенно произнес Юра. — Я целую бутылку могу выпить. Я уже сколько раз выпивал. И ничего... Веришь мне? Этот Славец — дерьмо. Чего-нибудь попросит теперь у меня. Я его сейчас встречу, морду набью. Посмотришь. Закинул новый мяч под машину, обещал зашить, а теперь тянет. Нарочно закинул!.. Попросит... Мне бы его только встретить!.. Я ему!..

Юра потряс кулаком.

Когда проехали Преображенскую заставу, его окончательно развезло, он плохо стал различать предметы, мелькающие за окном, Виталия напротив, вдруг видел отчетливо кого-нибудь, и тут же изображение расплывалось — в голове у него сделалось тяжело и неясно, плечи, руки и ноги стали как налитые, и все тело против воли тянуло книзу; в шее и в затылке появилось неживое ощущение.

Они вышли на Черкизовском кругу. Юра шел, ничего не видя вокруг, ничего не соображая, размахивал руками и без конца говорил о Славце, ругая его.

Они прошли Гоголевскую, Лермонтовскую. Дошли до Крайней. Разум его отметил Светлану, Аллу, Эсера и Бобра, которые рассмеялись, увидя, как он раскачивается на ходу, встретились и другие люди, но все они мало интересовали его. Он хотел пройти мимо, надеясь на Просторной найти Славца.

— Вот дал Щегол, — сказали в один голос Бобер и Денис.

— Ф-фу, — с презрением сказала Светлана.

Их улыбки и слова не задерживались у него в памяти. Его взгляд сфокусировался на фигуре, идущей к ним из глубины квартала, он отчетливо различил Татарина. Страх, вызываемый раньше зловещим паукообразным Гриней и этим его приятелем, внезапно переродился у Юры в ненависть, в желание возмездия. Грини не было, и он пожалел о том, что не сможет отомстить им обоим, но и один Татарин, здоровый и плотный, опасный, держащийся всегда в тени, вызвал у него радостное чувство озлобления.

Татарин остановился. На спокойном лице его не было ни усмешки, ни интереса, он стоял и ни во что не собирался вмешиваться. Он был серьезен и сдержан. Юра приблизился к нему; вытянув шею вперед и прищурясь, как это делали блатные, он сказал:

— Татарин, я тебя терпеть не могу. Ты — дерьмо!.. — спокойно и без дрожи в голосе, с удовольствием сказал он. Секунду он видел Татарина, а то вдруг завесой застилало ему зрение — он успел рассмотреть, как удивление подняло брови Татарина, широко открылись его глаза.

Юра весело рассмеялся; он не боялся никакой опасности. Он почувствовал внутри себя такую смелость, такой задор, что будь перед ним сам Зуб, он бы не дрогнув двинул его по зубам.

— Фраер!.. — Татарин руками толкнул Юру от себя, и Юра полетел спиною на землю. — Вали отсюда!..

Татарин встал над ним, замахнулся ногой, но не ударил.

Юра быстро вскочил на ноги, его качнуло, но он выпрямился, Татарин в это время повернулся вполоборота, собираясь уйти. Юре было видно, что он не хочет ни во что ввязываться, он совсем был не страшен, Юра прыгнул вперед и кулаком ударил его по лицу и промахнулся, попал в плечо: Татарин вовремя уклонился от удара. Юра еще раз ударил — и тут у него посыпались искры из глаз, и он заметил, что опять лежит на земле. Он, не защищаясь, бросился на удар, он не хотел защищаться, хотел бить и бить, чтобы возместить былые обиды, детские обиды, теперь он был взрослый, и он хотел начать новую жизнь, свободную от преследований и унижений. Попал кулаком, промахнулся, снова попал, резкая боль в носу, в зубах, под ключицей, еще боль, еще пронизывала его нервы, а он не обращал на нее внимания, открытый шел вперед, не жалея себя, и сам бил, бил.

Он бил не переставая, несколько раз упал, ему было наплевать на испачканную одежду, плохо было то, что он слабо видел врага перед собой, и мешала слабость в руках, но в его затуманенном сознании укрепилось твердое решение: либо погибнуть, либо свалить врага. Он хотел свалить врага. Он падал и поднимался и шел вперед, не обращая внимания на удары.

Удар пришелся по левой стороне лба, рядом с виском, и он испытал не боль, а полный переворот мозгов, на несколько секунд сознание отключилось, вялое тело, руки и ноги, поникнув, распласталось на земле, и вместе с ненавистью он почувствовал нежность к Татарину. Тот не трогал его больше. Это было непонятное чувство: может быть, мелькнуло у него в голове, это оттого, что Татарин не издевался надо мной, дрался по-честному.

Он сел, хотел оттолкнуться рукой от земли и попал во что-то мокрое. Он посмотрел с удивлением на лужу рядом с собой; он сидел на другой стороне Халтуринской, возле колонки, Татарин стоял в нескольких шагах, и на его лице не было злобы, скорее — растерянность и удивление, а может быть, даже обида. Юра улыбнулся, он все еще был пьян и плохо управлял собой.

— Татарин, мир?.. Я тебя уважаю. Если ты меня уважаешь — мир. Согласен?

— Иди ты!.. — беззлобно сказал Татарин, повернулся и пошел от него.

— Давай руку, — сказал Славец, — вставай. Пойдем ко мне. Тамаркина мать тебя видела, она почесала к тебе. Сейчас твои примчатся.

— Ну, да? Смываемся, Славец. Только не бросай меня.

— Пошли кругом, через Энергетическую.

Юра взял его под руку и слегка качаясь пошел рядом с ним следом за Татарином по Крайней. Они обогнали Татарина, тот отвернулся и не посмотрел на них.

— Стой, Славец. Вот... — Он полез в карман и, достав кусок шоколада, разломил его пополам. — Я хочу вас угостить. Татарин, бери. Бери.

Серебряная бумажка плавно приземлилась.

Славец взял свою долю и сразу же откусил.

Юра стоял с протянутой рукой; на лице Татарина была презрительная усмешка, он не пошевелился. Но когда Юра вложил ему в руку шоколад, он принял его. Юра от радости готов был поцеловаться с ним.

— Шоколад рубаете? — Татарин удивленно улыбался, поднял руку и с интересом поглядел на лакомство, а потом осторожно откусил.

— Ты меня уважаешь? — спросил Юра. — Я, знаешь, для тебя... Я для тебя что хочешь могу. Приходи ко мне телевизор смотреть, Запросто приходи. Футбол приходи смотреть. Хочешь?.. — Он положил ему руку на плечо. — Давай обнимемся.

Татарин рассмеялся добродушно и подвинулся назад, сбросив Юрину руку с своего плеча.

— Ничего жратва. — Он причмокнул и еще кусочек положил себе в рот. — Если будет: тащи сколько будет... Только гляди, когда поддашь в другой раз, — чеши домой. Прямо домой, понял? Чтоб на анализы после не тратиться. Понял?

— Ты меня не понял, — сказал Юра.

— Главное, ты меня пойми.

— Эх, ты... А я для тебя...

— Пойдем, Щегол. — Славец потянул его за рукав.

— Мир?.. Скажи, Татарин, мир?..

— Иди, иди. Мир. Тащи его, — сказал он Славцу. — Башку ему под колонкой облей.

Он улыбался добродушно. Юра с спокойной душой дал увести себя. Славец привел его к себе в сад, прогнал собаку, они сели в тени под деревом; Славец притащил охапку сладких, сочных груш, Юра ел с наслаждением, утоляя аппетит и жажду и удивляясь предупредительности и доброте Славца, они непонятно почему перестали казаться ему неуместными. Он огляделся вокруг проясненными глазами, до чего же хорошо во дворе у Славца, подумал он, прохладно, тихо, яблоки висят на ветках, никто не вытоптал траву, не поломал деревья, а вдоль забора малина и кусты крыжовника держат полным-полно ягод, подходи — не хочу, вот так жизнь. Не то что у меня — проходной двор, ни колючей проволоки на заборе и калитка-то толком не запирается...

Ему захотелось в будущем жить в собственном домике, в саду, чтобы собака охраняла сад от ворюг и жил бы с ним какой-нибудь родственник, здоровый и могучий, как Михаил, брат Славца, тогда и без собаки любой ворюга десять раз подумает, прежде чем приблизиться к двору, а если приблизится — повернет обратно, залезть не посмеет. «Я бы мог вскопать клумбу и посадить анютины глазки, бархатно-синие, самые любимые, георгины, золотые шары и по кругу остро пахнущие настурции; а под ветки яблонь я бы ставил подпорки, и все деревья были бы усыпаны зрелыми большими яблоками. Фантастика. Мечта идиота».

— Вот она покрышка. Давай сейчас ее и зашьем. Будет как новый мяч, ты не думай, Щегол. Даже мы с тобой не заметим, что тут была дырка. — Славец сел рядом. Юра смотрел, как он ловко работает иголкой, помогая шилом себе. — Вывернуть бы ее потом, чтоб не порвать, — и порядок. Здорово ты на Татарина полез, никогда я не думал, что ты можешь полезть на Татарина...

— Тамаркина мать расскажет моим, что я был пьяный?

— А ты не признавайся. Скажи, подрался просто.

— Она же видела.

— Ну, и что? Мало ли чего она видела. Скажешь, Татарин надрался на тебя; ты невиноватый. Мало ли какой осел надерется. Сейчас-то ты как? Протрезвел?

— Почти да. Немного в голове... Но это он мне по виску попал. Мог убить.

— Ну, и всё. Не признавайся ни в какую, дурак будешь... Ты в Сокольниках пил?

— Ага.

— Много выпил?

— Да... в общем...

— Я еще ни разу такой пьяный не был. Не дают. Как праздник — бабка только зырит, что я пью. Нальют кагора рюмку, жмоты, а Мишка, собака, ни разу в свою компанию не взял. Ничего, я вырасту — я так налижусь!.. от души. Пускай тогда бабка сунется. Наподдаюсь почище Мишки. Ему можно. В армию не взяли, он шоферюгой заруливает... Вот Клепе тоже можно. И Гончару тоже. А тут хоть сдохни!..

— Ничего, Славец. Мы вместе поддадим.

— Где гроши взять?

— Я достану.

— На камеру вон и то нет.

— На камеру пару рублей я дам.

— Ну, железно, тогда будет мяч.

— Железно! — весело и уверенно повторил Юра.

— Если кто его под колесо зафутболит — я пасть порву!.. Новый тогда купит нам. Видел, какая? — Славец показал починенную покрышку. — Здесь вот чего-то... но ничего. Почти не видно.

— Железно! — повторил Юра.

дальше >>

________________________________________________________

©  Роман Литван 1989―2001 и 2004

Разрешена перепечатка текстов для некоммерческих целей

и с обязательной ссылкой на автора.

Rambler's
      Top100